Равно нулю

Акутагава прибыл спустя минут пять, чутка запыхавшийся, но с твёрдым и уверенным взглядом. Дазай улыбнулся уголком губ. — Как твоя рука, Акутагава-кун? — Голос сочился наигранной теплотой и заботой. Рюноске едва заметно поджал голову в плечи, но в следующую секунду собрался, выпрямился и ровно выдал: — Всё в порядке, Дазай-сан. Я готов выполнить любой Ваш приказ. — Отлично, — хлопнул в ладоши Дазай и поманил ученика к себе здоровой рукой, плавно взмахнув ею. — У тебя новое задание, Акутагава-кун. Наведайся в Сурибачи и собери любую информацию, которую отыщешь об одарённом целителе — его дело найдёшь у меня в кабинете. Ключи в кармане плаща, заодно принеси мой ноутбук. — Но как же, Дазай-сан? Без Вас в Ваш кабинет… Едва сдержавшись от того, чтобы закатить глаза и выговорить нерасторопность ученика, Дазай выдал голосом, полным скрытой угрозы: — Акутагава-кун, ещё одно слово не по делу, и я не буду к тебе столь лоялен. Не трать моё время. Рюноске резко выпрямился, вытянув руки по швам, и в повиновении склонил голову, уперевшись взглядом в ботинки. Он молча дожидался следующих слов Дазая: — Можешь идти. И сделай всё тихо, не привлекай излишнее внимание. Акутагава кивнул и, вытянув ключи из плаща наставника, тут же ретировался. Через пятнадцать минут ключи были на прежнем месте, а Рюноске, уже изучив немногочисленную информацию, взял небольшой отряд и выдвинулся на операцию. Дазай решил начать своё собственное расследование, посвящённое его убийце. Доверять Акутагаве информацию о Короле Дазай намерен не был, а вот поиски целителя затягивать не стоило, потому и привлёк того к делу. Может, научится чему. Сам же он, положив ноут сбоку от себя, принялся рыться по всем базам данных, которые были ему доступны. Мори не знал, что его возможности гораздо шире, чем те, что предоставляла мафия, а Дазай мог быть неразговорчивым, когда это было нужно. Спустя сутки он боролся с острой, почти режущей необходимостью закурить, которая извивалась в мозгу подобно змее. А причина тому заключалась в том, что о Короле он узнал буквально… ничего. Ни заказчики, ни убитые, ни связи. Он казался духом или призраком, который действовал из потустороннего мира. С другой стороны, отсутствие информации — тоже информация. Вероятно, его заказывают лишь важные шишки, действующие в правовом поле, а оттого имеющие большие возможности, чем у Дазая. Ещё одна проблема заключалась в том, что он работал по всему миру. Хотя, казалось, должно быть наоборот: было бы легче найти рейс, где существовал один пустой пассажирский паспортный скан, например. Но вот незадача: это также означало, что он не допустит такой глупый промах, так как часто летает за границу, а значит, подсуетился и здесь. Дазай не мог утверждать, но, судя по отсутствию акцента, Король был японцем, но с необычным цветом глаз. Оружие теперь ему ни о чём не говорило, ведь ассасин просто мог приобрести его в другой стране. Был ещё один факт, который плодов также не принёс: разговоры о Короле в криминальном мире возникли ровно пять лет назад — Дазай уже был в мафии под руководством Мори, но в те времена не обратил на них должного внимания. Мало ли ассасинов в мире? Что эта информация могла дать? Кроме того, что Король стал известен таковым в возрасте шестнадцати лет, — ничего. Он явно начал убивать раньше, когда был менее опытен и мог наследить, но восстановить связь уже было невозможно. Что будет Королю за то, что он не убил Дазая? Ничего хорошего. И в Йокогаме ли он вообще? Также без ответа оставался вопрос о том, кто именно заказал его смерть. Тот факт, что из всех наёмников выбрали Короля, конечно, льстил, но Дазай в этот раз не мог насладиться этим. От Короля однозначно ждали стопроцентный результат, а тут Дазай в относительно добром здравии и ещё более относительно трезвом рассудке начал охоту за своим убийцей… Едва