Ужас Подземелий

Лети, душа, в безлунный мрак,

Сотни звёзд — ясный путь.

И дай, душа, мне верный знак,

Как с него не свернуть…

Ранним утром воскресенья хор снова репетировал. Солнце только поднималось, пронизывая рассветный полумрак редкими лучами; казалось, это хрупкое равновесие вот-вот нарушится и темнота окончательно схлынет. В своей комнате Гарри стоял у окна и смотрел на снег: тот валил уже третий день кряду. Многократно усиленная магией, песня разносилась сквозь стены и пробиралась в самые далёкие уголки сознания. Может, он действительно видел тень Северуса в каждой мелочи, если и сейчас возвращался к Омуту памяти и в подземный дом. Ему нужно было отсюда сбежать. Гарри знал, с кем должен поговорить, и хотя студентам не разрешалось самовольно покидать окрестности замка — его меньше всего беспокоили школьные правила. К тому же он не собирался делать это один: Гермиона согласилась с ним пойти, пусть и весь вечер ворчала, что Гарри подвергает их риску. Они давно сдали экзамен, но ещё не пробовали парную аппарацию. И всё-таки она не боялась. Настоящая гриффиндорка, подумал Гарри с улыбкой. Сквозь налипший на стекло снег нельзя было ничего разглядеть, и это полностью соответствовало его состоянию. Мерлин, он даже не знал, поможет ли ему эта встреча. Он не знал, что по-настоящему чувствует, потому что боялся об этом задумываться. Пора было идти. Встретиться в гостиной, добраться до Хогсмида и перенестись в Годрикову впадину — небольшое поселение, где похоронены его родители. Гарри уже бывал там: Сириус приводил его на кладбище и в полуразрушенный дом Поттеров, в котором больше никто не жил. Это была дань их памяти.

Не улететь до звёзд без крыльев:

Те под землёй в оковах пыльных.

Порознь тьма и свет

Тысячи тысяч лет.

Конечно, за две недели каникул Гарри так и не пересказал Гермионе ни одного воспоминания, хоть и часто виделся с ней в Норе и на Гриммо. Понимал, что должен доверять ей как никому больше, и всё-таки это было слишком… личным, слишком болезненным. Слишком опасным. «Как ты можешь называть его по имени, если он виновен в гибели твоих родителей?» — первым делом спросила бы она. У него не нашлось бы ответа. Эхо создавало обратный эффект — словно кто-то пел у него в голове, безжалостно извлекая оттуда всё невысказанное, необъяснимое, странное. Может, где-нибудь невдалеке было зеркало, показывающее другую реальность: нормальную, не искажённую невозможными выборами. Солнце снова мелькнуло в окне, Гарри отмер и направился к выходу, захватив мантию-невидимку, минуя крепко спящего Рона.

Будь своей песне вечно верен,

Не замолкай, когда потерян,

И о любви, живя,

Не забывай ни дня.

Гермиона ждала его снаружи, у храпящего в такую рань портрета Полной Дамы; в карих глазах читалась слабая надежда, что он передумает и им не придётся делать ничего безрассудного. Но Гарри был не в силах отказаться от единственного, в чём сейчас хоть немного уверен. Поэтому взял её за руку. — До границы, — прошептал на ухо, чтобы случайные, мёртвые или нет, личности их не подслушали. — Аппарируем в Хогсмиде. Я покажу тебе дом родителей, а потом навещу их. — Один? — догадалась она, самая проницательная из всех, кого Гарри встречал. — Да. Мне нужно… — Гермиона понимающе кивнула, и, к счастью, ему не пришлось продолжать. Гарри просто не подобрал бы слов, чтобы выразить эту потребность. Он нуждался в материнском совете. И вопреки любым доводам разума верил, что найдёт способ его услышать.

Так пой, душа, пока летишь;

В сотнях звёзд — смерть и жизнь.

Но скоро вновь коснёшься крыш.

И шагни смело вниз…

Не успели они оказаться снаружи, снежный вихрь едва не сбил их с ног. Гермиона рассмеялась. Её вьющиеся пряди, не спрятанные под шапкой, на солнце казались почти золотыми. Наконец хор затихал — доносился до Гарри последними отголосками.

