Ужас Подземелий

Рождество в Хогвартсе всегда было по-настоящему волшебным. Первокурсники не сводили глаз с обледеневших стен Большого зала и кружащихся над головами снежинок. Потолок заволокло серыми облаками; с него тянулись гигантские сосульки, и даже чаши огня в пастях каменных грифонов заморозились, подвластные магии замка. Двенадцать рождественских ёлок, украшенные тысячами игрушек, возвышались там и тут. Под вечер факультетские столы сменились ледяными фонтанами и снежными статуями; в воздухе парили бокалы с напитками, а Флитвик уже дирижировал школьным оркестром. Настало время Святочного бала. Этот, три года спустя, и напоминал прошлый, и нет. Все толпились перед закрытыми дверьми, искали друг друга, а потом хлынули внутрь нескончаемым потоком. Деканы регулировали движение и отвечали за каждого ученика: когда те распределились по парам, факультеты смешались и, похоже, теперь вообще не имели значения. Невилл приобнимал Луну, с которой встречался уже несколько месяцев; парочка третьекурсников из Гриффиндора и Слизерина увлечённо перешёптывалась и не обращала никакого внимания на недовольные взгляды. Малфой, конечно, нёс себя до смешного напыщенно и держал под руку Асторию Гринграсс — пятикурсницу, с которой, по слухам, планировал вступить в брак, когда та окончит Хогвартс. Гарри фыркнул, не найдя в этом зрелище ничего стоящего, и поспешил отвернуться, пока белобрысый павлин не заметил наблюдения и не затеял очередную провокацию. После дуэли, едва пострадавший, Малфой чувствовал себя если не королём, то чистокровным принцем (какой каламбур, просто браво, подумал он, раздражённый собственными мыслями, ты ведь не можешь не вспомнить этого человека в случайный момент). Пропускал занятия, свысока говорил с профессорами, уходил в Хогсмид посреди дня и неизменно источал самодовольство, когда Гарри варил неидеальные зелья — что в эти два месяца чаще всего и случалось. Нет, ему не нужны были дополнительные занятия, чтобы справиться с заданиями школьного уровня. Просто он постоянно отвлекался, витал в воспоминаниях, а ещё возник странный внутренний барьер. Гарри больше не наслаждался зельеварением, как раньше, и не мог этого изменить, потому что… — Ты здесь? — позвала его Гермиона. Он и не понял, как оказался в Большом зале, но рождественская музыка немного встряхнула его и вернула к реальности. Звенящая мелодия напоминала путешествие в сказочный мир. Но, возможно, он предпочёл бы ей нечто мрачное, под стать… — Гарри! — Да. Да, я с тобой, — он очнулся уже окончательно. Поцеловал её в щёку. — Прости. Его девушка — как бы непривычно это до сих пор ни звучало — выглядела потрясающе, и это понимал всякий, кто имел глаза. Наверняка даже Малфой. Гермиона была в роскошном вишнёвом платье: то спускалось до самых туфель и делало её похожей на распустившийся цветок. Волосы, крупными волнами спадающие на плечи, украшала тёмно-красная роза. Подведённые глаза смотрели на него ещё выразительнее, чем прежде, а браслеты из зелёных камней, в несколько кругов обвивающие запястья, конечно же, имитировали стебли и листья. Пусть Гарри и видел в них змей. Гермиона светилась, показавшись ему ещё в гриффиндорской гостиной, в тот момент даже Рон приоткрыл рот от изумления. Стоявшей рядом Лаванде пришлось толкнуть его и картинно обидеться. Гарри на мгновение коснулся губами её губ и повёл в танце. За три года и правда стал в этом лучше. Любая другая растаяла бы от романтического жеста, но от внимательных глаз Гермионы нельзя было вот так просто сбежать. — Знаешь, я понимаю, о чём ты сейчас… — начала было она, но, обернувшись, вдруг сбилась и радостно заулыбалась: — Ой, это же профессор Дамблдор! Гарри перевёл взгляд к громадным, в