Барби

      Время умерло. Или, может быть, именно здесь оно впервые обрело свою истинную, чудовищную форму- форму чистого, непрерывного, неизменного сейчас. Наруто не знал, сколько пролежал так, парализованный ужасом, на мягком, бездушном полу своей розовой комнаты. Секунды? Часы? Дни? Он пытался считать- раз, два, три- но цифры теряли смысл, сливались в кашу, потому что не было событий, которые они могли бы отсчитывать. Нет падения капель в раковину, нет тиканья часов, нет биения собственного сердца, которое можно было бы услышать.       В этой комнате время текло иначе. Оно было не рекой, а стоячим озером. Нет, даже не озером, а аквариумом, наполненным густым, прозрачным сиропом, в котором он застрял навеки. Здесь не было ни солнца, медленно проплывающего по небу и отмеряющего жизнь тенью, ни звёзд, тайно отсчитывающих ночные часы. Не было теней, ползущих по стенам, тех длинных, синих существ, что в его старом мире рассказывали историю дня. Не было смены утра, дня и ночи- этого древнего ритма, на котором строилось всё: голод, усталость, надежда.       Был лишь неизменный, ровный, вечный свет. Он лился не сверху, а отовсюду и ниоткуда одновременно, как свет в идеально освещённом музейном зале, где никогда не гасят лампы. Этот свет не освещал- он консервировал. Он замораживал момент в бесконечности, превращая его в жуткий, нерушимый натюрморт, где главным экспонатом был он сам, превращённый в пластмассовую куклу, вечно застывшую в позе отчаяния.       Сознание его, поначалу бешено метавшееся, как пойманная в стеклянную банку бабочка, постепенно изнемогало. Мысли, одна чудовищнее другой, сменялись тягучим, почти вегетативным оцепенением. Он уже не пытался щипать себя, не бился головой о пол. Что толку? Боль была привилегией живых. Он просто лежал, распластав своё идеальное тело, и уставился голубыми, стеклянными, невидящими глазами в белый, бесконечный потолок. Он наблюдал, как внутри него медленно угасает последнее пламя паники. Оно оставляло после себя холодный, тяжёлый, как свинец, осадок. Не мир. Принятие кошмара.       "Возможно, это и есть смерть,- подумал он тускло, и мысль эта была плоской, как всё здесь- Не конец, не чернота, а вот это. Бесконечное парение в стерильном лимбе, между жизнью и небытием, в теле, которое не принадлежит тебе, но из которого нельзя выйти".       Именно в этот момент, когда он уже почти слился с безмолвием комнаты, стал частью её розового безумия, он заметил. Прямо в стене перед ним был проём. Его там не было секунду назад. Он не открылся со скрипом, не появился в виде разворачивающегося портала, а просто был. Как будто всегда там и находился, а он, Наруто, в своём отчаянии, до сих пор его не замечал. Магия смирения? Ловушка?       Не было двери. Ни створок, ни ручки, ни петель, ни каких-либо механизмов, намёка на технологию или магию. Просто прямоугольное отверстие с идеально ровными, будто отшлифованными краями. Словно гигант взял формочку для печенья и вырезал кусок стены, а края сами собой стали гладкими. Розовая мякоть стены на срезе была такого же цвета и текстуры.       Из проёма лился свет. Не такой, как в комнате- ровный, холодный, белый. Этот был теплее, живее, с явным розовато-оранжевым оттенком, словно от заходящего солнца, которого здесь, в этом месте без неба, не могло быть в принципе.       И звуки. Они ворвались в гробовую тишину его камеры такими чужими, настолько противоречащими всему, что он успел узнать об этом месте, что заставили его вздрогнуть всем пластиковым телом. Механическим, непривычным движением.       Смех. Но не настоящий смех, не тот, что рождается в животе и лопается в горле пузырями радости, иронии или истерии. Это был единый, высокий, искрящийся фон. Как запись смеха для детской телепередачи- гигиеничный, безопасный, лишённый индивидуальности. Декорация. Лёгкая, беспечная музыка. Синтезаторные переливы, мелодичный, но абсолютно пустой мотивчик. Ни баса, вбивающего ритм в подкорку, ни драйва, ни души.       