И к себе вернись…

***

Безлюдное кладбище заволокло низким туманом. Солнце даже не показывалось, снег кружил над каменными надгробиями и укрывал те голубоватым одеялом. Гарри обогнул ангела, сложившего ладони и крылья над чьей-то могилой, и пошёл хорошо знакомой дорогой. Он не мог заблудиться, пусть и был здесь лишь раз. Невдалеке слышался колокольный звон: кладбище примыкало к местной церкви. Он вглядывался в каждое имя, которое встречал. Эббот — родственник Ханны? Рагнук Первый — гоблин, живший тысячу лет назад. Уильямс, Бут, Стивенсоны. Игнотус Певерелл. Кендра Дамблдор и её дочь Ариана. Гарри невольно застыл у этого надгробного камня. На граните было высечено:

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Сложно было истолковать эту надпись, но в груди стало тесно, будто что-то колючее рвалось изнутри уже долгое время. Он знал, что родители близко, всего в двух рядах от могилы Дамблдоров. Он знал даты их рождения и смерти, знал, что имена выбиты на белом мраморе и словно светятся в темноте. Знал хлёсткую фразу, которая ещё тогда отпечаталась в памяти, и всё равно негромко прочёл её заново:

«Последний же враг истребится — смерть».

Гарри наклонился, чтобы стряхнуть с камня снег. Так казалось, что они умерли совсем недавно, а не спят здесь уже шестнадцать лет. Ничего не видят, не слышат, не помнят, не чувствуют. Многие волшебники верили в загробную жизнь, но от неё не было никакого толку, если живые не могли поговорить с мёртвыми хотя бы минуту! Гарри отдал бы что угодно за возможность встретиться с родителями и обнять их единственный раз. Если бы только существовал некий особый магический артефакт… Впрочем, одёрнул он себя, это не лучшие мысли. Так недолго скатиться в глубокую тоску и потерять связь с настоящим. Он ночами не сводил глаз с безмолвных фигур Джеймса и Лили Поттер в зеркале Еиналеж, на которое как-то набрёл на первом курсе, и это не принесло ему счастья. Дамблдор предупредил его, чем опасны такие путешествия в мир иллюзий, и перепрятал зеркало понадёжнее. Так что ему оставалось лишь помнить о самых родных людях на свете. — Привет, — прошептал Гарри и, взмахнув палочкой, сотворил венок белых роз. Снег сразу же припорошил его. — Знаю, должен чаще к вам заглядывать… Гермиона ждала его в том самом доме, за долгие годы оплетённом плющом и обросшем высокой травой. На уцелевшем первом этаже можно было согреться и найти что-то, принадлежавшее родителям Гарри. Сириус ещё пару лет назад убедился, что дом не окружают никакие тёмные чары. Если невидимые отметины непростительных заклятий и пронизывали каждый угол и каждую комнату, как незажившие шрамы, то давно развеялись. Гарри и хотел бы стоять здесь, у могилы, не один. Гермиона опустила бы голову ему на плечо, обняла в безмолвной поддержке. Но зреющее на душе откровение не могло иметь свидетелей. Особенно её. — Я… Хочу рассказать вам… тебе, — обратился он к матери, веря, что не говорит в никуда. На кладбище становилось всё холоднее и тише, даже колокол, кажется, больше не звонил. — Ты… дружила с ним, так ведь? По меньшей мере семь лет. Я видел вас вместе на церемонии распределения… Гарри никто не отвечал, но всё пространство вокруг словно обратилось в слух. — Он же был слизеринцем и общался со своими. А Волдеморт в те времена набирал силу, вербовал новых слуг. Пугало ли это тебя? А потом он… ну, стал Пожирателем. Наверняка убивал. Пытал магглов? И… Как ты к нему относилась уже после выпуска? Вы перестали общаться? Он перевёл дух. Это было не главное. Прошлое кончилось, никакого Волдеморта больше не было, просто… кто ещё мог ему подсказать, как забыть этого человека? — Ты знала, что он маледиктус? Проклятие передалось ему от матери. Так что когда-нибудь он перестанет быть собой… Как и она. Он всю жизнь искал противоядие, но, наверное, не очень успешно. Я сам видел, как он непроизвольно превратился и исчез на несколько дней. А ещё называл себя