Что-то не так с Розановым

Luna – Дельфины

Бостон, конец 2016

– Розанов, мать твою. Отвечай, мудила, какого черта с тобой происходит? Они часто общались с Марло примерно в таких формулировках: в мужской дружбе оскорбления часто свидетельствуют о небезразличии, доверии и какой-то особой связи, при которой уважение от такой риторики не только не рушится, а, напротив, крепнет. Сейчас же у Марло был совсем другой тон: серьезность его вопроса подчеркивало то, что он обращался к Илье не “Роз”, как он часто делал, а по полной фамилии. – Отъебись от меня. – Нет, нихера, пока ты мне не скажешь, что с тобой, я никуда… Он неуклюже, насколько мог это сделать отекшей ладонью в огромной хоккейной перчатке, схватил Илью за плечо, но тот резким движением скинул его руку и перебил на полуслове: – Отъебись, я сказал. У Марло дрогнула верхняя губа, это было заметно даже под тенью визора на его шлеме. Они смотрели друг другу в глаза – зрачки у Клиффа так расширились от злости и адреналина, что практически слились с карими радужками, и глядели в ледяные глаза Розанова. Ни один из них не моргал. Из всего состава Бостон Рейдерс Клифф был, пожалуй, единственным, кто мог бы превзойти Илью по физической силе и с легкостью набить ему морду, и явно намеревался сделать это прямо сейчас. Возможно, это было бы для Ильи даже полезно – в последние пару недель он вел себя, как законченная оскотинившаяся истеричка. Срывался прямо на тренировках от малейшей критики тренера, хотя в их нелегком деле быть тонкокожим и несдержанно реагировать на претензии менеджмента (честно сказать, менеджеры редко стеснялись в выражениях, им вообще была не свойственна деликатность и вежливость, если их подопечные делали что-то не так) – тождественно тому, чтобы поставить под угрозу свой годовой бонус и вообще возможность состоять в команде такого уровня, и никто не посмотрит на все твои выигранные кубки, награды на престижных спортивных премиях и славу среди фанатов. Склонность Ильи работать сквозь кровь и пот, в которой он всегда находил спасение, переживая тяжелые времена, дала сбой: он ошибался в маневрах и ходах, которые раньше выполнял на автоматизме, даже не задумываясь, мазал мимо ворот с неприлично малого расстояния, когда не забить шайбу было сложнее, чем отправить ее прямиком в сетку между ног вратаря, и, будучи почти до слез раздосадованным от очередного промаха, швырял клюшку на лёд. Тренерский состав пока смотрел на него с подозрением – видимо, им было даже любопытно, как низко он может скатиться. Марли из всей команды к Розанову был ближе всех и, следовательно, получал от Ильи сильнее остальных. И обиднее. – Вы, оба, – в проходе между ледовой ареной и коридором, ведущим к раздевалкам, показалась фигура тренера, – что замерли? Пиздуйте в раздевалку. Клифф удалился первым, проводив Розанова недобрым взглядом. Через несколько секунд за ним последовал и Илья, глядя в пол на лезвия своих коньков. В раздевалке их ждет тренер и вряд ли он скажет, какие они молодцы, как здорово провели тренировку перед очередной игрой с Монреалем и последней в этом году. Экватор сезона, Илья уже проигрывал Холландеру по заработанным очкам, и для Рейдерс это могло обернуться необратимой потерей лидерства во второй половине сезона. На удивление, тренер не свирепствовал – начертил на флипчарте ориентиры для расположения членов команды на льду в начале следующей игры, в очередной раз объяснил тактику и ушел, чтобы ребята переоделись. – Розанов, задержись. Он сидел за столом в своем кабинете и даже взгляда не бросил на Илью, пока тот не зашел и не закрыл за собой дверь. – Сейчас послушай меня молча и потом хорошо подумай, что я тебе сказал. Понятия не имею, что с тобой стряслось, и меня это не волнует. Но если ты не возьмешь себя в руки, я выкину тебя сначала с позиции капитана, а потом – из команды. Ты не единственный талантливый хоккеист в Штатах, уж поверь мне. Отрезвляюще. Эти слова были похоже на то, что частенько говорил ему отец, который сейчас с трудом произносил его имя, путал Илью с Алексеем, называл их обоих именами давних сослуживцев, с кем работал в молодости. Как бы то ни было, Илью эти слова немного привели в чувство и напомнили ему, где, на самом деле, его место. – Я понял. – Свободен. В целом, может, это и не такой уж херовый вариант – вылететь из