И щебет. Да, именно щебет, а не говор или беседа. Множества голосов, сливающихся в непрерывный, позитивный, неумолкаемый гул. Ни одного чёткого слова, только интонация всеобщего, бессмысленного одобрения.       Свет и звуки стали живой водой, пролившейся на тлеющий уголёк инстинкта самосохранения. Этот уголёк едва теплился где-то в глубине, под грудой шока, отчаяния и свинцового принятия. Но теперь он вспыхнул. Ярко и болезненно. Движение. Жизнь. Даже если это ловушка. Даже если за этим проёмом- продолжение кошмара, новая, более изощрённая пытка. Это было хоть что-то. А лежать и ждать, пока сознание окончательно не растворится в белизне потолка, не сольётся с розовыми стенами, стало уже невыносимее любого ада.       Наруто поднялся. Движения его были неуверенными, скованными- не физически, пластиковое тело слушалось идеально. Скованность была ментальной. Каждый шаг, каждое колебание искусственных мускулов, каждый поворот гладкой головы- всё это напоминало ему жуткую правду: он теперь лишь марионетка, вынужденная играть. Он подошёл к проёму, и его охватило противоречивое чувство- страх перед неизвестным и жажда этой неизвестности, как утоление самой мучительной жажды.       Он заглянул внутрь. Там не было коридора, туннеля, лестницы или другой комнаты. Свет бил прямо в лицо, ослепляя его стеклянные глаза. Сделав глубокий, ненужный, рефлекторный вдох, он шагнул через порог.       И мир перевернулся. Не в буквальном смысле. Он сменился. С катастрофической, абсолютной внезапностью, как будто кто-то невидимый щёлкнул пультом и сменил канал реальности. Одна декорация- на другую. Без переходов, без промежуточных состояний. Он стоял не в помещении. Он стоял прямо на улице. Вернее, на том, что с чудовищной, наглой уверенностью выдавало себя за улицу, за внешний мир.       Его окружал пейзаж, словно сошедший со страниц самой яркой, самой глупой детской раскраски, которую заполнял трёхлетний ребёнок, вылезая за линии. Или с глянцевого разворота рекламного буклета дорогого, но безвкусного курорта для тех, кто боится любой настоящей жизни.       Первое, что он увидел, подняв голову- небо. Оно было не голубым, не свинцово-серым, не чёрным, усыпанным звёздами. Оно было нежно-розовым, цветом леденцовой карамели, дешёвой глазури на магазинном тортике, заката в мультфильме для самых маленьких. И это небо не просто висело куполом. Оно светилось. Равномерно, как экран гигантского светодиода, без единого тёмного пятна, облачка, намёка на источник. Без солнца, без луны, без звёзд. Источник света был везде и нигде. Это небо не нависало, не давило своей бесконечностью. Оно просто было, как потолок самой большой в мире комнаты. Уютный, розовый, бесконечный потолок.       Он опустил взгляд, и новый виток абсурда впился в него острыми когтями. Под ногами был тротуар. Мягкий, упругий, как гимнастический мат, и такого же розового цвета, только на пару тонов темнее неба. Он не был сделан из асфальта, брусчатки, плитки или гравия. Это была единая, бесшовная, тёплая на ощупь масса. Как гигантский кусок розовой жвачки, растянутый на мили вокруг.       По краям этого тротуара росли.. растения? Пальмы. Но их стволы были не коричневыми, потрескавшимися, живыми. Они были сиреневыми, глянцевыми, будто покрашенными акриловым лаком в несколько слоёв. Листья- зелёные, но зелёность эта была ядовитой, искусственной, как у пластиковой ёлочки из супермаркета. Они не шелестели на несуществующем ветру, не колыхались. Идеальные, симметричные, неподвижные декорации.       