несколько Хагридов, ёлкам, тонущим в золоте и серебре. Дамблдор действительно стоял рядом с МакГонагалл, в своей фиолетовой мантии, расшитой звёздами, напоминающий мудрого чародея из сказок. Они наблюдали за развернувшимся торжеством и всё говорили о чём-то своём: МакГонагалл решительно втолковывала одной ей известную истину, а бывший директор лишь кивал в ответ, загадочно улыбаясь. Он постарел, но, к облегчению Гарри, совсем не выглядел угасающим. — Как думаешь, почему он на самом деле ушёл? — спросил он Гермиону, не сводя с того глаз. — По-твоему, он не сказал нам всего, когда прощался? Директору необязательно умирать в своём кресле, Гарри, — вздохнула она, хотя точно знала, что в истории Хогвартса это чаще всего и случалось. — Ему ведь без малого сто двадцать лет. Даже с учётом долгожительства магов это тот возраст, когда многие уходят на покой. — Кто угодно, но точно не Дамблдор. Нет, тут явно есть что-то ещё. — О, конечно, раскрой эту тайну, — Гермиона закатила глаза и увлекла Гарри обратно в танец. Он нехотя подчинился, отложив эту мысль на потом. — Только будь уверен, что он не позволит тебе сунуть нос в его личные дела, какими бы тёплыми ни были ваши отношения. Музыка зазвучала громче. Гарри показалось, что Дамблдор подмигнул ему из-под своих неизменных очков-половинок, но уже спустя мгновение толпа разорвала эти переглядки. В преобразившемся к Рождеству Большом зале было место для всех, от первого до седьмого курса, и даже одиночки, так и не успевшие никого пригласить, вовлекались во всеобщее веселье не меньше остальных. Тут и там раздавались радостные возгласы, хохот, звон золотых бокалов — старшекурсники разливали по ним сливочное пиво, а профессора делали вид, что ничего не замечают, и, судя по пьяному пению Трелони в обнимку со Слизнортом, развлекались чем-то покрепче. Люпин оживлённо болтал с мадемуазель Делакур. Несколько месяцев назад Гарри чудом сохранил в тайне дни своего «плена»; потом уговорил Сириуса завести маленького волчонка и использовать того как безотказное средство примирения с Ремусом. Это сработало, волчонка назвали Джеймсом, и на Гриммо опять настал мир — даже Вальбурга, которую магически подлатали, сменила гнев на милость и больше не требовала выставить «этого драного оборотня» вон из дома Блэков. А Флёр сошлась с Биллом и в неформальной обстановке Норы позволила Рону, Гарри и Гермионе называть себя по имени. Они гостили у Молли и Артура на позапрошлых выходных — добрались с помощью выученной в прошлом году аппарации. Нарушили запрет покидать Хогвартс, но ни о чём не жалели: у Чарли, вернувшегося из Румынии всего на пару недель, был день рождения. Рон, танцующий с Лавандой, выглядел беззаботным и счастливым. Он уже твёрдо решил поступать в Академию при Аврорате и всё звал Гарри с собой, раз за разом игнорируя предельно ясный ответ. Зелья всегда казались ему самым непонятным и скучным школьным предметом, а известный факт, что многие мастера этой науки — слизеринцы, только подбрасывал дров в огонь его недовольства. И, словно мало ему было помешанного на зельях Гарри и всезнайки Гермионы, ещё и Лаванда собиралась не вылезать из котлов ближайшие год или два после выпуска, чтобы потом основать сеть магазинов волшебной косметики! Впрочем, сейчас, собственнически прижимая её к себе, целуя за ухом и заставляя влюблённо хихикать, тот точно об этом не думал. Дин Томас пригласил на бал Джинни, и та сразу согласилась, хотя ещё год назад бросала на Гарри долгие взгляды, думая, что он не видит. С самого детства восхищалась им, считала настоящим героем и — однажды Рон проговорился — мечтала стать миссис Поттер, когда вырастет. Но Гарри любил её только как сестру, которой не мог иметь по крови, так