Ужас Подземелий

Это был самый странный Хэллоуин на памяти Гарри. Тыквы с горящими глазами и раззявленными ртами парили над головами с самого утра: Хагрид перестарался и зачаровал их пораньше. Изо ртов то и дело доносились завывания, доводящие до белого каления любого, кто их слышал. Рон невербально спустил одну под ноги и пнул, заработав укоризненный, но не сердитый взгляд Ремуса. Тыква взлетела обратно, недобро зыркнув огненными бликами. Потолок затягивался тучами, и где-не-где сверкали первые молнии. Гарри было не до праздника, но за все эти годы он научился не слишком хандрить. Раньше так вообще находил в этом дне что-то важное — годовщину знакомства с Профессором. Тыквы его веселили, Рон, Гермиона и Хагрид — поддерживали, как могли, а родители… ну, среди личных вещей он хранил альбом с колдографиями. Жаль, что не в силах был узнать их голосов — если не считать того полузабытого жуткого крика… Привычная учёба отходила на второй план. После завтрака в Большом зале пел хор — это были финальные репетиции под бессменным руководством Флитвика; Слизнорт учил старшекурсников варить некрепкий алкоголь и Антипохмельное; Хагрид заправлял тыквами, Трелони почему-то всегда напивалась — от неё за милю разило хересом, — а студенты старались не попадаться на глаза миссис Норрис и Филчу: тот словно срывался с цепи и вынюхивал что-то с утроенной силой. Вот и теперь вместо трансфигурации Гарри сидел за опустевшим гриффиндорским столом и наблюдал, как Флитвик дирижирует, добиваясь идеального звучания музыки и голосов. Даже тыквы притихли, а это был хороший знак. Ему всегда казалось, что, пусть магглы куда больше преуспели в искусстве, здесь, в хогвартском хоре, есть что-то волшебное. И дело не в магии.

Пусть огонь горит сильнее,

Над котлом танцуют змеи

И летит сюда быстрее

Злой, безжалостный кошмар.

Глаз тритона, палец жабы,

Волчья шерсть, слюна собаки,

Хвост ужа, язык медянки —

Чудодейственный отвар!

Гермиона вдруг нашлась рядом, на той же скамье. Значит, урок уже кончился — Гарри совсем потерялся во времени. Не заметил, как она появилась. — И что получится, если в самом деле сварить это зелье? — хмыкнул, надеясь на ответ из пустоты. Но его не последовало. — Уверена, что ничего хорошего. Ни одного растительного компонента и слишком много змей. — Может, это загадка и нужно найти недостающие ингредиенты, — протянул он рассеянно. — Кому бы вообще пришло в голову её составить, да ещё в такой форме? — отмахнулась Гермиона, торопясь с выводами. Гарри точно знал, кто мог бы это сделать. Конечно, известная многим волшебникам мрачная песенка была не его авторства, но этот человек действительно превращал рецепты в системы уравнений с подводными камнями, чтобы научить Гарри чувствовать и предугадывать. Даже если занятия и прервались три недели назад, их нельзя было выбросить из головы хоть на миг. Как и…

Выпей зелья и взгляни,

Как ужасен этот мир.

Тьма, смеясь, глотает свет;

Яд внутри, спасенья нет.