Дома. Наруто медленно повертел головой, и его внутренний крик, уже почти стихший, стал ещё тише, ещё безнадёжнее. Это не были дома. Это были игровые наборы "домик барби", разбросанные небрежной рукой гигантского ребёнка. Розовые кубы с абсолютно плоскими крышами. Никакой архитектуры, никаких изысков, выступов, балконов, труб. Большие, квадратные окна без стёкол, сквозь которые была видна либо пустота, либо такие же розовые стены внутри. Ни единой двери. Нигде. Ни входных, ни межкомнатных. Ни труб на крышах, ни антенн, ни почтовых ящиков. Чистота была абсолютной, стерильной и оттого пугающей. Ни пылинки, ни соринки, ни трещинки на идеальных поверхностях. Всё было новым, ярким, неживым и кричаще бездушным. Это был мир, построенный по лекалам чьего-то инфантильного, упрощённого до идиотизма представления о счастье, удобстве и красоте. Мир, где все сложности были выпрямлены, все шероховатости отшлифованы, а все тёмные углы- освещены до полного исчезновения.       И повсюду, заполняя этот патологически позитивный, ядовито-сладкий пейзаж, двигались они. Куклы. Сотни. Возможно, тысячи. Барби и кены. Они не ходили- они прохаживались. Легкомысленными, пружинистыми, неестественно-грациозными шажками, будто на невидимых подиумах, демонстрируя не себя, а сам факт своего движения. Их пластиковые лица, точёные и безупречные, сияли под розовым небом неестественным, восковым блеском. И на каждом лице была одна и та же, неизменная, немигающая улыбка. Улыбка не радости, не счастья, а некого перманентного, запрограммированного состояния "удовольствия", "одобрения", "позитива".       Они улыбались, когда смотрели вперёд. Улыбались, когда поворачивались друг к другу. Улыбались, когда просто стояли на месте, уставившись в пространство. Это было невыносимо. Это было жутко. Это была гримаса, вытравленная на их сущности.       Одеты они были в невероятно яркие, модные, но лишённые всякого смысла, истории и вкуса наряды. Кричаще-розовые комбинезоны. Платья с крупным, примитивным принтом- круги, квадраты, зигзаги. Короткие штанишки в обтяжку. Жилетки невероятных, невозможных в природе цветов. Это была не одежда, а её обозначение одежды. Костюмы для игры в "веселье", "пляж", "вечеринку". Униформа бессмысленного позитива.       Наруто застыл на месте, словно врос в мягкий, розовый тротуар. Внешне он был одним из них. Рыжий Кен в красных плавках, с атлетическим телом и такой же идиотской, вырезанной улыбкой. Физически он вписывался в этот ландшафт идеально.       Но внутри.. бушевал хаос. Ураган из страха, отвращения, тотальной потерянности и щемящей, детской тоски по чему-то грязному, тёплому, неидеальному. Он чувствовал себя не просто инопланетянином. Он чувствовал себя смотрителем в сумасшедшем доме, где все пациенты абсолютно счастливы, довольны и улыбаются, а он- единственный, кто помнит, что такое боль, печаль, гнев, стыд, разочарование, скука, тоска. Единственный, кто знает, что за этой улыбкой может скрываться что-то ещё. И это знание делало его изгоем в этом царстве простых, плоских эмоций.       Его молчание и полная неподвижность, должно быть, резко контрастировали с оживлённой, хоть и абсолютно бессмысленной, суетой вокруг. Потому что к нему почти сразу же, как по невидимому сигналу, направилась пара. Целенаправленно. Как два весёлых робота, запрограммированных на "включение" новых элементов в игру.       Барби в розовом велосипедном костюме- короткие шорты и топик. Её длинные, светлые, пластиковые волосы лежали неестественно правильными, крупными волнами, как на парике. И кен в голубых плиссированных шортах до колен и белой жилетке на молнии, расстёгнутой до середины груди. Их улыбки, направленные прямо на него, казались ещё шире, ещё неестественнее, будто их специально для этого случая подкрутили. -Привет! Я Стефани!- прокричала Барби, не снижая громкости, хотя они уже стояли от него в двух шагах.       