что детским грёзам суждено было остаться позади. Сёстры Патил танцевали с пуффендуйцами, тоже близнецами, и это двойное зеркальное сходство выглядело донельзя забавным и милым. Невилл разглядывал редиски в ушах Луны так, словно те были восьмым чудом света; Спраут, хохоча, кружилась в вальсе с мадам Хуч; Трелони увязалась за Паркинсон и Забини с очередным пророчеством; Нотт — вот уж чего нельзя было предвидеть — как приклеился к Сьюзен Боунс и всё ходил за ней хвостом. Колин Криви бегал повсюду с колдокамерой наперевес, куда больше заинтересованный в съёмке, чем в девушках на скамье неподалёку; зато его младший брат, Деннис, танцевал уже с третьей по счёту. Хагрид с улыбкой смотрел на учеников и коллег; то и дело шумно сморкался в платок — наверняка вспоминал тот свой медленный танец с мадам Максим. Они вроде как встречались — Гарри иногда видел их вместе и считал это самым трогательным зрелищем на свете. МакГонагалл под аплодисменты студентов приняла предложенную Дамблдором руку и уже спустя миг кружилась с ним с королевской грацией. Под самой высокой ёлкой Синистра с Вектор вели бурную дискуссию о том, звёзды или расчёты первостепенны в любой магической отрасли. Гарри с Гермионой услышали их краем уха, переглянулись и рассмеялись. Всё было хорошо. Уже почти два месяца Ужас Подземелий не давал о себе знать ни малейшим происшествием, и никто не вспоминал о нём, как и об убийстве Филча, которое МакГонагалл на следующий день назвала несчастным случаем и невосполнимой потерей. Этого человека никто не любил, одна миссис Норрис была привязана к тому до такой степени, что через месяц и сама испустила дух; и всё-таки Гарри было жаль его: он видел эту смерть своими глазами. Иногда ему хотелось проснуться в подземном доме, прогнать дурной сон и вновь встретить Принца. Шагнуть навстречу и неощутимо коснуться чужой тайны, но больше не обнажать её без позволения. Не делать ничего непоправимого. Затем эти бередящие душу пустые фантазии всякий раз развеивались, он проваливался в тридцать первое октября и надеялся, что его навсегда оставили в покое. Эти состояния снова и снова сменяли друг друга, и он понятия не имел — не хотел знать, — в каком из них больше правды. Всё было хорошо, и за это следовало держаться. Разве счастье возможно, когда тебе больно и страшно? Утвердительно кивнув своим мыслям, Гарри втянул Гермиону в новый виток танца и ещё один поцелуй, ощутив тепло её рук на плечах. Музыка не затихла, не оборвалась по случайности или подойдя к финалу, чтобы тотчас смениться другой. Она перестала существовать в этом замке, её словно выключили, наложив мощное Силенцио на каждый инструмент, а заодно и на каждого волшебника. Последнее Гарри лишь почудилось, все вокруг по-прежнему могли говорить — просто одновременно умолкли от изумления и обернулись к распахнувшимся дверям. Там стоял некто прячущий лицо. По залу пополз шёпот, по спине Гарри — мороз, потому что он точно знал, что за человек возник из ниоткуда… не перед ними, нет, — только перед ним. Всё это время он старательно не думал о письмах, приходящих по ночам и летящих в камин нераспечатанными; о знакомом шёпоте стен, преследующем на каждом шагу. Всё было хорошо — очищая сознание и избавляясь от непрошеных образов, он опять и опять убеждал себя в этом. Он способен противостоять… способен быть верным себе и… — Это ведь он! Это Ужас… — пролепетал чей-то голос, а потом сорвался. Это была до смерти перепуганная второкурсница, которой не посчастливилось оказаться в паре шагов от живого воплощения страха. — Конечно, — сказала ей Луна, в эту секунду самый спокойный человек в замке. — Даже его душе хочется праздника. Гарри нашёл в себе силы не прятать взгляд и