Этот куплет удивительным образом отражал его душевное состояние. Как можно вернуться к реальности, когда кто-то давно оплёл твой разум, как паук, перехитривший жертву? И жертва ли Гарри, если до первой — единственной — встречи в Тайной Комнате словно и не дышал в полную силу? Запыхавшийся Рон хлопнул его по спине, и он вздрогнул, очнувшись. Их неразлучная троица снова собралась вместе. — Ты что, оббежал ползамка? — Гермиона сощурилась. В карих глазах плясали весёлые искры, а вскоре улыбка коснулась и губ. Гарри тоже не сдержал смеха. — С Лавандой, конечно же? — Вот ты издеваешься, а к нам опять пристал Филч. И что ему так неймётся? Можно подумать, мы прищемили хвост его ненаглядной! Гарри знал эту историю. В ту ночь, когда он встретился с Принцем, Рон с Лавандой тоже отправились на ночное свидание и слишком увлеклись. Филч поймал их на месте «преступления». Со слов Гермионы, она безапелляционно высказала Рону всё, что думала, и тот даже дулся на неё день или два. Параллельно посылала Гарри говорящих выдр и на ходу придумывала, как бы прикрыть его перед целым замком. Он правда не представлял, что бы без неё делал. — Так он снова втолковывал вам, как чудовищен Ужас Подземелий? Гарри с трудом подавил приступ нервного смеха: кажется, Гермиона не посчитала это таким уж бредом, когда Рон пересказал ей фантазии старого завхоза, вконец выжившего из ума. Как же, крюк вместо носа, трупный цвет кожи и бесчисленные убийства… Вот только он предпочитал верить собственным глазам, а не этим идиотским страшилкам. — Велел не высовываться из спален — типа грядёт что-то страшное, прячьтесь, если не хотите умереть в муках. Ещё одна Трелони, блин. Перепутал день с ночью. Похоже, уже, ну, того. Приложился к бутылке. — А ты, Гарри? — спросила Гермиона, отчего-то нахмурившись, и вдруг заглянула в глаза. В её голосе слышалась странная тревога. — Я? — Ты ведь думаешь, всё это чушь? Кем бы ни был Ужас, он не способен причинить кому-нибудь серьёзный вред? То, о чём твердит Филч? Гарри, наверное, даже переменился в лице от такого её предположения. Пусть и так, чисто в теории. Ответил ей и Рону, не задумываясь, как это прозвучит: — Разве такое когда-то случалось? Хогвартс был и остаётся самым безопасным для нас местом. Если ты забыла, когда Малфой натравил на меня змею на дуэли, Ужас меня защитил. Так что… я ему верю. Он резко поднялся — скамейка скрипнула, словно взвыв от такого обращения, — и бросился к выходу, ещё толком не зная, зачем. Рон с Гермионой поспешили его догнать. На мгновение тыквы нависли над ними так низко, что загородили путь, но потом расступились. Многоголосие хора, усиленное десятками Сонорусов, проникало сквозь стены — раздавалось и в подземельях, и на площадках самых высоких башен:

Пусть огонь горит сильнее,

Над котлом резвятся змеи

И летит сюда быстрее

Злой, безжалостный кошмар.

Рыбий глаз, крыло совёнка,

Кровь русалочья вдогонку,

Флоббер-червь, нога телёнка —

Мир во власти тёмных чар.

Пей же праздничный отвар!