ли это не прибавит проблем Королю. Дазаю даже как-то стыдно стало. Ну почему он сам не напоролся на кинжал прекрасного ассасина, а вдруг решил поиграть с ним? Лучше бы тогда же и сбросился с крыши, а не дурью маялся… Теперь-то уж точно придётся найти Его Величество, чтобы тот сделал то, что от него требуется. В один из последующих дней Дазай устало прикрыл рукой глаза. Отчёты Акутагавы были неизменными — также ничего. Дазай задавался вопросом, как Мори вообще узнал о целителе, если Акутагава уже столько времени ничего не нарыл. На пятый день пребывания в лазарете Рюноске вновь зашёл в палату, поклонившись и приветствуя, как всегда делал, и застал наставника не в лучшем расположении духа. Однако считывать эмоции для него всегда было слишком проблематичным, а потому он, поджав губы, не знал, стоит ли сейчас удалиться подальше от этого места или всё же выложить не совсем радостную весть на стол. Под пристальным взглядом наконец обратившего на него внимание наставника Акутагава выбрал второй вариант. Как оказалось, целитель не был одиночкой, и если и применял способность, то не бросаясь на глаза. Противоречивым было то, что он каким-то боком связан с «Овцами» — бандой в Сурибачи. Разум, изголодавшийся по информации, воспринял её радушно, и Дазай не мог заглушить жуткую улыбку на своём лице. Он отпустил Акутагаву и поднялся на ноги, стараясь особо не тревожить ранение, что не особо удавалось, и кое-как переодел больничное одеяние. Врачи изначально, как всегда, были намерены едва ли не силком затащить его обратно в палату, но Дазай мог быть крайне убедительным, когда хотел. Конечно, в своём стиле, но какая разница. Он покинул штаб, нашёл кинжал и вновь запрятал его в тканях одежды. В голове вырисовывалась интересная картина дальнейших действий, которая больше походила на хаос мазков разных оттенков. В периоды, когда Дазай запутывался в своих бесконечных мыслях, он выбрасывал пар в пыточных, но отчего-то именно сегодня он предпочёл мучиться ими самостоятельно. Идеи и думы походили больше на тараканов, что заполонили его голову и всё продолжали размножаться. Дазай понимал, что когда-нибудь им не хватит места, но ничего не мог с собой сделать. Проследив за пролетающей над головой птицей, он сжал челюсти и тенью двинулся в переулок. Сейчас он больше походил на мрак, что не желал показаться на глаза простых людей, предпочитая бросать их в дрожь, пёрышком проводя ледяной ладонью по оголённой спине и легко обдувать теплом шею. Спустя несколько десятков минут Дазай, запыхавшись, оказался у старой пятиэтажки. Прислонившись к стене у подъезда, вновь находясь в тени, он выравнивал дыхание. Давно Дазай не устраивал столь длинные прогулки. Несмотря на то, что лёгкие полыхали огнём, желание закурить всё ещё неустанно точило разум. Однако в руки сигарету он так и не взял. Сегодня был один из тех дней, когда Дазай делал всё наперекор своим желаниям. Это возвращало его в реальность и помогало понять, что он ещё жив. Район, в котором он находился, так же относился к порту, но мафия здесь редко была из-за въевшейся в улицы скуки. Нос забивался дорожной пылью, а мозг изводился тишиной, что так его травила. И это было единственное место, куда Дазай желал возвращаться. Единственное место, которому был благодарен. Ночь захватила город в тиски, а Дазай всё стоял у подъезда, словно ожидал, когда глаза привыкнут к небольшой темноте. Когда мигающий доселе фонарь наконец изжил себя и потух, погружая улицу в беспросветную тьму, он отлип от стены, кирпичная кладка которой уже, казалось, въелась в его спину, и поднялся по ступеням на первый этаж. Нужная квартира находилась выше, потому Дазай даже не стал задерживаться. Вот и та самая дверь, которую он ни с какой другой не спутает. Дверь открыта, потому что закрывать её хозяину нет никакого смысла. Воздух в квартире пах старыми