рассмотреть изменившийся облик Ужаса Подземелий во всех деталях. Тот, конечно, был в чёрном: необъятная мантия напоминала не то балахон дементора, не то плащ Смерти. Перчатки, скрывающие его не слишком человеческие руки, очень натурально имитировали кости скелета. На шее, перемотанной бинтами, краснело и стремительно увеличивалось в размерах алое пятно — словно совсем недавно какая-то тварь вонзила туда клыки. Одна из штанин была разодрана, и когда нога Ужаса показывалась из-под мантии, все вокруг могли видеть ещё одну отвратительную рану. Но ничто не могло сравниться с его головой. Это был настоящий череп, с зияющими дырами вместо глаз и носа, с пустыми челюстями без языка и зубов. Всего несколько человек в зале догадывались, что это лишь искусно сделанная маска ожившего трупа. А кто-то вскрикнул и осел на пол, уверенный, что Ужас — инфернал, обладающий разумом, или кто-нибудь ещё в этом роде. — Что же вы притихли? — проскрежетали безобразные челюсти. Гарри сжал руку Гермионы и попятился, хотя что-то в глубине души подсказывало: бежать бесполезно. Эта маска как нельзя лучше воплощала его собственных демонов, которых он никак не мог изгнать. Каждый шаг Ужаса усиливался то грохочущим, то воющим звуком — такие не в силах был исторгнуть ни один музыкальный инструмент. Только сама его магия, тёмная и душераздирающая. — Вы давно решили, что я исчез, не так ли? — насмешливо продолжал тот. Единственное, что оставалось нормальным, нет, даже красивым, — его глубокий голос с хрипотцой. Гарри просто не мог не тонуть в нём, когда слышал. К его удивлению, никто не шевелился, никто не пытался ударить Ужаса заклинанием, пусть от него и не исходило прямой угрозы. Тот умел лишить дара речи, при каких обстоятельствах ни появлялся бы, сколько бы глаз на него ни смотрело. — Полагаю, вы успели заскучать, — протянул, забавляясь, и двинулся прямо в толпу, конкретно к скоплению слизеринцев. — Однако я не изнывал от безделья подобно многим из вас, а работал над Уставом Хогвартса: предыдущий безнадёжно устарел. Извольте утвердить новый, директор, — издевательски окликнул МакГонагалл, не сводящую с него пристального взгляда. К её ногам приземлилась увесистая пачка пергаментов, сшитых алой нитью. На верхнем уже стояла та самая печать с черепом — не иначе как означавшая собственность Ужаса Подземелий, нервно подумалось Гарри. МакГонагалл даже не вздрогнула, не наклонилась за ними; Дамблдор не вмешивался — наблюдал в стороне. Ужас театрально вскинул руку с костями скелета вместо человеческих пальцев: — Немногие из вас станут утруждать себя чтением. Потому позвольте дать вам несколько ценных советов. Гарри увидел, как Гермиона в смятении отступила назад, ещё дальше, лишь краем глаза, а через секунду напрочь об этом забыл. Всё, что имело значение, разворачивалось прямо перед ним. Ужас взмахом руки — не то скрытой ото всех палочкой, не то вообще беспалочковой магией — поднял в воздух свой труд, перелистнул несколько страниц до нужного места и выразительно зачитал: — Студент не вправе получать привилегии, идущие вразрез со школьными правилами, и систематически пользоваться ими. Не так ли, мистер Малфой? Пальцы и без того ненормальных размеров стали ещё длиннее и схватили Малфоя за горло. Тот выпучил глаза, захрипел и вскинул палочку, но Ужас отступил за мгновение до того, как с неё сорвалось бы невербальное заклятие, приложил слегка укоротившийся палец к отсутствующим губам, склонил голову набок и двинулся дальше, шелестя мантией. Малфой целился ему в спину дрожащей рукой ещё несколько долгих секунд, но закашлялся и струсил. Удивительно, хмыкнул Гарри про себя. Сложись судьба Ужаса иначе, тот мог бы стать прекрасным учителем, или успешно