чудовищем, и… его тело, похоже, меняется. Он вечно в перчатках, закутанный во много слоёв. Это не совсем… образ. Хотя он настолько красивый, что… Гарри запнулся: несмотря на мороз, щекам стало жарко. Пожалуй, не стоило рассказывать о поцелуях… Он отдавал себе отчёт, что внешность Северуса своеобразна: возможно, кто-то счёл бы нос с горбинкой слишком длинным, лицо — слишком бледным, глаза — слишком пугающими. Но для него каждый резкий штрих составлял удивительный портрет, с которым никто не мог сравниться. А когда Северус говорил — его глубокий голос окончательно повергал в пропасть. И в ней легко было погибнуть. — И… он убивал. Как змея и как человек. Он создавал и применял тёмные заклятия. Он… передал Волдеморту пророчество, вот почему тот стал за нами охотиться. Он учил меня все эти годы, присматривал и заботился. Он никогда не причинит мне вреда, но я боюсь за других и не могу перестать о вас думать. Он… Было бы так просто его ненавидеть. Не желать иметь ничего общего. У меня ведь есть Гермиона, она всегда рядом, я очень хотел бы её полюбить, но… Но мне снится он! И я совершенно не знаю, что с этим делать. Как стать к нему безразличным, если это из-за него вы здесь. Умерли. Глаза жгло. Гарри тёр их, пока не стало больно. Опустился на колени и сел у надгробия, прямо в снежный сугроб, не боясь замёрзнуть. Ему стало чуть легче — он не мог продолжать носить это в себе, — но непонимание, как дальше быть, никуда не девалось. — Конечно, ты не была в него влюблена, как… м-м… но всё равно дорожила им. И тебе тоже было больно его потерять. Как ты… Как ты его отпустила? Он предал тебя. И меня. Но ужаснее всего, что это ничего не меняет. Когда я увидел его на Святочном балу, все эти логические доводы, что он опасен, исчезли, я не мог ни о чём думать. Только смотрел на него, как идиот. И если бы не Рон, мы бы воссоединились в тот вечер. Если бы не воспоминания Дамблдора, я бы пошёл к нему. Знаю, как открыть Тайную Комнату… Сейчас он даже не зовёт меня через стены, но… это и необязательно. Я всё равно не перестаю чувствовать связь между нами. И… что мне теперь делать? — он поднял взгляд к имени матери, представляя, что видит там её глаза. Что она на его стороне, даже сейчас, когда с ним творится что-то ненормальное. Мир будто остановился. Признание слышал только ветер, неприятно покалывающий лицо. Дыхание сбилось, но Гарри заговорил снова: — Хотел бы я вернуться назад. Когда приходил к нему в Выручай-комнату, слишком увлечённый Принцем-Полукровкой, а он… чёрт возьми, он же молчал, когда я упоминал Принца, когда восхищался им! Наверняка гадал, должен ли я вообще узнать… Или когда он учил меня окклюменции ещё на третьем курсе. Точнее, консультировал, через стену не дашь нормальный урок, но я всё-таки смог закрываться от дементоров. Он мне помог. Или… или когда проходился по Амбридж — это было так весело, что я пару раз испортил зелье от смеха. Когда мы говорили об Ужасе Подземелий — ещё одной его личности. Обо всём на свете. Когда на первом курсе я думал, что он призрак. Когда… когда я его встретил. Представить не мог, как всё… — голос сорвался. — Мне кажется, он до сих пор всегда рядом, следит или преследует, но если бы это было по-другому, без кошмара последних месяцев… Если бы я мог услышать, как он зовёт меня, и просто ответить… Тишина вдруг совсем по-человечески вздохнула — и оборвалась: — Так ответь, Гарри. Признай, чего по-настоящему хочешь. Сердце остановилось, понеслось вскачь — и это не фигура речи. Интонации и бархатный тембр ни с чем нельзя было спутать; Гарри подумал, что ему только мерещится, он окончательно слетел с катушек, но вдруг поднял голову: от соседнего ряда надгробий исходил свет. Так могло сиять солнце, если бы туман и тяжёлые тучи исчезли. Камни с выгравированными именами, очерченные золотым контуром, звали его ближе. Он прошептал единственное слово, единственное имя, которое осталось в сознании: — С-северус? Воздух будто бы вздрогнул. Ещё секунду Гарри слышал только скрип снега под непослушными пальцами, а потом голос опять заговорил, и силы сопротивляться неизбежному кончились: — Твой отвергнутый учитель. — Я… я не хотел, чтобы… Гарри поднялся, почти не чувствуя ног, механически отряхнул их от снега. Свечение надгробных камней усиливалось и напоминало тёплый огонь. Означало: он здесь. И пусть всё ещё не показался, между ними каких-то несколько шагов. Несколько мгновений — вряд ли Гарри сможет ждать дольше. Голос зазвучал так, будто не было никаких убийств и проклятий, никакого подслушанного признания, будто кошмарный сон растаял, а всё, что имело значение, — только их встреча: — Куда бы ты ни сбегал, Поттер, в конце концов всё равно ко мне вернёшься. — Это так… пафосно, — рассмеялся Гарри, и в груди развязался узел, мешавший дышать столько времени. А ещё он ужасно соскучился по такому обращению — в нём не было никакого холода. Наоборот. Когда Северус в последний раз так его звал? Он не мог сдержать улыбки. Снег падал на ладони, тут же таял, и Гарри шагнул ближе. Ещё ближе. Вдоль ряда могил, а потом обогнуть его… — Очисти свой разум, — велел голос. — Возьми страхи под контроль и прекрати мучить себя самообманом. «Да, сэр, как прикажете, сэр», — почти ответил он, веселясь. Продолжал идти навстречу, и спустя долю секунды за одним из камней мелькнула знакомая чёрная тень. — Перед тобой, — фыркнул Гарри, — мой разум бессилен. Ещё шаг. Последний. Этот короткий путь был слишком волнительным. Вот Гарри свернул — и наконец оказался с ним лицом к лицу. Северус больше не скрывался под маской безобразного живого трупа. На нём был тяжёлый зимний плащ, такой же чёрный, как и всё остальное, что тот носил ещё с юности. Всё те же перчатки, прячущие тайну. Палочка взметнулась вверх, и сияние погасло: эффектное появление, полностью в его духе, уже состоялось. Северус никогда не приходил незаметно, будь то Святочный бал, или ночное свидание, или же… Они встретились взглядами. Гарри падал, и это не было страшно, было просто… свободно. Спустя миг между ними не осталось никакого расстояния. Ему снова протянули руку, и на этот раз он её принял. Долгожданное прикосновение прошло по всему телу сладкой судорогой. Ноги подкосились, и Северус удержал его — как же иначе? «Если он покинет Хогвартс, — вдруг всплыли в памяти слова Дамблдора, — это может плохо закончиться». И всё же тот аппарировал сюда, в Годрикову впадину, чтобы… поймать Гарри. Воспользоваться его уединением. Не упустил возможности подслушать чужой разговор — но теперь это не имело никакого значения. — Я… — Хватит болтать, Поттер, — шелестящий шёпот вовремя прервал Гарри, не дав сказать какую-то безрассудную глупость. Но ведь всё было ясно без слов. Он привстал на цыпочках, Северус склонил голову, не убирая со спины тёплой ладони… За мгновение до поцелуя вдали раздался странный шум. И крик. О нет. Гермиона… — Отойди от него, Гарри! — она задыхалась от бега. В её голосе смешались отчаяние, решимость и страх опоздать. — Ты не знаешь, кто этот человек! По лицу Северуса пробежала тень, губы искривились в странной попытке рассмеяться, он вскинул палочку и выставил перед собой щит — Протего. Брошенное Гермионой заклятие разбилось о невидимую стену уже через секунду. Всё это время Северус не сводил с Гарри взгляда, на дне чёрных глаз разгоралось что-то нехорошее, опасное, надломленное. Чувство дежавю не давало ни пошевелиться, ни вдохнуть. Только тогда, на Святочном балу, между ними встал Рон, а сейчас… Новый вспыхнувший луч едва не задел его: между ним и Северусом было не больше дюйма. Но тот вдруг исчез — не аппарировал, как Гарри уже подумал с облегчением, а перелетел за спину Гермионы быстрее, чем она обернулась. Словно это было в порядке вещей — так стремительно перемещаться по воздуху. Волна магии снесла её с ног и выбила палочку — та укатилась к надгробию. Дуэль окончилась, не