команды? Будет немного стыдно, наверное, по крайней мере, первое время. Спортивные журналисты будут строчить разгромные статьи и песочить его в самых мерзких и провокационных формулировках – ну и что? Будто в первый раз. Цунами из помоев рано или поздно сойдет на нет, и про него забудут. Вместо капитана точно назначат Марло, и Илья будет рад за него – тот почему-то всегда считал, что ему эта роль не по зубам, сам же Илья был уверен в обратном. Прибеднялся, наверное. Он будет лучшим капитаном, чем сам Розанов. Возможно, из-за существенной разницы в менталитетах Илья толком так и не смог сблизиться с членами Рейдерс, и чтобы заслужить хоть какое-то уважение и авторитет, приходилось долгие месяцы рвать себе жопу, как минимум, до первого кубка Стэнли в 2014. Марло с таким не столкнется, это точно. А что потом? Самым очевидным и логичным решением было бы вернуться в Россию и больше не корить себя за то, что он не может быть там. Это не поможет отцу поправиться, но Илья хотя бы перестанет чувствовать себя настолько дерьмовым сыном. Жениться на Свете, наконец, и просто дальше жить. Перекатывая колючие мысли из одной половины головы в другую, он дошел до своей машины на подземной парковке. Обычно, если они выходили с тренировки в разное время, Марли ждал его там – тот часто приезжал на такси, а Розанов подбрасывал его до дома, жили они в одной стороне города, было по пути. Но Клиффа не было. Обиделся, что ли, подумал Илья и уже по выработанной до неосознанного уровня привычке зашел в список входящих сообщений. То, чего ждал, он не увидел. Нести этот груз одному было действительно тяжело. Если про отца он мог хотя бы изредка, буквально в двух словах, насколько ему позволяла его гордыня, поговорить со Светой, то про разрыв с Шейном он не имел права сказать ни единой душе на этой планете. Интересно, может ли он назвать Шейна своим бывшим? Вряд ли. У них же не было ничего серьезного. Но было бы даже забавно его так назвать. Только представьте, твой бывший – сам, мать его, Шейн Холландер. Ничего серьезного не было, это правда. Все было настолько несерьезно, что Илья уже забыл, каково это – проснуться не в то что в хорошем, хотя бы нормальном, ровном настроении. Только открыв глаза утром, он заходил в Инстаграм Роуз Лэндри и видел там свежие фотографии с вечеринки, где она была, разумеется, с Шейном. Бодрит лучше самого наваристого кофе. Шейн же ничего такого не публиковал, это было странно, но на всех этих снимках был отмечен его профиль – значит, он запрос на отметку на фото все-таки принял. Следовательно, не шифровался. Это было достаточно громкое и однозначное признание. Биография Роуз была изучена вдоль и поперек, едва ли не на том же уровне, как Илья знал биографию Шейна, а некоторые выдержки из неё помнил наизусть. Писали, что в юности перевстречалась чуть ли не с дюжиной разных парней из школы актерского мастерства, в которой училась, но последние несколько лет, до встречи с Шейном, была одна. Её также подозревали в романе с коллегой по съемочной площадке, но слух этот быстро развеяли. Зацепиться было не за что: не было ни единого намека на то, что у них всё не взаправду. Кто вообще выкладывает в интернет фотки себя с человеком, с которым всего-то пару раз перепихнулся? Это равноценно тому, если бы Илья выкладывал по фотографии с каждой девушкой, с которой переспал. В его профиле в таком случае можно было бы собрать целую доску почета. Сегодня Роуз ничего не выкладывала, Шейн тоже. Менеджмент Метрос, которые периодически постили командные фото – и на них можно было рассмотреть Шейна – тоже ничего не публиковали. Илья блуждал по профилям в Инстаграме и Твиттере, обновлял сайт Метрос, раз за разом, не в силах остановиться, бросить телефон на пустое пассажирское сиденье и, наконец, поехать домой. Не было ничего, только пустота. Он увидит Шейна на игре в Монреале через несколько дней. Их поставят центровать друг друга, они посмотрят друг другу в глаза – может быть, а может и нет. Когда они только познакомились, Шейн имел привычку в начале игры смотреть в лед, прямо на шайбу, чтобы тело мгновенно отреагировало на движение чужой клюшки. Скорее всего, в этот раз он сделает так же. Илья вжал подошву в педаль газа, и его черная спортивная Ауди, взревев и скрипя шинами о гладкий бетонный пол, резво сорвалась с места.