презентовать свои открытия на международных конференциях, или, не приведи Мерлин, вести за собой тёмных магов — с таким-то навыком владеть аудиторией. — Профессор не должен становиться объектом ученических насмешек, — выплюнул Ужас очередное из нововведений и решительным шагом помчался к дальним рождественским ёлкам. Мантия взметнулась в воздух чёрными крыльями. — Не только профессор, но всякий уважающий себя человек не должен напиваться вдрызг, не скрываясь! Этот язвительный укол, вне всяких сомнений, адресован был Трелони, которая сейчас и вправду… пошатывалась. Икнула, привалившись к ноге Хагрида, приложила руку ко лбу и вдруг выдала: — Смерть ищет жизни… Под землёй и на воздухе, с огнём и в воде. Б-бедствие всё ближе. Какое несчаст… Вытаращила глаза, точь-в-точь как Малфой, свалилась к Хагриду под ноги и громко захрапела. Предсказание или то, что его имитировало, осталось неоконченным. Ужас отвернулся от неё с тихим вздохом — Гарри и не услышал бы, если бы не был приучен ловить каждый звук этого голоса уже механически. — Директору полагается, — спустя мгновение жутко ухмыльнулся тот разъехавшимися в стороны челюстями, — неукоснительно соблюдать Устав, чтобы сохранить своё кресло. Поравнявшись с МакГонагалл, Ужас призвал переработанный свод правил обратно к себе, а затем сунул ей в руки: — Следить за каждым уголком замка и каждым человеком, проникающим в этот уголок. Любое нарушение говорит о вашем безразличии. Однако вам всегда есть к кому обратиться. Гарри почти весело фыркнул — и не нашёл земли под ногами, когда череп уставился ровно на него, на него одного, своими мерзкими чёрными дырами… безднами… Расстояние оказалось необъяснимо коротким, и Ужас преодолел его в несколько широких шагов. У всего зала перехватило дыхание. Гарри сам задержал его, и тонкие пальцы вдруг коснулись его подбородка. Хотелось закрыть глаза… — А что до нашей знаменитости, мистера Поттера… — прошелестел мягкий голос, разом утратив весь свой яд и всю резкость. Упал до шёпота, окутал странным теплом и проник под кожу. — Несомненно, он крайне талантлив и справится с выпускными экзаменами без усилий. Но, может быть, чтобы достичь совершенства в любимом деле, он всё же решится отбросить гордость. И вернётся к своему учителю. Гарри не был уверен, предназначались ли последние слова для посторонних ушей, услышал ли их кто-то ещё. Если однокурсники сложат два и два, ему не избежать малоприятных расспросов, но сейчас это было неважно, как и отсутствие Гермионы за плечом, как и замерший праздник. Весь остановившийся мир. Потому что под маской, ясно видел он, смотря вглубь пустых глазниц, горело то самое чёрное пламя, которому нельзя было сопротивляться. Неизгладимая печаль и много других обращённых к нему, Гарри, чувств. Всё исчезло. Гарри сделал шаг, другой, пока между ними не осталось и дюйма. Провалы глаз, где зрачок сливался с радужкой, а непроглядная тьма — с настоящей красотой, легко могли бы околдовать его разум; но Гарри знал, что снова падает в них по собственной воле, пусть это и было непросто принять. Никто не разрывал взгляда, никто не нуждался в том, чтобы сказать хоть слово. Насколько ему было одиноко после Хэллоуина, когда встреча с Гарри, так и не начавшись, окончилась кошмаром? Знал ли он, что Гарри с Гермионой стали парой? Несомненно. Злился ли? Тосковал? Звал, раз за разом не получая ответа? Продумывал эффектное появление на глазах у всего замка только ради того, чтобы Гарри опять от него не сбежал? Рисковал ли своей тайной и своим убежищем? Гарри не знал его истории, но догадывался, что тот прячется от людей не из прихоти. Так стоит ли вспоминать убийство Филча, его единственное преступление, и каждый раз себе лгать? Ладонь