***

Утро давно сменилось днём, день перетекал в вечер, а Гарри всё сильнее проваливался в состояние, которому даже не мог дать названия. Сходил к Букле и привязал к её лапке письмо для Сириуса — тот помирился с Ремусом и снова воспрял духом. Букля бодро взлетела и вскоре исчезла в грязно-сером небе. Пауки, заметил Гарри на полдороге к Хагриду, бежали в сторону Запретного леса организованными группками. Мило и странно. Клык радостно залаял, завидев его, и дверь хижины отворилась, едва он занёс руку, чтобы постучать. — Проходи, Гарри, — Хагрид заулыбался и сгрёб его в медвежьи объятия. — Ты, это самое, чай будешь? У меня тут не очень-то прибрано, но ты, наверно, привыкши. И пряники, вот, почти свежие. Гарри не стал рисковать и раскусывать то, что, куда ни посмотри, напоминало камень, но улыбнулся — возможно, впервые за весь этот день. Он молчал, глотал остывший чай, а Хагрид понимал больше, чем показывал, и совсем не пытался его растормошить — вот почему Гарри пришёл именно к нему. Как и каждый год в этот день. — Ты вот вырос уже, скоро выпуск, все дела, — продолжал тот говорить, гремя большими посудинами и сортируя корм для своих зверушек. — Помню, Лили… это самое… тоже ко мне заходила, такая она была — красивая, умная, добрая, и дружила со мной, да, как ты, Гарри. Вон как оно потом вышло… А в школе все её любили. И даже со Слизерина… — вдруг запнулся. — Зря я тебе это сказал. — Нет, я знаю, — он вспомнил рассказ Ремуса несколько лет назад. Многое оставалось покрыто туманом, тот говорил неохотно, только потому что Гарри тогда пристал к нему с расспросами. — Мама дружила с человеком, который стал тёмным магом и убийцей. Но, может, в детстве и в нём было что-то хорошее. — Вот она на твоём месте так же сказала бы, — Хагрид шумно высморкался от нахлынувших чувств. — Мы все помним их, Гарри. И Лили, и Джеймса. Они настоящие герои. Всего несколько человек могли бросить Тому-Ко… э-э… Волдеморту, то есть, вызов. Даже спустя годы многие волшебники остерегались называть это чудовище по имени. Но прошло уже шестнадцать мирных лет. В конце концов мир поверил, что тот исчез навсегда, и свободно вздохнул. Хагрид очень хорошо знал его родителей и был для них добрым приятелем — может, поэтому сам Гарри так легко и так крепко к нему привязался. Тот был добродушным и искренним, храбрым и сильным. Гарри посидел с ним ещё немного и отправился назад, к замку: солнце садилось. Сумрачное небо стало почти чёрным, и, похоже, начиналась гроза. Ноги сами несли его в подземелья, а разум не препятствовал. Гарри чувствовал, что именно сейчас должен снова оказаться на втором этаже, в том самом заброшенном туалете. Мантия-невидимка осталась в спальне, в сундуке с личными вещами, но он вспомнил о ней за пару шагов до заветной комнаты и не стал возвращаться. Теперь это не имело никакого значения. Важно было лишь то, что за стенами, где-то внутри, вновь звучал голос. Тот самый голос, обволакивающий бархатной мягкостью и зовущий за собой вниз. Может, этот странный день, полный тоски и тяжёлых мыслей, окончится по-настоящему счастливо. Гарри едва не сорвался на бег, чтобы поскорее добраться до раковин. Те стояли на своих местах сомкнутым кругом, как если бы не прятали путь в Тайную Комнату. В прошлый раз разъехались без его участия, по воле человека, затаившегося в проходе в ожидании встречи, и сейчас можно было в точности это повторить… Но он хотел попробовать сам. Уже догадался, как привести всё в движение. Почти неразличимая, на одном из кранов сидела маленькая змейка. — Откройся, — скомандовал Гарри на парселтанге. Летавшая под потолком Миртл застыла, некрасиво разинув рот. Всё повторялось, и от этого замерло сердце. Вот раковина, «отмеченная» змейкой, со скрежетом ушла вниз, вот