***

Думай позитивно. Закрывается одна дверь, открывается другая. Кто-то видит проблемы, кто-то видит возможности. Илья, может, хотел бы так думать, но эти утверждения казались ему такими до пошлого банальными, что аж подташнивало. Просто отпускать он не умел – к его 25 годам еще не выработался такой навык. Точнее, не совсем так: он мог с легкостью вертеть на собственном члене весь мир и даже не задумываться о каких-то суетных проблемах, которые для других означали бы конец света, но когда дело доходило до того, к чему он неравнодушен (а список таких вещей был настолько коротким, что можно было посчитать их по пальцам одной руки), рушилось абсолютно все. Сиюминутно, с таким грохотом, как от взрыва боеголовки, зарядившей по нефтяному заводу. Это ослепляло, оглушало, превращало Илью в совершенно беспомощное ничтожество. Таким он ощущал и называл самого себя где-то внутри его собственной головы, на людях же старался держать лицо и, в целом, с этой задачей недурно справлялся – тому поспособствовали, в том числе, спокойные и весьма доходчивые слова тренера. За этот угрожающий его карьере тезис можно было ухватиться, чтобы как-то удержаться и не улететь в пропасть: там, внизу, его никто не ждет и даже не будет искать. Вся эта двойственность, разлом и вечный конфликт внутреннего и внешнего сильно выматывали. Заглядывая в эту невидимую, но физически осязаемую трещину, рассекающую его грудь пополам, он задумывался, что, в целом, никогда в жизни не чувствовал лишь одно какое-то чувство. Всегда было сразу несколько. Илья будто всегда жил на два настроения, два лица, совсем друг на друга непохожих. Ему могло быть весело, но при этом он ощущал и тоску, как бы фоном, по умолчанию; он мог быть спокоен, но внутри все равно злился, хоть и убеждал себя, что ему на все на этом свете искренне наплевать – и в эту иллюзию он свято верил. В этом не было противоречия, у каждого из настроений были одинаковые права и одинаковая сила. И только сейчас, глядя в темный экран телефона, он понял, что, наконец-то, чувствует что-то одно. Одно единственное ощущение, которое его буквально поглощало. Он понял, что безумно от всего этого устал, и с этим нужно было заканчивать. Пошел ты к черту, Холландер. Так он впервые установил Тиндер. Пришлось залить в профиль левые фотки, которые он сохранил в виде скриншотов: зашел в список своих подписчиков в инстаграме, несколько раз проскроллил его и остановился на рандомном парне – этот процесс походил на то, как белый шарик прыгает по красно-черным клеткам рулетки в казино, чтобы в итоге выбрать одну из 38 ячеек. Но куш Илья все-таки сорвал: этим подписчиком оказался какой-то достаточно симпатичный фитнес-тренер. Одним главным требованием к кандидату для воровства фотографий было то, чтобы он выглядел хотя бы чуть менее привлекательно, чем сам Илья. У этого чувака была отличная мускулатура, но все равно не как у Ильи, который сейчас находился на пике своей физической формы. Некрасиво, конечно, но что поделать. Это будет разовая встреча – девочка, может, даже не будет его знать, ведь не все красивые женщины смотрят хоккей и различают игроков по лицам. Разумеется, всегда есть шанс оказаться не в её вкусе, но “нет” будет худшим, что она ему скажет. Ему отказывали и более жестко, причем в его собственном доме и после лучшего секса, что у него когда-либо был. Каталог женщин был бесконечным. На каждую красавицу через несколько свайпов влево находилась еще одна, с еще более ошеломительной фигурой, длинными глянцевыми волосами и декольте, едва ли не доходящим до пупка. Страна поставки – да любая, выбирай, кого хочешь, ассортимент безграничный. Загорелые латиноамериканки с великолепными мягкими задницами; голубоглазые красотки явно откуда-то из Скандинавии, более высокие и хрупкие, с телами, как у моделей Виктория Сикрет; восточноевропейки – их Илья узнавал моментально, в первую очередь, по русому цвету волос и холодным, характерно серьезным глазам. Монреальский Тиндер (к этому моменту Рейдерс уже прилетели в Канаду перед грядущим матчем) радовал разнообразием видов и форм, но взгляд Ильи дольше всего задерживался на азиатках. Странно, потому что русские и украинские девочки всегда привлекали его в первую очередь. Поиск привел к 3 лайкам, одному входящему сообщению, на которое Илья не ответил, и неприятному ощущению, будто он сильно испачкал руки и несколько часов не может их помыть. Но если пачкаться, то до