книгами, пылью и тишиной — той особой, густой тишиной, которая возникает там, где живут в одиночестве. Дазай стоял на пороге, не решаясь сделать первый шаг внутрь, словно боялся нарушить хрупкий порядок этого пространства. Он был здесь так много раз, но до сих пор, как в первый, впадал в ступор. — Входи, — голос Оды донёсся из глубины комнаты, спокойный и ровный, как всегда. — Сними обувь, если не собираешься исчезать, как обычно. Дазай усмехнулся, наклонился, чтобы расшнуровать туфли, и поставил их аккуратно рядом с парой потрёпанных ботинок Оды. Контраст был почти комичным: лакированная кожа против выгоревшего кожзама, к которому Ода питал неясную Дазаю любовь. Комната, в которую он прошёл, была такой, какой Дазай её помнил: минималистичной до аскетизма. Диван, стол, стопка книг на полу у стены, которую Дазай сам натаскал другу. Никаких фотографий, никаких безделушек. Только на подоконнике стояла невзрачная керамическая кружка с отколотой ручкой — возможно, единственная вещь, которую Ода привёз из прошлой жизни. Ода сидел за столом, перед ним лежала открытая тетрадь и дешёвая шариковая ручка. Даже сейчас, после всего, он пытался писать. — Чай? — спросил Ода, не поднимая глаз. — С печеньем? — ухмыльнулся Дазай, проходя вглубь комнаты и останавливаясь у окна. За ним раскинулся ночной город. Когда-то Дазай, будучи ребёнком, выходил ночью на улицу, чтобы увидеть светлячков. Он помнил, как ловил их и несколько минут мог видеть, как на его глазах исчезает жизнь. Со временем светлячки исчезли, а воспоминания, к сожалению, остались. — С тем, что есть. Сахар кончился. — Идеально. Как раз под настроение. Ода встал, прошёл на крохотную кухню, и вскоре донёсся звук кипящего чайника. Дазай наблюдал за частью его спины, что была видна, за медленными, точными движениями. В этой простоте была какая-то невыносимая для него нормальность. Он чувствовал себя космонавтом, на мгновение сошедшим на чужую планету с пригодной для дыхания атмосферой, и теперь каждым клеточным уровнем осознающим, что ему пора обратно в скафандр и вакуум. Он подошёл к стопке книг, взял первую попавшуюся — старый детектив, у которого корешок был переклеен скотчем. Его пронзила мысль, что эту книгу он Оде не приносил. — «Попытка к бегству», — прочитал он вслух название. — Как многообещающе. — Возьми, если хочешь, — сказал Ода, возвращаясь с двумя дымящимися кружками. — Но предупреждаю: концовка предсказуема даже для меня. — Все концовки предсказуемы, Одасаку. Весь интерес — в пути. А путь, как правило, сводится к серии более или менее удачных ошибок. — Твоя любимая тема. Ода поставил кружку перед Дазаем и сел напротив. Чай был крепким, почти горьким. Минуту они сидели молча, слушая, как за окном молчит город. Дазай обхватил кружку ладонями, ощущая жар через тонкую керамику. Физические ощущения всегда подобны якорю в реальности. — Ты исчез, — наконец произнёс Ода. Дазай не услышал в голосе друга упрёка, но всё равно дёрнулся как от удара. — Я бы назвал это тактическим затишьем. — Две недели твоего «тактического затишья». Даже Мори нервничал. Это о чём-то да говорит, тебе ли не знать. Дазай поднял глаза на него. Ода смотрел прямо, без привычки отводить взгляд. В его глазах не было ни страха, ни осуждения — только усталое понимание. — Он думал, меня убили? — спросил Дазай с фальшивым интересом. — Он думал, что ты наконец нашёл достаточно высокий мост. Или глубокую реку. Или яд, который наконец сработает против твоего живучего организма. Дазай хмыкнул, продолжая эту попытку не замечать реального положения вещей. Ода видел мир иначе и не понимал, что люди, его окружающие, не сохранили в себе свет, что теплится в каждом ещё с детства. Иногда его вера в доброту Дазая сильно раздражала, но не в этот раз. — Разочарую его. Мосты скучны, реки грязны, а яды… не оправдывают ожиданий. Ода тихо