в образовавшемся проходе показался тёмный силуэт, пока прячущийся в тенях, но, несомненно, живой и реальный. И вот… — А-а, всё-таки попался! — торжествующе заорали сзади. Гарри едва не оглох и с ужасом узнал голос Филча. — Не двигайся, Поттер. Я искал место, где он прячется, не один год. Это мерзкое отродье давно пора прикончить! Давай, обез… — Странгуларе, — выговорили в ответ очень тихим шёпотом. Сразу несколько серебряных лучей, свитых вместе, вырвались из темноты тоннеля, устремились прямо к Филчу и обхватили его горло, как удавка, а потом стали душить. Гарри никогда не видел, чтобы заклятия обладали подобным эффектом. Рука в чёрной перчатке управляла «петлёй» на расстоянии, и крайне успешно: Филч замолк на полуслове, вскинул руки к шее, пытаясь избавиться от внезапной помехи и глотнуть воздуха, захрипел, упал на колени, наконец рухнул на пол и из последних сил потянулся к самому Гарри в немой мольбе о помощи. Но бесплотная петля сжималась всё сильнее, легко и безжалостно. Гарри встревоженно вгляделся во тьму: самое время остановиться, чтобы вообще оставить Филча живым. Но секунду, другую, третью ничего не менялось, и вскоре стало поздно. Филч больше не дышал — безучастно смотрел в потолок мёртвыми глазами; одна рука ещё недолго цеплялась за пустоту, будто ловила в той призрака, а затем упала на пол с глухим стуком. Заклятие удушения оборвалось. Миртл завизжала. В неё тоже прилетело какое-то проклятие красного цвета. А может, фиолетового, Гарри сейчас очень плохо ориентировался в реальности. Он только что собственными глазами увидел второе в жизни убийство. — Отойди прочь, глупая девчонка! И теперь уже ему перестало хватать воздуха. — Пожалуйста, только не Гарри! Убейте лучше меня… Это было ещё хуже, чем встреча с дементором на третьем курсе. Те высасывали радость и свет, оставляя в душе самое ужасное, но патронус прогонял их, шоколад восполнял силы. А сейчас Гарри швырнули в самую бездну его неосознанных страхов, и не существовало магии, способной помочь. — В последний раз предупреждаю… Как он мог помнить тот день так ясно? А впрочем, когда убивают родителей… Отнимают их жизни прямо перед тобой и не слышат крика отчаяния… — Пожалуйста, только не Гарри… пощадите… Сделаю всё что угодно… Можно ли не быть чудовищем — и убить того, кто на тебя не нападал? Не просто обезвредить, стереть память или подчинить себе чужую волю, а остановить сердце? — АВАДА КЕДАВРА! Из-за слёз Гарри не мог ясно видеть, но знал, что ему нужно бежать отсюда. Неважно, в каком направлении. Кое-как обогнув труп Филча, он выскользнул за дверь, пытаясь не смотреть на… того человека… который, наверное, ждал его. Сейчас Гарри бессилен был даже в мыслях называть его одним из ненастоящих имён, тех, которые всегда произносил с теплотой. Убийца Филча не был ни его тайным учителем, ни загадочным спутником, околдовавшим с первого мгновения. Он помчался наверх. До сих пор не привёл дыхание в норму: перед глазами стоял чужой остекленевший взгляд, а в голове шелестело что-то обманчиво мягкое, когда-то ласковое, но теперь вселяющее только ужас. Когда он достиг лестницы и схватился за перила как за единственную оставшуюся в жизни опору, его поймала Гермиона. Родная, знакомая, светлая, смелая. Гарри едва удержался от порыва обнять её, но она всё равно не на шутку перепугалась: видок у него, надо полагать, был ещё тот. Словно за ним гналась сотня дементоров. И расстояние не имело значения: от того, что внутри, не сбежишь. — Гарри, что с тобой? Мерлин, он даже не знал, который час и что творится в замке. Ну, кроме того, что сегодня в нём стало меньше на одного человека. Лестница перенесла их к портрету Полной Дамы, но Гарри взял Гермиону за руку и потянул за собой ещё дальше. И выше.