конца. Розанов закончил изучение женской стороны дейтинга и переключился на мужскую, сменив настройки профиля. Возраст? Наверное, до 30. После 30 мужики резко становятся обрюзглыми, будто ватными, и беспощадно лысеют. Нет, до 27, нужен кто-то его возраста. Расстояние? Допустим, 5 километров радиуса. Нет, 10 километров. Как будто это большая проблема – сесть в машину, параллельно забронировать номер в каком-нибудь не очень роскошном отеле, чтобы не пускать пыль в глаза и не выдавать свой достаток, и, наконец, выпустить пар. С парнями, к слову, дела обстояли хуже. Разброс типажей был полярным, но очень узким. По сути, геев было два вида: те, которые буквально кричали своим видом “малыш, выеби меня прямо сейчас” – подкрашенные губы, обтягивающие шмотки, женские брендовые сумки в качестве дополнения к образу, либо наоборот – усатые и бородатые медведи, огромные, как скала, но часто с наивным, светлым взглядом. Такие могли бы выебать и самого Илью, но как-то по-свойски, по-доброму. С душой. Да, это всё просто отвратительно. Матч был проигран. Счёт незначительный – 1:0, но Рейдерс проиграли, а Метрос победили. В поражении была виновата вся команда, и тренер не допускал исключений, когда они вернулись в раздевалку, – полоскал каждого из них последними словами, но чаще всего посматривал на Илью. Он понимал, почему. Лишние объяснения не требовались: если ты гордо носишь джерси с буквой “C” на груди, это значит, что ты несешь ответственность сразу за всех своей собственной башкой. Победы – командные, поражения – конкретно твои. Илья был почти уверен, что его контракт, который заканчивается через полтора года, продлевать не будут. Полутонов в спорте не бывает, как и в жизни Розанова в целом. Если реальность и начнет драть его под хвост, то будет делать это на полную, с оттяжкой, со вкусом. Этим вечером случилось три гадких события, между которыми была пока не очевидная для Ильи связь. Первое. В ночном клубе он встретил Шейна Холландера. Он был на танцполе вместе с Роуз Лэндри, которая, судя по запущенным под его белую футболку рукам, официально считалась его девушкой. Да, ебаный Коннорс, чтоб его черти вечность насиловали в адском котле, выбрал именно тот клуб, где тусовался Холландер. Он, оказывается, еще и по клубам ходит, а с виду такой хороший мальчик. Они с Ильей столкнулись взглядами на танцполе, пока незнакомая блондинка вилась и терлась бедрами о вялый розановский член. Второе. Эта же блондинка десятью минутами позднее сидела на коленках на грязном кафельном полу в кабинке женского туалета, прижимаясь лицом к его ширинке. Свет был сильно приглушен, а она – в мясо пьяна, судя по тому, как от нее пахло. Неизящная смесь коктейльного перегара и пряного парфюма. Возможно, она даже не разглядит его лица или не запомнит его, так что все безопасно. Илья нагло воспользовался ее состоянием и сам утащил в уборную, она быстро смекнула, что к чему. Трахать ее он не собирался, да и она, вроде как, не сильно хотела. Сосала прекрасно и технично. На секунду Илья даже засомневался, не занимается ли она этим профессионально, – будет обидно подхватить хламидиоз, сифилис или, не дай господи, ВИЧ от случайной шлюхи в туалете ночного клуба, хотя обычно так все и происходит. Несмотря на ее подкованность – она знала, куда направить язык, хорошо работала губами, не задевала зубами, что бывало редко, – член Ильи будто парализовало, как было в последний раз со Светой. Он понимал это по тому, что в ее рту было слишком свободно. Обычно он и без толчка достает до самого горла. Эти несколько минут были мучительными, позорными. Он отодвинул ее голову от себя, обронил “прости, малышка”, которое она вряд ли услышала из-за грохочущей из-за двери музыки, и вылетел из туалета как ошпаренный. Перед тем, как направиться к выходу, он бегло осмотрел танцпол. Ни Шейна, ни Лэндри в клубе уже не было. И третье. В эту ночь он все-таки смог кончить, стоило ему буквально на несколько секунд представить, как капли его спермы приземляются на лицо Шейна. На лоб, на темные волоски бровей, на его коричневые веснушки, разбросанные по носу и мягким щекам неровными, неодинаковыми пятнышками. Да, Илья послал его к черту, но это ожидаемо не принесло никакого результата. Вирус, который можно было назвать в честь Шейна Холландера, был хроническим, как герпес. Его не вылечить, можно только временно о нем даже не вспоминать, но он обязательно проявится, когда меньше всего того ждешь.