трупа потянулась к Гарри и раскрылась, приглашая последовать вниз. Это читалось между строк, и оставалось только принять её. Костюмчик Ужаса Подземелий был ещё тот, при виде разодранного горла брала оторопь, иссохший череп вызывал желание скорее отвернуться у любого, кто на него смотрел. Но покажи этот человек настоящее лицо — за ним наверняка пошли бы многие старшекурсницы. И старшекурсники. И одинокие женщины вроде Трелони… Гарри не успел вложить свою руку в его — застыл на полпути, потому что кто-то осмелился бросить в высокую чёрную фигуру алый луч, заорав: — Отойди от него, Гарри! Это был Рон. И все вокруг переполошились и словно очнулись, кто-то вскрикнул от страха, кто-то вскинул палочку, готовый загнать Ужаса в угол, как опасное существо. Гарри наконец выхватил Гермиону рассеянным взглядом: та хмурилась, не сводя с него глаз, и цеплялась за плечо Рона. Ужас остановил летящее Оглушающее взмахом руки — и, эффектно взметнув полы мантии, провалился сквозь землю. Буквально и стремительно. Каменный пол замка разверзся, позволив ему прыгнуть вниз, и на месте, где тот только что был, на мгновение вспыхнуло пламя. Казалось, вся толпа, кроме Гарри, вздрогнула и попятилась назад, но секунду спустя случилось ещё более невообразимое: Рон подбежал к сужающемуся отверстию и сиганул туда следом, прежде чем оно закрылось. Что ж, хмыкнул Гарри нервно, его лучший друг — самый настоящий гриффиндорец и будущий аврор. Вот только вероятность пострадать в схватке с Ужасом не просто велика, а близка к абсолютной.

***

Рон растерянно заозирался. Готов был к дуэли, но тёмный силуэт с головой черепа уже исчез, словно вообще не был реален. Зато он наткнулся на зеркало и увидел своё отражение. Обернулся. Ещё одно зеркало. Когда Гермиона нашла его в толпе, в её глазах читался сильный страх. Если это действительно был Ужас Подземелий, с ним точно не стоило ссориться, не то постигнет участь Малфоя — вот что Рон думал. Но Гермиона побледнела и выглядела так, словно встретила опасное чудовище, а не изобретательного шутника. Словно то, что когда-то плёл Филч, было сродни правде. Рон ясно понял это, когда, взяв Гермиону за руку, протиснулся сквозь образовавшееся столпотворение. Лаванда семенила за ними. Голос Ужаса разносился по всему замку — Рон не удержался от смеха, когда гордость Малфоя опять пострадала, — но эта ухмылка быстро сошла с его лица: спустя минуту или две он увидел, как Гарри… Это напоминало действие Империо или другой похожей гадости: Гарри перестал реагировать на что-либо, кроме этого странного человека. Не сводил с того глаз — и если всё же делал это по своей воле, то Рон понятия не имел, какого драккла. Они с Ужасом были знакомы?! Когда тот протянул свою отвратительную руку — и никто из профессоров не вмешался, — Рон почувствовал, что должен отогнать от Гарри незваного гостя. Сириус как-то делился с ним деталями недолгой, до Азкабана, работы аврором: умение ощутить, что что-то не так, говорил тот, было бесценным и не раз позволяло выжить. Интуиция, опыт, навык улавливать изменившийся магический фон — назови как угодно, но часто ты должен нанести удар первым. Особенно когда шавки Волдеморта на каждом углу и только и ждут подходящего случая тебя убить. Времена давно изменились, никакого Волдеморта больше не было, но Рон практически дословно помнил этот рассказ. И когда Гарри потянулся к Ужасу в ответ — что-то было не так. Принятое за долю секунды решение прыгнуть вниз, неизвестно куда, было правильным, но теперь он ловил тень в тёмной комнате. Третье, четвёртое, пытался Рон не сбиться со счёта… Зеркала были повсюду и множились: как только он смотрел в одно — появлялось другое. Он видел в них только себя, отражения