Пусть огонь горит сильнее,

Над котлом резвятся змеи…

— Это… он? Что случилось? Ты выглядишь так, будто… — Да, — только и сказал Гарри, но она побледнела. Всегда проницательная, поняла если не всё, то самое главное.

Мир во власти тёмных чар.

Пей же празднич…

Он закрыл уши руками, чтобы не слышать песни, снова разносящейся по всему замку и, надо признать, как нельзя больше подходящей этому отвратительному, кошмарному дню. Годовщине смерти родителей. И навсегда разбитым иллюзиям.

***

На площадке Астрономической башни было холодно и ветрено, но образ Лили Поттер, до последней секунды закрывающей сына собственным телом, впервые отступил. Гарри подошёл к самому краю и мгновение смотрел на безлюдные окрестности Хогвартса. Внизу кончался праздничный ужин, тыквы спрыгивали прямо на столы, устав парить и петь, а призраки всё рассказывали впечатлительным первокурсникам захватывающие истории своей смерти. Узнал ли кто-то об убийстве? Скорее всего, ещё нет. А когда это вскроется, какие последуют меры? Позаботится ли Ужас Подземелий о том, чтобы замести следы, или в порыве безумия даст всем понять, что способен убить любого, кто бросит ему вызов? — Я был там, Гермиона, — заговорил он о том, что больше не мог держать в тайне от самого близкого человека, от всего мира. — Внизу. Под землёй. Он живёт в Тайной Комнате. То есть… через неё можно пройти к подземному дому. — И кто он? — Хороший вопрос, — с губ сорвался нервный смех. Гермиона шагнула навстречу, но он не обернулся. Над замком взошла молодая луна, по небу рассыпались звёзды; отсюда, сверху, всё казалось простым и нормальным. Даже в поздний вечер полным света. — Я не знаю. Всё ещё. Он гениальный зельевар и тот самый Принц-Полукровка. Но… — Ужас — не просто пафосное имя, — это не было вопросом, она уверенно продолжила его неоконченную мысль. — Значит, Филч в этом прав. — Именно поэтому он сейчас мёртв, — выговорил Гарри пустым голосом. Неконтролируемый страх ушёл, и внутри ничего не осталось. — Оказался не в том месте, выслеживая… Ну. Его. — Это было непростительное?.. — Нет. Что-то вроде магического удушения. Видимо, ещё одно авторское заклинание. Я не хочу это помнить, но… вряд ли когда-то забуду. Гермиона невесомо коснулась его плеча в знак поддержки. Здесь стало ещё холоднее, пора было использовать Согревающие и возвращаться, чтобы успеть до отбоя, но если Гарри теперь в чём-то и нуждался, то именно в этом: продрогнуть до костей и провести тут всю ночь. Рассказать ей обо всём. — Он ведь и сам говорил, что монстр или кто-то в этом роде. Его кожа была… не совсем человеческой. Он превратился в змею и исчез, не сказав мне, как выбраться из его дома. Вот почему я оказался там заперт. Потом опять появился и вернул меня назад. Не думаю, что он контролировал своё состояние в эти два дня… — Если он способен на убийство, то и на твоё похищение тоже! — воскликнула Гермиона и развернула его к себе, чтобы заглянуть в глаза. — Может, он и проклят, но прежде всего опасен. Если директор МакГонагалл в курсе его существования и ничего с этим не делает… — Мы не будем в это лезть и никому не скажем, — отрезал Гарри. Теперь он боялся этого человека и просто хотел вернуться к нормальной жизни, а ещё был уверен, что тот ни за что не позволит поймать себя. Скорее поступит с преследователями так же, как с Филчем, сколько тех ни окажется. — Ты права, он опасен и очень силён. Создаёт и применяет тёмные заклятия, перемещается по всему замку, невидимый для остальных. Но его жестокость — не прихоть. В нём есть что-то нечеловеческое, он живое воплощение темноты и навсегда отрезан от людей. И всё-таки… То, как он говорит, то, как смотрит, ни на что не похоже. Он самый умный и самый одинокий из всех, кого я знаю. — Ох, Гарри, — вздохнула Гермиона обессиленно. «Гарри», — несчастно повторил за ней тот самый голос. Гарри потряс головой, чтобы поскорее избавиться от этого шёпота, который всё никак не переставал мерещиться. Он обнял свою верную подругу и союзницу, в каком-то смысле родственную душу. Хотел бы не оставлять половину себя в подземельях, только чтобы её уничтожили, а полюбить Гермиону всем сердцем. Она тут же ответила на объятие, прижалась к нему, словно спасаясь от холода, и Гарри вдруг подумал, что… Ведь она привязана к нему, как ни к кому больше. Её разум и чувства уж точно не борются друг с другом, в её жизни нет никакого Принца и