***

TEMNEE, TRIDA – Последнее в мире фото

Бостон – Тампа-Бей, начало 2017

Грусть приходила к Илье в разных формах. Чаще всего, когда он курил сигарету, сидя на холодном кресле на террасе у его дома в накинутой на плечи куртке. За годы жизни в Америке он совсем отвык от суровых русских зим и замерзал даже в ничтожные -8 градусов по Цельсию. Живот, ступни и пальцы леденели больше всего, но курить на улице, выдыхая клубы дыма, которые смешивались с паром из его рта и образовывали большое летящее облако, ему нравилось слишком сильно даже несмотря на минусовую температуру. Русые кудри, пока он курил, покрывались россыпью редких снежных хлопьев, мгновенно тающих от его тепла. В эти моменты грусть была мрачной, колкой, звучащей в унисон с со скрипом снега под его ногами, когда он возвращался в огромный пустой дом. Но так было не всегда, к счастью. Ложась спать вечером или поздней ночью, потому что опять все никак не тянуло в сон, Илья подолгу смотрел в гладкий потолок. К слову, ложился он всегда на правой части кровати. Левая, безусловно, была такой же комфортной, но как-то так чувствовалось, что его место именно справа. В тот день слева дремал Шейн, и это пространство навсегда осталось за ним, даже если он сюда уже не вернется. В эти часы без сна грусть становилась мягкой и успокаивающей, как тяжелое одеяло, и Илье потребовались долгие месяцы, нет, годы, чтобы докопаться до сути и объяснить самому себе, почему. Возможно, это у него получилось, что он за все это время несколько повзрослел. Шейн был, пожалуй, единственной причиной его настоящей радости. Чистой, яркой, истинной, как брызги родниковой воды, под которую с неизмеримым удовольствием подставляешь затылок после целого дня на жаре. Каждый раз, просто глядя ему в глаза, Илья чувствовал эту радость, и с тонкого фитилька, который вел к его сердцу, начинали в разные стороны отлетать желтые искры. Шейн улыбался, видя его, и Илье самому было трудно сдержать улыбку, как бы он ни пытался. Илья радовался, когда его телефон вздрагивал от входящего сообщения, и сообщение это приходило от Шейна. Как же так бывает, что один человек так ликует и улыбается от одного простого “Как ты?” от другого человека, находящегося на другом конце планеты, на 8 часов позади? Какими земными или инопланетными, невиданными силами эта радость переносится сквозь тысячи километров, через океаны и континенты, через ночи и дни, и приземляется тебе прямо на макушку – ты вздрагиваешь, будто от испуга или неожиданности, и уже через секунду, не контролируя мышцы лица, растягиваешь губы в улыбке? Как это возможно с ним, с Ильей Розановым, всё прошлое и настоящее которого, сколько он себя помнил, было похоже на серую, монотонную линию, на бесконечное скучное шоссе, бегущее посреди темной безжизненной пустыни по прямой от горизонта и до горизонта, пока не пройдет очередной круг – и он станет еще на год старше? Разумеется, в ходе этого движения по времени, которое всегда его опережало, приходила и другая радость, но не такая прозрачная, неразбавленная, как эта. Он радовался многим вещам, например, когда вечером после игры к нему приезжала Света, – но вместе с радостью от встречи чувствовал еще и вину, так как знал: он никогда не сможет дать ей то, что она, скорее всего, хочет. Он радовался, видя, как отцу удается самому встать с кровати и нащупать на столе именно нужную упаковку таблеток, – это давало шанс крохотному проблеску надежды, но Илья понимал, что это ненадолго и завтра ему снова станет немного, но хуже. Присутствие же Шейна, пусть и в виде короткой смски, творило абсолютное чудо. Илья радовался каждый раз, просто видя его лицо. Все эти восемь лет это оставалось для него необъяснимым, и сейчас, потеряв его, он это, наконец, понял. Но это было. Было с ним и было с ними, и этого не изменить, не вычеркнуть. Илья отчего-то надеялся, что Шейн это тоже запомнил и, возможно, изредка, так же лёжа в кровати без сна, вспоминает о той радости, которая была только у них двоих. Две формы грусти появлялись, как по расписанию, изо дня в день, меняясь на короткой пересменке между вечером и ночью. В конце концов, остались только они и удивительное открытие, к которому Илья не был готов: его сердце, оказывается, было