вздохнул, так что если бы Дазай не видел, как поднимается его грудная клетка, то и не понял бы. — Ты снова ранил себя, — сказал Ода, и его взгляд на секунду скользнул по запястью Дазая, туго перетянутому свежим, безупречно белым бинтом под рукавом. Идиотская попытка скрыть то, что Ода заметил сразу. Дазай медленно поставил кружку на стол. — Это был своего рода эксперимент. Проверка болевого порога. — Сделаю вид, что поверил тебе, — мягко сказал Ода. Тишина повисла плотной завесой, леденя воздух. Дазай чувствовал, как подскальзывается на этом льду. Оде иногда удавалось читать его как открытую книгу, и это было одновременно невыносимо и… так спокойно. Ода сидел за столом, пальцы свободной от чашки руки лежали на столе и нервно отстукивали дробь. Он наблюдал за Дазаем уже минут десять, с того момента, как тот отчего-то замолчал. Когда Дазай молчал, кричали те, кто его окружает. Странно, что Ода не боялся. — В твоём молчании сегодня больше слов, чем обычно, — наконец сказал мужчина, откинувшись на спинку стула. — И все они кричат о том, что ты идёшь на что-то глупое. Дазай не глянул на него, следя за чаинкой, что плавала в чае по одному только ей известному пути, но всё равно натыкалась на стенки кружки. В этом он находил отголоски тоски и, поджав губы, нахмурился. Его отражение в тёмной жидкости было призрачным, почти прозрачным. — А ты всё ещё веришь, что я способен на что-то, кроме глупостей, Одасаку? — голос его звучал устало, без привычной театральности. — Я ведь мастер саморазрушительных решений. Это моя вторая натура после скуки. Ода встал и подошёл к окну, поменявшись с Дазаем местами. До него достукалось слабое стукание о подоконник, и он с удивлением для себя понял, что пошёл дождь. Отчего-то захотелось ринуться на улицу. — Я верю, что ты способен на правильный поступок, — сказал Ода, следя, как редкие полосы воды вырисовываются на стекле. — Даже если сам ты в это не веришь. Дазай наконец оторвался от чаинки и посмотрел на Оду. В его карих, почти чёрных в мраке комнаты глазах промелькнуло что-то неуловимое и столь непривычное, что, обернись Ода, наверняка замер каменным изваянием — обречённость. — Правильный поступок… — он произнёс это так, будто пробовал слова на вкус и находил их горькими. — Ты знаешь, что самое смешное в правильности, Одасаку? Что чаще всего это иллюзия. Ты думаешь, что-то даёт смысл, а на самом деле просто падаешь в ту пропасть, которую сам же и выкопал. Ода склонил голову и взял кружку со стола, делая крупный глоток. Его взгляд был прямым и спокойным, как всегда. Но в этой непоколебимости была сила, от которой Дазаю иногда хотелось спрятаться. — Ты и не сказал мне, — напомнил Ода. — Куда ты идёшь? Дазай приподнял уголок губ. Улыбка получилась кривой и такой безжизненной, что хотелось удавиться. — Охотиться на призрак, — сказал он, отводя наконец твёрдый взгляд, зная, что людям он обычно не нравится. — На того, кто, кажется, умеет исчезать лучше меня. Ода медленно кивнул, как будто что-то понял. Он не спрашивал подробностей. Он знал Дазая достаточно, чтобы понимать: если тот не говорит, значит, причины серьёзны. Или слишком опасны. — Этот «призрак»… он связан с тем, почему Мори ищет тебя уже две недели? — спросил Ода тихо. Дазай замер на секунду, потом рассмеялся коротко и сухо. — Какие глупости, Одасаку! Конечно, нет. Это только моя игра. Ода отпил чай, смотрел на Дазая поверх стакана. — А в этой твоей игре есть место для меня? Или ты снова решил, что лучше играть одному? Дазай закрыл глаза. Перед ним всплывали образы: голубые глаза за маской, лезвие у горла, падение с девяти этажей в пустоту. Он почувствовал призрачную боль в животе, там, где шрам ещё не зажил. — Есть вещи, которые нельзя делить, Одасаку, — сказал он, открывая глаза. В них снова была привычная пустота, но теперь она казалась защитным панцирем. — Особенно