Её голос был высоким, звонким, как у мультяшной феи из сериала, и абсолютно плоским, лишённым тембральных переливов. Её губы двигались, открываясь и закрываясь, но остальная часть лица- скулы, щёки, брови- оставалась неподвижной, застывшей маской. Выражение не менялось ни на миллиметр- та же застывшая, радостная гримаса. Улыбка ради улыбки. -А я Томми!- подхватил кен, его голос был чуть ниже, но таким же нарочито дружелюбным, громким и пустым. Он произнёс это как актёр, заученно выдающий свою единственную реплику- Отличный день для пляжной вечеринки, правда? Самый что ни на есть подходящий! Просто идеальный!       Наруто попытался что-то сказать. Его разум, всё ещё человеческий, лихорадочно искал хоть какую-то фразу, хоть какой-то вопрос, который мог бы пробить эту толстую, ватную стену абсурда. "Кто вы?", "Что это за место?", "Помогите мне". Но из его глотки, сдавленной внутренним леденящим напряжением, вырвался лишь беззвучный хрип, больше похожий на скрип несмазанной дверной петли, чем на человеческую речь.       Его молчание, его явная растерянность ничуть не смутили пару. Они не ждали содержательного ответа. Они, казалось, даже не заметили его попытки заговорить. Им был нужен не диалог. Им был нужен повод для своего монотонного, заранее прописанного спектакля под названием "знакомство". -Ты выглядишь потрясающе!- продолжила Стефани, её стеклянный, невидящий взгляд скользнул по его красным плавкам и пластиковому торсу без единой искры настоящего интереса, оценки или вожделения- Мне нравится твой образ! Очень смелый! Яркий! -Да!- кивнул Томми с такой резкой, избыточной энергией, будто объявлял о выигрыше миллиона в лотерею. Его кивок был резким, механическим, как у игрушки с заводной пружиной- Очень стильно! Современно! Пойдём с нами! На пляже сейчас будет супер-пупер весело! Просто улёт!       Их диалог.. нельзя было назвать диалогом даже с большой натяжкой. Это был обмен заранее заданными, заученными репликами, лишёнными не только пауз для осмысления, но и малейших, микроскопических изменений в интонации, тембре, громкости. Они не слушали друг друга. Они не слушали его. Они просто излучали позитив, как дешёвые светодиодные лампочки, мигающие одним ядовито-ярким цветом. В их словах не было смысла, подтекста, скрытого желания, эмоционального отклика. Это был шум. Фоновый, назойливый, тошнотворный шум этого розового ада. Белый шум счастья.       Чувство нереальности, обволакивавшее его с момента пробуждения, сменилось острым, физическим приступом клаустрофобии, но посреди открытого, бескрайнего пространства. Он был в ловушке. Не в стенах, а внутри этого бесконечного театра абсурда, где все играли в одну и ту же игру, правил которой он не знал, да и правил, скорее всего, не существовало вовсе. -Где я?- наконец выдавил он из себя.       Слова вышли тихими, но чёткими, пробившись сквозь оцепенение. Его собственный, чистый, игрушечный голос, звучавший так чуждо и неестественно в его собственных ушах, испугал его ещё сильнее. Он говорил, а слышал чужого. Он задавал вопрос, а язык, на котором он звучал, казался неправильным.       Барби и кен повернули к нему свои улыбающиеся лица с синхронной точностью. Их стеклянные, невидящие глаза оставались одинаково радостными, широко раскрытыми, будто вопрос был не криком о помощи, а частью весёлой, заранее спланированной игры в "новенького". -Ты в Барбиленде!- ответила Стефани, как будто эти два слова объясняли абсолютно всё: его метаморфозу, этот розовый свет, отсутствие неба. Её рука с пластиковыми, изящными пальцами взметнулась в широком, гостеприимном жесте, демонстрирующем окружающее пространство- Самое лучшее место на свете! -Для вечеринок и развлечений!- немедленно, без паузы, добавил Томми, подхватывая эстафету, как второй ведущий этого шоу‐ Здесь всегда солнечно! Никаких забот! Только веселье и отличное настроение! Каждый день- праздник!       