накладывались друг на друга и искажались. На мгновение в одном из зеркал издевательски мелькнула чёрная мантия, Рон завертелся на месте, чтобы понять направление, и в этом была ошибка: вместо десятка зеркал резко стало под сотню. К тому времени, как он догадался зажмуриться, голова кружилась так сильно, что до потери сознания оставалось всего ничего. — Гоменум Ревелио, — прошептал, опасаясь тратить ускользающие силы на невербальное. Из палочки вырвался бесцветный луч, и вернувшийся импульс был верным знаком, что в этой зеркальной комнате есть кто-то ещё. Значит, Ужас Подземелий продолжал развлекаться. Не открывая глаз, Рон вслепую двинулся вперёд, гадая, какое заклятие лучше применить, чтобы скорее расправиться с зеркалами… Внезапно наткнулся на человеческую фигуру. Что?! Ужас не подставился бы так по-идиотски. Это ведь была очередная ловушка? Рон ощупал того, с кем столкнулся, как следует, и только когда запутался пальцами в бороде, мгновенно отшатнулся и приоткрыл один глаз. Потом другой. Зеркала никуда не исчезли, но больше не плодились. Перед ним стоял Дамблдор. — Я… э-э… простите, — он толком не знал, что сказать, но это была максимально неловкая встреча. Хотя, похоже, тот не собирался заострять на ней внимание. — Спасибо, я… — Полагаю, мне стоит кое-что тебе подарить, — Дамблдор полез в карман и протянул ему небольшую вещицу, напоминающую маггловскую зажигалку. Отец как-то принёс такие в Нору, чтобы подробно исследовать. — Мне? — снова смутился Рон. — Это?.. — Делюминатор. Он хранит свет и указывает верный путь, — пояснил бывший директор в своём стиле: слишком туманно. Загадкой, которую Рон не в состоянии был разгадать без помощи Гермионы. — Но, боюсь, мне пора. Да и ты вряд ли хочешь задержаться в этом месте ещё хоть на минуту. Дамблдор направил палочку на одно из зеркал, выговорил что-то одними губами, и оно послушно отъехало в сторону. За ним открылся узкий проход. Рон поспешил туда первым: ему и правда не терпелось выбраться обратно на свет. Тайн стало ещё больше, чем прежде, и Ужас Подземелий, несомненно, был главной; Рон гадал, удастся ли хотя бы отчасти раскрыть их. И нужно ли вообще раскрывать. И что, во имя Мерлина, происходит с Гарри?

***

Гарри спрятал карту Мародёров в карман своей нарядной мантии и поравнялся с каменной горгульей. Встал рядом и погладил её распахнутые крылья. Та пришла в движение, даже не потребовав пароля, словно говорила ему: тебя ждут. Хороший ли это был знак? Карта показывала, что в кабинете директора — совсем как раньше — находился Альбус Дамблдор. МакГонагалл оставалась в Большом зале, где, несмотря ни на что, продолжался праздник. Никто не расходился, разговоры о случившемся не утихали, а Рон вскоре вернулся — просто вошёл через двери. Зато Гарри сбежал: попросил Гермиону не идти за ним и заверил, что никуда не денется. Он должен был… должен был наконец получить ответы на все вопросы, не дающие покоя столько времени. И в Хогвартсе был только один человек, способный их дать. Поднявшись по винтовой лестнице, он застыл ещё на мгновение — и постучал. Сердце колотилось в горле, дыхание сбилось, ладони вспотели. Для этого ли Дамблдор здесь? Чтобы рассказать ему правду? — А, проходи, Гарри, — позвал тот, когда дверь в кабинет приоткрылась. Гарри огляделся: здесь всё было как прежде, МакГонагалл не избавилась ни от одной из тысячи вещей. Стол усеяли сотни пергаментов, а прямо на них сидела Распределяющая Шляпа; везде, куда ни посмотри, что-то мерцало, портреты умерших директоров крепко спали, старинные книги тянулись до самого потолка. Фоукс чистил свои огненные перья. Почему-то он выглядел уставшим, как и его хозяин. — Он не скучает по вам? — спросил Гарри первое, что