если они могут тебя убить. А этот «призрак» убивает. Притом без колебаний и сожалений. Против таких нет и шанса. Ода не дрогнул. Но его пальцы слегка сжали стакан. — И что, ты думаешь, если ты умрёшь где-то в одиночестве, пытаясь разобраться с ним, мне будет легче? — голос Оды оставался ровным, но в нём впервые за вечер прозвучала сталь. — Ты спас мне жизнь, Дазай. Не для того, чтобы я потом читал в отчётах мафии, как тебя нашли в канаве с перерезанным горлом. — Может, это было бы к лучшему, — почти шёпотом сказал Дазай. — Ты бы наконец написал свой роман без моей больной головы. Ода резко встал, так что уже видавший жизнь стол скрипнул. Он подошёл к Дазаю, остановился перед ним, заслонив тусклый свет лампы. Его фигура в простой рубашке и брюках вдруг показалась огромной. — Слушай меня, — сказал Ода, и в его голосе не было ни гнева, ни жалости. Была только непреложная, каменная правда. — Ты не болен, ты просто человек, который пытается убедить себя, что его смерть ничего не изменит, но это не так. По крайней мере, для меня. Потому что в этом безумном городе, в этой игре мафии и способностей, ты — единственное, что напоминает мне, что не всё безнадёжно. Дазай смотрел на него снизу вверх. Он видел усталые морщины у глаз Оды, следы бессонных ночей, пятно от чернил на рукаве. Видел простую, человеческую усталость и вдруг понял, что завидовал этой усталости. Потому что она была живой. А его собственная — мёртвой. — Я не хочу, чтобы ты стал ещё одним призраком в моей голове, Одасаку, — выдохнул Дазай. Голос его дрогнул, и он тут же возненавидел эту слабость. — Ты уже там, понимаешь? В каждом расчёте, в каждой схеме. Ода опустил руку ему на плечо. Прикосновение было тёплым, тяжёлым и до боли настоящим. Дазай умолк. Он смотрел на Оду, на его спокойное, непоколебимое лицо и вдруг осознал, что Ода не просит подробностей, не просит идти с ним, а просто напоминает, что где-то есть точка отсчёта — место, куда можно вернуться, даже если не хочешь. — Я не могу рассказать тебе всего, — наконец произнёс Дазай, отводя взгляд. — Не потому что не доверяю, а потому что чем меньше ты знаешь, тем дальше ты от этой игры. — Я и так в игре, Дазай, — тихо ответил Ода. — С того момента, как ты спас меня. Так что делай что должен. Охоться на своего призрака. Дазай слабо улыбнулся. — Это благословение? Пихнув его локтем, Ода покачал головой, тихо посмеиваясь. Дазай встал, направляясь к двери. — Иди. Играй в свою последнюю игру. Но помни, — Ода сделал паузу, — я буду здесь. И этот чай, кстати, тоже. Дазай смотрел на него, на эту простую, несгибаемую фигуру в полутьме комнаты. И вдруг понял, что Ода не просит его остаться. Он понимает, что ему нужно уйти. — Я ненавижу, когда ты говоришь такие вещи, Одасаку, — сказал Дазай, поправляя плащ. Голос его снова обрёл твёрдость, слитую с привычной и почти обычной лёгкостью. — Ты портишь весь драматизм моего ухода. — Вот и отлично, — Ода повернулся к своим бумагам, будто разговор исчерпан. — Может, тогда передумаешь и останешься. Дазай засмеялся — на этот раз почти искренне. — Пообещай мне одно, Одасаку. — Что именно? — Не ищи меня. Если я не вернусь через неделю — значит, уравнение решилось. В ту или другую сторону, это уже не важно. Потом повернулся и вышел, не оглядываясь. Ода остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Остатки чая в его кружке постепенно остывали. А на улице Дазай уже шёл быстрее, плащ развевался за ним как чёрное знамя. В кармане его пальцы сжимали рукоять чужого кинжала. Он не оглядывался на окно Оды, но знал — оно тускло светилось. Тёплым, жёлтым светом в холодной ночи. Вот она — правда. И теперь, с этой правдой внутри, он шёл навстречу самой непредсказуемой переменной в своей жизни. Уравнение не решалось, а только усложнялось. И впервые за последнее время это не вводило его в ступор. Это заводило.