живым, мощным, горячим, способным чувствовать, способным болеть, тосковать, скучать, но при этом источать свет, заточенный где-то внутри его груди. И это открытие было поистине прекрасным. Где-то через месяц после той молчаливой встречи в клубе Илья узнал от тренера, что в этом году на All Stars он будет играть в одной команде вместе с Холландером. Тренер еще усмехнулся: – Даже любопытно посмотреть, как вы пытаетесь не надирать друг другу зад. И не выебывайся, понял меня? Расслабься и получай удовольствие от игры. От этих слов Илья чуть ли не икнул. В животе снова всё стянуло, зашевелилось, и кровь забилась в висках так быстро, будто вдруг захотела побыстрее закончить этот круг по его венам и начать новый. Тампа, Флорида. Там тепло даже зимой, не нужно будет прятаться в куртку. Илья бывал в этом городе, но проездом, одним днем, в этот же раз поездку запланировали на целые сутки. Первая половина дня будет почти полностью свободной, пока игроки стягиваются во Флориду из разных концов Северной Америки, вечером – матч и только на следующий день вылет. Всю команду из лучших хоккеистов лиги заселят в один отель. Это ничего не значит и ничего не изменит, но, черт возьми, вопреки всем ограничениям, сомнениям и невозможности Илья был этому очень рад. Просто еще разок увидеть его, и на этом, наверное, всё.

***

Илья и несколько человек из руководства Бостон Рейдерс прилетели в Тампу одними из первых, еще до полудня. Солнце мягко пригревало щеки, сияло, но не резало глаза, даже не хотелось надевать солнцезащитные очки. Где-то около часа дня Холландер и тренер Метрос приземлятся в Тампе, плюс где-то час на выход из самолета, пограничный контроль и получение багажа, значит, где-то в два часа дня они выдвинутся в сторону отеля и к трем точно будут здесь, если не решат где-то остановиться по пути. За несколько дней до отправления во Флориду Илья изучил расписание прямых рейсов из Монреаля в Тампу, также он знал, что Шейну с канадским паспортом перемещения между странами даются куда быстрее, чем самому Илье с российским, значит, он оперативно пройдет все проверки. Всё было рассчитано с точностью до получаса. Розанов понимал, что они сегодня увидятся, но, увы, не знал, когда и как именно. Время из-за этого ожидания будет тянуться невыносимо долго, и к этому нельзя быть готовым. Часы на мобильнике показывали 16:02. Илья убрал молчащий телефон в карман шорт, которые не носил, кажется, уже целую вечность. Еще эта дебильная красная гавайская рубашка – он купил её сегодня будто в трансе, сам того не помня, в случайном магазине, когда они прогуливались по побережью. Светлое пиво, которое он обожал пить в жаркую погоду, с трудом проваливалось в горло, но пил он залпом, жадно. Просто увидеться с ним было мало. Илья понимал, что если не узнает, что происходит у Шейна и Роуз на самом деле, то свихнется. Не вытерпев ужаса неизвестности, прыгнет с моста, бросится под летящую на него машину, потому что этот копошащийся в голове паразит его уже одолел. Кишки, мышцы, артерии горели изнутри, хотелось пить, хотелось блевать, хотелось уйти. Хотелось увидеть его рядом с собой, и это единственная цель, ключевая причина его боли, главное и печальное последствие всех его, Ильи, действий и решений. Почувствовать, что он близко, всего-то в полуметре – но это куда ближе, чем было в последние месяцы, так что нужно ценить то, что есть, довольствоваться хотя бы этим. Вряд ли он пойдет в бар, конечно, он же не пьет и даже от запаха алкоголя кривит лицо. Но Шейн пришел – можно было с печальной усмешкой наивно предположить, что тот догадывался, что в баре найдет Илью. Со стороны они смотрелись неестественно, даже несколько анекдотично. Не только потому, что все привыкли видеть их на льду в роли самых заклятых соперников, а сейчас они сидели рядом и потягивали Корону (Илья хотел было наехать на бармена, который не добавил к пиву дольку лайма, но отвлекся на спонтанное появление в баре Холландера). Они оба выглядели так, какими их еще, пожалуй, никто не видел. Илья никогда в жизни не носил яркие, цветные вещи, тем более красные, с цветочным узором, как у торговца бусами из ракушек на пляже. Шейн в обычной жизни никогда не носил пиджаки, тем более