чудовища, никакой манящей беспросветной бездны. Согласилась бы она с ним встречаться, если бы он предложил ей когда-нибудь… на шестом курсе? Сейчас? Гарри слегка отстранился и взял её за руку. В карих глазах плескалось сильное волнение — не за себя, за него. Они стояли совсем близко, он чувствовал её учащённое дыхание. Гермиона была его светом, безопасной гаванью после бури на душе, и… может, не стоило выпускать из рук это тепло. И что, что он не влюблён в неё до помутнения рассудка, слабости в ногах и грохочущего в ушах сердца? Разве такая любовь приведёт к чему-то хорошему? — Знаешь, всё наладится, — он улыбнулся ей, не отводя взгляда, и переплёл пальцы. Прикосновение было приятно, даже если не вызывало никаких электрических разрядов, как… той ночью у озера и при свечах. Это же была его Гермиона, знакомая до мельчайшего штриха: он мог бы нарисовать её портрет по памяти. — Я здесь. Здесь, с тобой, а не с ним. И я больше туда не вернусь, так что он просто… отпустит меня. Он не причинит мне вреда, в этом я уверен. — Он любит тебя? — произнесла она, как всегда, самое главное. Гарри даже показалось, что сама тишина всколыхнулась от этих слов. Он покачал головой: — Теперь это неважно. Я помню мамин крик, когда Волдеморт её убил. И никогда не смогу спокойно воспринимать такие вещи. А на руках… на его руках — кровь, и вряд ли только Филча. Неважно, что было в подземном доме. Я хочу начать всё заново. Ты ведь со мной? Она мгновение вглядывалась в его глаза, ища там всё, что осталось несказанным, а потом кивнула. И Гарри поцеловал её. Губы Гермионы были мягкими и податливыми, это оказалось… нормально — он держал её за плечи, с нежностью продолжал начатое и всеми силами отгонял воспоминания о том, что уже не повторится. Отвёл упавшую на лицо прядь, погладил её щёку и шагнул назад. Повисшая над ними тишина дышала горечью — или ему так казалось. — Гарри, — как-то рассеянно позвала его Гермиона. — Ты уверен, что… ну, это правильно? — То, чего мы по-настоящему хотим, самое правильное, что вообще может быть, — честно ответил он ей и солгал одновременно. — Ты пойдёшь со мной на бал? Она комично округлила глаза. Гарри довольно рассмеялся: удивить её в хорошем смысле — та ещё задачка. — Ну, Святочный бал, о котором недавно объявила МакГонагалл. Я сразу решил, что приглашу тебя, но ждал подходящего момента, и… кажется, вот он. Он поцеловал её снова: спонтанно и не дожидаясь ответа на столь же внезапный вопрос. Гермиона растерялась только на секунду, а потом привстала на цыпочки, закрыла глаза, обняла его и улыбнулась. Оторвалась первой: — Да, Гарри. И необязательно приводить… такие аргументы. Я бы всё равно пошла с тобой. — Только мы с Роном ужасно танцуем. — Что ж, у нас есть почти два месяца, — парировала она весело. — Если профессор Люпин и упустит из виду вопрос подготовки гриффиндорцев к балу — в чём я сомневаюсь, — то мы с Лавандой лично вас подтянем. Гарри фыркнул и уткнулся ей в волосы. Те тоже были мягкими. Никаких острых углов и слепящей черноты, никакого желания изо всех сил в них вцепиться и тянуть то назад, то обратно к себе. Впрочем, последнее к лучшему: с Гермионой нельзя так обращаться. Вырастет ли любовь из самой светлой привязанности, если очень сильно этого захотеть? — Нам пора. Отбой уже на носу, а до нашей гостиной отсюда не очень-то близко. Гарри огляделся вокруг и кивнул: небо окончательно потемнело, и под луной, то пропадающей за тучами, то ненадолго возвращающейся, видны были только макушки деревьев. Ветер затих и уже не пробирал до костей, но и теплее не стало. Все песни, конечно, давно перестали звучать, студенты разбрелись по комнатам, домовики разбирались с остатками еды и горами грязной посуды. Миссис Норрис, наверное, впала в апатию, судьба Миртл была неясна. Об Ужасе Подземелий лучше было не думать. Тот прятал труп, или писал письма, или варил свои незаконные зелья с применением крови и явно не стоил внимания. Гарри приобнял Гермиону и подтолкнул к выходу. Спустя миг они оба покинули самую высокую башню в замке, спустились по винтовой лестнице и поспешили к себе. Её ладонь была тёплой, надёжной, слегка подрагивающей от быстрого движения. До десяти оставалось каких-то четыре минуты. Неподходящее время, чтобы задаваться сложными вопросами, не имеющими однозначных ответов, и украдкой тосковать о несбывшемся. Оставшись одна, тишина тяжело вздохнула им вслед.