успев начаться. Гарри потрясённо смотрел на них обоих, а в голове крутилась единственная мысль: она не пострадала. Северус не хотел, чтобы она пострадала. Затишье продлилось недолго. — Он… — заговорила Гермиона так торопливо, что Гарри с трудом её понял. — Не только Филч… много людей. Он служ… — Хватит! — не выдержал. Подбежал к ней, помог подняться и бросил рассеянный взгляд поверх её головы. Северус — чёрная бесформенная тень — не то парил над землёй, не то утратил опору и становился кем-то… кем-то, кто… Но, похоже, Гермиона думала, что он под гипнозом или что-то в этом роде. Просто не хочет её слушать. Она не понимала, чего Гарри боится, и спасала его, рискуя собой. Реальность превращалась в кошмар. А Северус — в смертельно опасное, потому что потерявшее контроль над собой, существо. — Надо аппарировать отсюда, — предложила она то, что стало бы выходом минуту назад. И в этом была вина Гарри: он не должен был… смотреть. Должен был поймать Гермиону и перенестись обратно в Хогсмид, ещё когда она упала, когда не успела ничего наговорить. — Призови мою палочку! Шипение всколыхнуло воздух совсем рядом. Он вовремя толкнул Гермиону на землю: змея бросилась на неё, но поймала пастью, полной ядовитых клыков, только пустоту. Быстрое и меткое Обездвиживающее должно было сработать. Гарри не промахнулся, но оцепенел от ужаса, когда оно угодило в тело змеи и… просто прошло сквозь, растворилось, как солнечный блик. Северус противостоял заклятию даже без палочки?! Действовала ли магия на таких, как он, в истинной форме? Вот почему он убил не только магглов, но и нескольких волшебников, наверняка пытавшихся защититься? И… был ли здесь, сейчас — Северус? Или стало слишком поздно? Змея опять напала на Гермиону, и на этот раз той не удалось ни увернуться, ни сбежать. Несколько твёрдых колец обвились вокруг тела, два жёлтых глаза голодно уставились на жертву, клыки оцарапали щёку… Гермиона закричала, вырываясь. Гарри бросился к ней, не тратя времени на бесполезное теперь колдовство, извернулся так, чтобы заслонить её лицо своим; с рухнувшим в пятки сердцем глядя на сочащийся из клыков яд, сказал только: — Не трогай. Пожалуйста, — на парселтанге. В отвратительных жёлтых глазах не проступила прежняя чернота, смертоносный оскал не исчез сию же секунду. Все трое застыли во времени, как проклятые существа, навсегда обращённые в статуи. Но в конце концов Гермиона смогла свободно вздохнуть, Гарри сжал её плечо, и давая, и находя в нём опору, а змея освободила её от удушающего захвата, захлопнула пасть, уползла и лениво свернулась на камне — по недоброй иронии точно под именами Джеймса и Лили. Тех, на кого Северус когда-то навлёк смерть. — Гарри… — умоляюще позвала Гермиона. След, оставшийся на её щеке, покраснел и немного распух. Он не на шутку перепугался: — Ты ранена?! — Я не… Не знаю. Пойдём, пока… — Акцио, — её палочка наконец к ней вернулась. И Гарри дал бы ей руку, унёс бы за собой в пространственном вихре, если бы сохранил ясный рассудок, если бы его разум не капитулировал перед ненормальной потребностью… — Ну же, аппарируй, — выговорил непослушными губами. — А я за тобой. — Ты не останешься здесь один, Гарри Поттер, — отрезала она непререкаемо. Едва заметно поморщилась от боли. Не сводила с него глаз, как он не мог отвести их от безучастной, уснувшей на могиле змеи, стремительно теряющей остатки человеческой сущности. «Потому что любое превращение может стать последним?» — Я… — он не нашёл слов, которые хоть немного объяснили бы его состояние. Ужаснее всего, что любой выбор казался предательством. Гарри подбежал к змее, поднял её, прижал к себе и, пряча глаза, протянул Гермионе свободную ладонь. Так они покинули кладбище с его небом, затянутым низкими тучами, и сотнями молчаливых надгробий в снегу. Ещё спустя мгновение Гарри потерянно смотрел на окраины Хогсмида с ощущением окончательно сломанной жизни и разбитым сердцем.