такого изысканного молочного цвета, разве что на официальные мероприятия, награды и пресс-конференции. Это то самое влияние женщины на внешность мужчины, о котором все говорят? Когда она смотрит на него и думает: “Переодеть бы тебя, подстричь, и будешь ничего”. Роуз, вот сучка. Тем не менее, приятно, когда желания сбываются, даже если только частично. На пункте “почувствовать его рядом, хотя бы в полуметре” Илья поставил галочку; дальше – можно додумать. Он знал, как Шейн пахнет – что-то свежее, альдегидное, цитрусовое, органично соединившееся с естественным запахом его кожи. Оставалось только надеяться, что он тоже нервничал, но, Илья готов был дать пари, волновался Шейн уж точно поменьше, чем он сам. Важно было не дать в очередной раз заднюю, затолкать грязный ботинок в глотку собственной гордости, заткнуть рот страху, найти повод завязать разговор и как-то деликатно, между строк, узнать, что у него происходит и правда ли всё то, про что писали всю зиму паршивые канадские таблоиды. Посмотреть ему в глаза Илья первые несколько минут так и не смог. Шейн трепался стандартными фразами, которыми обмениваются люди, которые едва знакомы. Дружелюбно, но формально. Розанов весь вибрировал, как девица на выпускном, танцуя медленный танец с одноклассником, на которого запала еще в средней школе, паниковал настолько, что чуть не опрокинул на барную стойку пустую пивную бутылку, однако собрался и быстро взял себя в руки – эту способность он довел до совершенства, но часто пользовался ей не там, где следует. Радость моя, ты скакал на моем члене часами напролет, я оставлял синяки и следы от укусов на твоих животе и заднице, а сейчас рассказываешь мне, что тебе, блядь, было бы интересно сыграть в одной команде. Черт бы с ним. Терять уже нечего. Да, можно было рассмотреть его лицо. Он соскучился по нему, имея возможность видеть его только через стекло хоккейного шлема, мельком, а сейчас – в подробностях, как бывало, когда они находились в одной постели. – Это даст нам шанс лучше друг друга узнать. Вдруг общие интересы найдутся. Ты прямо милашка сегодня, выглядишь иначе. По магазинам с кем-то прошелся? Улавливать намеки тот патологически не умел, сведения об его отношениях с Лэндри приходилось выжимать по каплям, пока Шейн не спросил: – Если я расскажу тебе кое-что, ты обещаешь никому не рассказывать и не смеяться? За этим вопросом могло стоять всё что угодно. Уверенность Ильи в том, как он держится, вцепившись пальцами в бутылку, как и что говорит, как гасит дрожь в голосе, пошла по швам в эту же секунду. Холландер мог сказать: Знаешь, у нас с ней все серьезно. Я сделал ей предложение, через полгода мы женимся. Да, быстро, я знаю. Но она – та самая. Я люблю её и, знаешь, нам нужно поставить точку во всем, что было. Было круто, но, понимаешь, время идет, всё меняется. Как думаешь, у нас получится остаться друзьями? Но вместо этого лишь сказал, что нанял стилиста. Уморительно. Нужно было дожать. – И что, это никак не связано с Роуз Лэндри? – Нет. Дальше Илья слышал его только отчасти, пока Шейн распинался о том, как хороша Роуз и её театрально-актерские дружки, и что ему самому никогда не было дела до того, чтобы выглядеть стильно. Да говори же ты прямо, твою мать! – Так вы с ней.. не? – Нет, – все, что затем говорил Шейн, в ушах Ильи звучало как “бла, бла, бла, бла”, но на слове “compatible” он споткнулся. Перед ним стояло not, то есть “не что-то там”. Не – и пустое место, которое в общем контексте, скорее всего, означало что-то вроде “мы не вместе”. Сердце, бившееся на повышенных скоростях весь сегодняшний день, с раннего утра перед перелетом, на долю секунды взяло передышку и практически сразу подпрыгнуло до самой глотки. Этими словами Илье будто дали разрешение посмотреть на Шейна в упор, пройтись взглядом по его лицу снизу вверх, заглянуть ему в глаза и остановиться именно на них. Первым делом, когда Шейн вышел из бара, Розанов вбил в гугле “not compaitable”, с ошибкой, потому что не знал, как оно пишется правильно – подбирал буквы под то, что услышал. “Несовместимый”. Или “несовместимы”. Вот что это значило. Впервые Илья подумал о Шейне в такой риторике. Если он несовместим с Лэндри, значит, есть кто-то, с кем он