пришло в голову. Самые важные разговоры с Дамблдором всегда начинались с чего-то незначительного. — О нет, — исчерченное морщинами лицо посветлело от улыбки. — Иногда я его навещаю. Кроме того, Минерва очень хорошо о нём заботится. Фоукс сроднился не только со мной, но и с замком, и его место здесь, где он может кому-нибудь помочь. Конечно, Гарри знал, что слёзы феникса — сильнейшее средство исцеления, в силах которого даже отвести смерть, если сердце ещё бьётся. Эти птицы всегда были на вес золота, но их нельзя было заставить плакать. — Почему вы на самом деле ушли, сэр? — он перестал ходить вокруг да около. И хотя Гермиона была права — ему не стоило лезть в чужие личные дела, — что-то подсказывало, что эта беседа очень многое прояснит. Дамблдор внимательно посмотрел на него, и из его взгляда мигом исчезли те беззаботные искорки, которые так легко было принять за настоящие. — Видишь ли, мой мальчик, — задумчиво проговорил он, и от этого обращения повеяло уже забытым теплом, — даже Минерва, моя давняя соратница и подруга, не задала мне такого вопроса. Но ты всегда был удивительно проницателен. Как и Лили. Гарри рассеянно улыбнулся, как и всякий раз, когда слышал что-то о родителях. Хотел бы хоть на миг с ними встретиться… Будто прочтя его невольную мысль, Дамблдор сказал: — Есть те, кого мы трагически потеряли. Они целую жизнь не дают нам узнать ни покоя, ни счастья. Но ещё есть разлуки, которые мы в силах обратить вспять, потому что исправить можно всё, кроме смерти. Гарри, сам того не желая, провёл ясные параллели со своими потерями. К горлу подступил ком. — В моей жизни было и то, и другое, и я наконец нашёл способ взглянуть в глаза собственным ошибкам. Один древний и могущественный артефакт помог мне встретиться с той, чью смерть я никогда себе не прощу. А близкий мне человек, с которым я не виделся больше полувека, похоже, не против наладить отношения. Кто знает — может быть, это не так уж и невероятно, как мне всегда казалось. У нас с ним слишком долгая и непростая история. Но мой честный ответ, который ты ищешь, именно такой, Гарри: я оставил Хогвартс, чтобы успеть сделать что-то очень важное. Гарри кивнул, не выпытывая ничего больше. На правой руке Дамблдора блестело чёрное кольцо, которого он никогда раньше не видел; связанное или нет с прозвучавшим откровением, оно казалось знаком перемен. — Да, конечно. Я… — Хочешь ли узнать что-то ещё? — несомненно, тот уже давно понял, что у Гарри на уме. Склонил голову, с едва заметной улыбкой ожидая неизбежного. И тогда Гарри с головой нырнул в омут: — Скажите мне… Кто он, сэр? Никаких уточнений не требовалось. К его удивлению, Дамблдор не ответил: устремился в дальний угол кабинета и что-то оттуда извлёк. Этим оказалась неглубокая каменная чаша с рунами, вырезанными по краю. Внутри мерцала синевато-серая жидкость. Дамблдор поставил чашу на стол, коснулся палочкой собственного виска и вытянул оттуда несколько ярких серебряных нитей. — Омут памяти? — наконец Гарри догадался, к чему всё идёт. Ему не доводилось ни просматривать чужие воспоминания, ни делиться своими, но он читал об этом, когда изучал основы окклюменции. — Вы хотите показать мне?.. Когда нити одна за другой исчезли в Омуте, Дамблдор подтолкнул Гарри ближе, предупредив: — Не удивляйся тому, что увидишь вначале. Здесь не одно воспоминание, но лишь вместе они откроют тебе полную картину. — Да, сэр, — Гарри вздохнул. Почему-то, чтобы погрузиться в прошлое, нужно было набраться смелости, как если бы он стоял над пропастью и готовился прыгнуть. Пожалуй, для него это именно так и ощущалось. Зажмурился и низко склонился над чашей. Жидкость была ледяной — вот последнее, что он ещё почувствовал в реальности.