***

— Мадам Помфри? Могу я вой… — Ах, вот и вы, мистер Поттер, — ему не позволили договорить. Поппи Помфри была воплощением милосердия и строгости, и сейчас Гарри заслуженно столкнулся с её гневом. Но не мог не навестить Гермиону, которую и привёл в Больничное крыло. К счастью, она не теряла сознание, не умирала, ничего в таком духе, но стоило перестраховаться. — Ваша подруга могла погибнуть, если бы яд проник в кровь, а не остался на коже. — Сейчас… всё в порядке? — замялся он. По дороге назад, непривычно немногословная, Гермиона казалась уязвлённой внутренне, а не физически, но вдруг ей стало хуже? — Ей ничего не грозит, — мадам Помфри поджала губы, совсем как МакГонагалл, и Гарри задался вопросом, как скоро та узнает. — Хотя яд оставил неприятный ожог — не лучший исход для красивой девушки. Только поймав её многозначительный взгляд, Гарри понял, что это какой-то намёк на заботу и поддержку, которую он, несомненно, должен оказать своей… Сможет ли он вообще притворяться, что всё ещё хочет быть с Гермионой? И станет ли она притворяться, что не знает глубины его… чем бы это ни было? — У вас несколько минут, Поттер. И только потому, что мисс Грейнджер очень хочет вас видеть. Он скованно кивнул и побрёл к отгороженной ширмой кровати, на которую ему указали. Гермиона не теряла времени зря: внимательно изучала какое-то письмо, измятое и пожелтевшее от времени. Откуда оно вообще у неё взялось? — Это?.. — Гарри нахмурился. — Северус Снейп, — вот так просто сказала она, протянув ему свою находку. Гарри вздрогнул, услышав это имя, хотя уже знал его. — Массовый убийца, Пожиратель смерти, незарегистрированный анимаг, как о нём писали в газетах, когда Волдеморт умер. Он не стал поправлять её. Всё равно это знание ничего не изменит. Сложно сочувствовать тому, кто чуть тебя не убил, даже если тот проклят. — Он был другом твоей матери — я нашла это письмо, пока бродила по дому. Оно не было подписано фамилией, но это имя принадлежит только одному волшебнику. Как я думала, мёртвому. — И как же ты поняла, что он жив? — Гарри нервно, едва не до слёз, рассмеялся. — Провела магическую экспертизу по почерку, как в Аврорате? — Мне достаточно было внимательно присмотреться, чтобы узнать почерк Принца-Полукровки. То, что ты не расставался с учебником в прошлом году, ещё не значит, что я никогда в него не заглядывала. А зная, что Принц и Ужас — одно лицо, я сразу поняла… нет, скорее почувствовала… что ты в опасности, Гарри. Вот почему поспешила к тебе… — Знаешь что? — Гарри не выдержал: зашагал по этому маленькому участку вдоль её кровати, выплёскивая всё, что держал в себе: — За всё это время он пальцем меня не тронул — и никогда этого не сделает! Его жизнь ужасна, но он не нападает первым, он… — А, так теперь ты не просто защищаешь его, как на Астрономической башне, но хочешь к нему вернуться? Я вам помешала? Вопрос повис между ними петлёй, в которой так легко удавиться. Она всё равно что смыкалась на горле, не давая ни говорить, ни дышать. В глазах Гермионы стояли слёзы, щёку изрезал тонкий, но, видимо, вечный шрам. Его ведь оставило тёмное, проклятое существо. Такие следы не сводились даже магией. Она не заслужила этих страданий и никогда не должна была переживать их. А Гарри не заслуживал её смелости. Верности. Её чувств. — Ты могла… — он попытался начать этот разговор заново. — Помфри права, ты действительно чуть не умерла. Ты и правда думала застать его врасплох? Обезоружить? — Я знаю, что запаниковала и поступила по-глупому, но я надеялась, что ты окажешься на моей стороне! — сдавленно воскликнула она, и слёзы потекли по щекам. — А теперь понимаю, что тешила себя иллюзиями. Ты ведь совсем не удивился, когда я назвала имя. Потому что уже знаешь, кто он. И… после всего, что случилось, ты забрал его с собой, пронёс под мантией-невидимкой и выпустил в Чёрное озеро. Я не знаю, как это вообще объяснить, чтобы… Гарри прошептал, не в силах говорить громче: — Да. Нельзя объяснить. Но я… я не могу больше… так. Не могу и не знаю, как дальше. Прости меня. Гермиона провела по лицу ладонями, чтобы стереть слёзы. Осторожно обогнула свежий шрам, словно уже научилась угадывать, где он, на ощупь. К горлу подступила тошнота, Гарри подумал, что, может быть, его сейчас вывернет. Он не говорил о расставании прямо, а она не задавала уточняющих вопросов, но теперь это было самой очевидной невысказанной вещью. — Ты же не станешь делать глупостей? — спросила она отстранённо, то сминая это чёртово письмо, то снова разглаживая. Потом будто очнулась и вложила его Гарри в руки. — Возьми. Забери его. — Ладно, — вздохнул он. — Э-э, глупости? Нет, я… не думаю. — Точно. Не думаешь, — Гермиона поддела его в манере Северуса, но с горьким сарказмом вместо тёплой насмешки. Он ненавидел, что прямо сейчас, стоя перед ней, вспоминал о том, насколько иначе ощущались все эти «Сегодня вы пришли без мозгов, мистер Поттер». — Иди, Гарри. Он кивнул и направился прочь. Попрощался с мадам Помфри, на мгновение задумался, каковы будут последствия их самовольной аппарации, которую теперь не скроешь. Когда завернул за угол, наконец раскрыл письмо, зачем-то оставленное его матерью и найденное Гермионой. Почерк и правда был безошибочно узнаваем.