совместим. Есть кто-то, кто подходит ему так же идеально, на вершине перфекционизма, как подходят друг к другу две маленьких стальных шестеренки в дорогих швейцарских часах. Их грани выточены ювелирно, с хирургической точностью. Ни одной из этих двух шестеренок не нужно подстраиваться и притираться, чтобы подойти другой. Они просто соприкасаются, сцепляются крохотными зубчиками и приводят друг друга в движение – вечное, такое же непрекращающееся, как само время. На льду, во время матча All Stars, всё было именно так – чутьё само вело Илью к нему, пасы были четкие, выверенные, и Шейн с легкостью заколачивал шайбу. Играть с ним было комфортно, просто и даже… весело. Илья всё бы отдал, чтобы быть для него именно этим человеком, полностью с ним совместимым, но об этом даже подумать было боязно. Плана, как поступить следующим шагом, не было. Они поговорили, и этот разговор привел их к точке, с которой всё когда-то начиналось, но ни на миллиметр дальше. Однако, относительно конца 2016 и первых зимних месяцев 2017 прогресс был колоссальный: три месяца без единого сообщения завершились тем, что у Ильи появился шанс коснуться своим мизинцем его, и это стоило так дорого, что он еще долго не решался отряхнуть свою ладонь от песка. Находясь рядом с Холладером, Илья словно разлюбил риск и опасность, и причина у этого была одна: риск и опасность не любил сам Шейн, поэтому Илья еще несколько раз за их немногословный диалог оглянулся назад, чтобы удостовериться, что их двоих никто не видит. Они несовместимы с Роуз, да. Шейн сказал это прямым текстом. Еще раз задавать ему этот вопрос было тяжко и стыдно, Илья будто выпрашивал у него искренность, но всё-таки заставил свою безрассудную гордость, попортившую ему столько крови, капитулировать и отодвинуться далеко на задний план. – Какой у тебя номер комнаты? Розанов сглотнул громче, чем ему бы хотелось, хотя, может, Шейн этого и не услышал из-за шелеста прибоя, тонувшего в рыжем закате. Донельзя романтичная картина, вряд ли кто-то из них загадывал, что они когда-либо окажутся вдвоем в подобных декорациях. Может, выбить на память татуировку с номерами всех комнат, где мы когда-либо встречались, подумал Илья, провожая взглядом человека, которого он был так рад снова увидеть.

***

Одна лишь совместимость, как бы горько это ни было, не меняла ровным счетом ничего: они продолжали быть теми, кем были всё это время и будут всегда, обстоятельства не поменялись ни на йоту. Возможно, судьба столкнула их только затем, чтобы показать им, как это бывает – эдакая демо-версия безукоризненной в своей целостности связи – но при этом не позволить ей всецело обладать. Илья думал об этом каждую секунду, пока ждал Шейна в номере 1217. Он совсем скоро придет, сценарий дальнейших событий они оба прекрасно знают. Ход игры перевернул сам Шейн. Зачем. Зачем ты это делаешь. Так нельзя. Прекрати. Я прошу тебя, прекрати прямо сейчас. Нельзя. Исключено. – Нет. Нет, не делай этого, Холландер. Я не… [достоин этого], – хотел было продолжить Илья, но замолк на полуслове. Шейн снова оказался выносливее и честнее, и его воля, сила, напор его стремления к тому, что ему нужно, чего он на самом деле хочет, с грохотом и треском пробила толстую стену из старых, потрепанных временем кирпичей и бетона, которой Илья так старательно огораживался от чужих рук и глаз. Не сразу, за несколько попыток, несколько безуспешных, но настойчивых ударов всё же сумел достучаться до того, что Илья в себе прятал. Первый раз нечто подобное Розанов почувствовал еще на той пресс-конференции в 2011, что ли, году: с чего-то решил ему довериться и позволил себе помочь. Беспрецедентный опыт, который неожиданно повторялся прямо сейчас. Слезы хлынули из его глаз внезапно, но закономерно. Он умел их останавливать еще где-то в области глотки, когда они еще толком не были слезами – только шершавым комком, который поднимался по пищеводу. Держать оборону больше нет никакого смысла. Можно было плакать в чужую рубашку, обнимая Шейна, ощущая так близко его тепло и запах – тот самый, который он хорошо знал и узнал бы из тысячи. Он сдался. Их выматывающая битва давно уже вышла за пределы хоккейного катка, и проиграть Шейну в этот раз оказалось необычайно легко.