***

Тёмную, сгорбившуюся фигуру на коленях могли видеть только звёзды. Северус стоял там, где только что был Гарри, жадно глотал холодный воздух и думал о том, что забывает собственное имя. Неизбежный исход приближался. Два голоса до сих пор слышались так ясно, словно их подхватило бесконечное эхо. «Я хочу начать всё заново». Северус провёл пальцами по безучастному камню, ища любой ненароком оставленный след. В подземном доме, отгороженная тканью, стояла кукла — точная копия Гарри. Её можно было ненадолго «оживить» мельчайшей живой частицей; он кропотливо работал над ней несколько лет, и в какой-то момент зелёные глаза перестали напоминать о Лили, вечная тоска переросла в новую одержимость. Когда «Гарри» исполнилось шестнадцать, они разделили первое объятие. Настоящий беззаботно гостил у Блэка и не догадывался об извращённых фантазиях своего тайного учителя. Создав куклу, Северус добился идеального сходства, но всё это меркло по сравнению с единственной ночью, когда сам Гарри отвечал ему полной взаимностью. Наутро случилась катастрофа. Очарование сменилось ужасом, и вдобавок Гарри оказался надолго заперт под землёй. После возвращения наверх перестал приходить в Выручай-комнату, и Северус посчитал нужным дать ему время, прежде чем опять встретиться. К тому же следовало в очередной раз модифицировать рецепт и усилить действие зелья: устойчивость человеческой сущности к неконтролируемым всплескам эмоций, как видно, была на нуле. А ещё этот идиот Филч окончательно спятил в погоне за Ужасом Подземелий, не давал покоя студентам и, что хуже всего, кое-что знал. Если догадался, что за человек прячется в недрах замка, то представлял угрозу замедленного действия. В конце концов от него пришлось избавиться. Перед глазами стояло тело матери, некогда умнейшей ведьмы Эйлин Принц, когда ту скрутили и бросили в клетку. И Гарри впервые его испугался. Его подруга Грейнджер, в которую тот совсем не был влюблён, но старательно убеждал в обратном самого себя, наверное, стала бы для него идеальной парой, верной спутницей жизни… «Я бы всё равно пошла с тобой». …если бы он не принадлежал Северусу. В душе Гарри знал это — просто бежал от собственного сердца. И хотя ничего ещё не было кончено, только испорчено и сломано, хотя рассудок подсказывал, что Гарри не сможет вечно лгать себе и непременно вернётся, боль всё равно взяла разум в тиски и подступила к горлу слезами. Северус не помнил, когда те в последний раз горели в его глазах и скатывались по щекам. Может, шестнадцать лет назад, когда он прижимал к груди мёртвую Лили — там, в доме Поттеров в Годриковой впадине. Вот и теперь слёзы падали вниз, исчезая в непроглядной темноте. Северус не смог бы выразить, чем для него давно стал Гарри, кроме как жизнью. Это был не просто человек, которому он открывал тайны науки зельеварения и который по-настоящему её понимал; не просто выросший на его глазах ребёнок, сын Лили, взявший её лучшие качества. Это был его свет, истинный и единственный. Нельзя было не полюбить его всем своим существом. Он не стал бы преследовать Гарри после выпуска, не зная взаимности, но теперь не выпустит, пока сможет оставаться собой. Северус поднялся и подошёл к краю башни, опёрся рукой о стену. Моргнул, чтобы остатки тумана перед глазами исчезли, и вгляделся в темноту ночи, которую почти не видел, живя в подземельях. Многим ли хватит ума понять, что смерть старого завхоза, которого скоро найдут в его мрачном кабинете с перегоревшей керосиновой лампой и разбитой головой, — вовсе не несчастный случай, а послание и предупреждение? Точную причину смерти устанавливают лишь целители по запросу Аврората, но МакГонагалл туда не обратится: на её директорском столе уже лежит письмо с печатью-черепом. В нём всего несколько слов: «Не вмешивайтесь, чтобы трагедия не повторилась». Этого должно быть достаточно, чтобы её запугать. Если его требования выполнят и не поднимут никакого шума, он не будет напоминать о себе ещё пару месяцев. Если Гарри не вернётся к нему до Рождества — они встретятся на балу, на глазах у всех, и самообман окажется бессилен перед настоящими чувствами. Северус ещё мгновение смотрел на звёзды в полном одиночестве, а потом обернулся змеёй и скрылся между камней, прокладывая стремительный путь к нижнему уровню подземелий. Обратно в знакомую беспросветную тьму. Он ведь был в ней рождён — и обречён исчезнуть.