Лили,

Отец снова ввалился в дом пьяный и хорошенько избил её. В последние месяцы она фактически сквиб, поэтому даже не смогла дать ему отпор. Хотя и раньше почти не защищалась. Это не «любовь» — неизвестное проклятие человеческого разума. Потом исчезла. Как выяснилось, прикончила нескольких магглов. Сама догадайся. Авроры заявились на третий день и забрали её. Она так и не стала собой. У меня больше нет матери, а всё, что имеет значение в этой недолгой дерьмовой жизни, — только зелья и ты. Через неделю величайший волшебник Дамблдор скажет мне: «Добро пожаловать на пятый курс». Хорошо, что вы уехали в отпуск, я бы не вынес, если бы твоя семья пострадала. Захвачу тебе ещё книг «нелёгкого чтения», как ты просила.

Северус

***

Гарри снова — впервые за несколько месяцев — оказался на восьмом этаже. Он не знал, чего ищет, но Выручай-комната давала посетителям всё, в чём те нуждались, иногда неосознанно. Хотел ли он спрятать письмо? Или просто побыть в одиночестве? Сварить зелье? Вернуться к… Нет, именно это и было той глупостью, о которой пыталась сказать Гермиона. Хотя он устал избегать их. Если Северус, как прежде, заговорит с ним через стену — он ответит. Если… если Северус вообще попал к себе в подземелья и принял человеческий облик. Стоило бы выпустить его в замке, но Гарри не знал, как сделать это незаметно для всех, и не мог открыть Тайную Комнату, пока Гермиона была рядом… Поэтому донёс змею до Чёрного озера, надеясь, что той не составит труда пробраться в подземное. Он жалел только о том, что не отправился на кладбище один. Если бы был до конца честен с ней и с собой… Дверь забыто-знакомо проявилась в стене, и Гарри поспешил войти внутрь. Комната заметно изменилась: никаких котлов и заготовленных ингредиентов, ни окон, ни солнца. Теперь она приняла вид огромного, как Большой зал, склада старых вещей. Вокруг было пыльно и полутемно, горы хлама едва позволяли продвинуться вглубь. Гарри запоминал всё, что видел: и книги, пришедшие в негодность, и пустые клетки для питомцев или магических существ вроде пикси, и сломанные артефакты, и статуи, которым не нашлось места в замке. Даже шкаф с болтающейся дверцей. Пустые рамы портретов, несколько парт и стульев, исписанные пергаменты, флаконы для зелий, по которым тянулись длинные трещины. Гарри сомневался, что ему нужна именно свалка, но на его памяти Комната никогда не ошибалась. Завернув за угол, удивлённо застыл — потому что наткнулся на то, что уже давно не рассчитывал снова увидеть. Шесть лет назад Дамблдор спрятал зеркало Еиналеж подальше от человеческих глаз. Но вот Гарри опять прочёл эти напоминающие древнее заклинание строки вверху: «Ацдрес огеовт еиналеж он оцил ёовт ен юавызакоп я». Вот опять не устоял перед искушением и шагнул ближе, бессильный отвести взгляд от стекла, в котором словно клубился туман. Только разве желание сердца — всегда правильный выбор? На этот раз Гарри не увидел родителей. Северус, в развевающейся за спиной чёрной мантии, стремительно нёсся по хогвартским коридорам, всё так же держал в страхе весь замок и, казалось, был везде одновременно: в каждом потайном уголке, в Большом зале, в родных подземельях. Северус всё так же учил его, издевательски проходясь по малейшей оплошности, но говоря о зельях с настоящей страстью. Не переносил на дух гриффиндорцев, помогал своим «змейкам», пусть и не очень-то честно; снимал баллы с тем же удовольствием, с каким препарировал особенно мерзкие ингредиенты. Оставался той же безмолвной тёмной тенью, крадущейся в ночи и следящей за ним, Гарри, все эти годы. Но над кипящими котлами порхали не перчатки — его длинные пальцы, и Гарри на каждом уроке смотрел на них как заворожённый. Под воротником сюртука можно было разглядеть тонкий край белоснежной рубашки, и Гарри мечтал разорвать её и добраться до кожи, настолько же бледной, но, несомненно, живой. Человеческой. Низкий, с хрипотцой, голос растекался по классу волнами, и Гарри нередко переставал различать слова, погружаясь в него, как в бездонное озеро. Их с Северусом разделяла целая жизнь — всё то же горькое прошлое, — но Гарри было плевать на него, как на все остальные запреты. Он пробирался в личные покои своего профессора под мантией-невидимкой, внимательно наблюдая за движущимися именами на карте. Они поднимались на Астрономическую башню — тайком, вдвоём, после отбоя — и целовались под звёздами, ловя единственную возможность побыть рядом не взаперти. Они оба прятались от Филча на обратном пути, и Северус то и дело корил себя за столь недостойное поведение, но не мог по-настоящему оттолкнуть Гарри. Они украдкой переглядывались на Святочном балу, и проницательная Гермиона понимала всё больше. Они аппарировали в Годрикову впадину — на могилу родителей Гарри, — и Северус стоял перед ней на коленях, в чёрных глазах блестели слёзы, а Гарри слушал его исповедь, обращённую к Лили Поттер. Наверняка мама уже давно его простила. Когда-то Северус совершал ужасные вещи, но сейчас был для Гарри наставником, защитником, любимым человеком. А остальное не имело значения. В конце концов он осел на пол, оплакивая эту прекрасную невозможную жизнь. Зеркало не замедлило снова показать Северуса: тот тоже опустился вниз там, по другую сторону, и смотрел на Гарри с такой печалью и нежностью, словно читал мысли даже сквозь древнее магическое стекло, сквозь реальность. Словно не был лишь призраком, галлюцинацией, родившейся от отчаяния. — Я… — сказал ему Гарри, потому что должен был наконец это признать. — Я влюблён в тебя. Он выбрал бы другие слова, но те казались ещё страшнее. Хотя точка невозврата и так осталась позади. Иллюзия не ответила — иначе он окончательно сошёл бы с ума. Только улыбнулась: неумело и странно, одним уголком губ, всего на секунду. Гарри вытер слёзы: перед глазами всё расплывалось, в груди рос горячий комок, не дающий дышать. Кому ещё должен навредить реальный Северус, чтобы чувства исчезли, уничтоженные непростительной жестокостью? Или Гарри тоже по-своему проклят — обречён всегда к нему возвращаться? Дамблдор как-то сказал: каждому приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, что легко. Может, его уход из Хогвартса тоже был таким выбором. Он чувствовал вину, когда говорил о Филче: это осталось между строк, но Гарри понял, потому что и сам находился в таком состоянии. Должен был возненавидеть существо, едва не отнявшее жизнь Гермионы, но просто… смотрел на него не отрываясь и видел — человеческую попытку избежать неравной дуэли, ускользающие контроль и сознание. Услышанную просьбу. Отступление. Но что он вообще мог сделать здесь и сейчас? Вернуться к себе, перестать думать об этом мордредовом зеркале? Поговорить с Гермионой? Жить так, как жил последние несколько месяцев? Или шагнуть навстречу Северусу, если — когда — тот вернётся? Рассказать всё Сириусу, Ремусу, кому угодно, и этим предать его — или хранить тайну и со страхом ждать новых жертв? Ему легче убить, чем искать другой выход, он разрушил гораздо больше, чем сумел искупить, и, конечно, Гарри должен избавиться от своих нездоровых фантазий… Но сможет ли? А ещё его не покидало нехорошее предчувствие: если Северусу вновь помешали — скоро что-то случится… К тому же Гермиона узнала его имя. Он поднялся и в последний раз провёл по зеркалу ладонью. Ненастоящий Северус повторил этот жест, их руки встретились; выдуманное прикосновение на мгновение отозвалось слабым теплом. Но когда Гарри с трудом отвернулся и бросился прочь — стало слишком холодно. Словно стены Хогвартса покрывались льдом изнутри, а невидимый снег бил в лицо.