И прежде чем Наруто успел что-либо возразить, задать другой, более конкретный вопрос, они действовали. Стефани и Томми синхронно, будто отработанным движением, шагнули вперёд и взяли его каждый за руку.       Их пальцы были холодными. Не прохладными от вечера, а твёрдыми и холодными, как кафель в подвале. И цепкими. Не как рука человека, а как тиски игрушечной руки-захвата из автомата с призами. Прикосновение заставило его внутренне содрогнуться- это был контакт двух предметов, двух вещей, а не живых существ. В нём не было тепла, не было намерения, не было эмпатии.       Они повели его. С непререкаемой, беззлобной, но абсолютной настойчивостью. Их прыгучие шаги задали ритм, и его пластиковые ноги автоматически подстроились. Наруто, ошеломлённый, опустошённый, психически разбитый, позволил себя вести. Его разум, словно желая защититься, частично отключился. Он наблюдал со стороны, словно через толстое стекло, как его собственное, чуждое ему тело двигается в такт их нелепой походке по бесконечному розовому тротуару.       Они прошли мимо "кафе". Это была просто площадка, огороженная невысоким пластиковым заборчиком, со столиками и стульями из литого, яркого пластика. За столиками сидели куклы. Перед ними на столе стояли пустые чашки и тарелки. Ярко-розовые, жёлтые, голубые. Куклы подносили эти пустые чашки ко ртам, наклоняли головы, делали глоток.. ничего, а затем отставляли чашки и громко, синхронно смеялись. Все вместе. Один и тот же записанный, искрящийся звук. Никакой еды на тарелках, никаких напитков в чашках, ни запаха кофе, жареного масла, сахара. Только ритуал симуляции, игра в "кафе". Наруто ждал, что вот сейчас одна из барби скажет: "Какой вкусный латте!"- но они лишь смеялись и говорили друг другу: "Твоя причёска- мечта!", "Твой наряд идеален!"       Они прошли мимо "бассейна". Идеально голубой, прямоугольный, с нарисованной на дне белой плиткой. Ни ряби, ни волн, ни отражения неба. В нём не было воды. Совсем. Это была просто голубая яма. Барби и кены стояли в этой яме по пояс или по грудь, совершая плавные, синхронные движения руками, изображая плавание брассом или кролем. Их улыбки были такими же широкими, безмятежными, будто они наслаждались прохладной водой, которой не существовало. Один кен лежал на спине у бортика, закинув руки за голову, и улыбался в розовое небо. Он не плыл. Он лежал на твёрдом, голубом пластике. И был "счастлив".       Они прошли мимо "пляжа". Участок, усыпанный жёлтым, похожим на крупную, ненатуральную соль пластмассовым песком. У кромки "воды" лежали плоские, вырезанные из грубого картона, волны бирюзового цвета. Куклы лежали на ярких полотенцах, неподвижно, уставившись в розовое небо, или строили из песка бесформенные замки. Ни моря, ни запаха водорослей, ни крика чаек. Тишина, прерываемая тем же щебетом и смехом. Барби намазывала на руку несуществующий крем от несуществующего солнца. Рядом кен играл с мячом, который не отскакивал от земли, а просто лежал.       Везде, куда ни падал его взгляд, царила одна и та же сюрреалистическая, душераздирающая картина: гипертрофированная, агрессивная, обязательная радость. Бессодержательные, односложные восклицания: "вау!", "класс!", "потрясно!". Обмен комплиментами, касающимися исключительно внешности, одежды, "образа". Бесцельное, но невероятно энергичное движение- бессмысленные прогулки туда-сюда от "кафе" к "пляжу", танцы на месте, весёлые перебежки от одной декорации к другой.       Не было ни споров, ни повышенных тонов, ни усталости в голосах или позах, ни минуты спокойного, задумчивого бездействия, созерцания. Не было и тени скуки, раздражения, досады, грусти, задумчивости, тоски. Не было ни малейшего намёка на приватность, на интимность, на тайну, на личное пространство. Всё было выставлено напоказ, всё происходило на глазах у всех, всё было просто, понятно, плоско и предсказуемо.       И всё это- вся эта бутафорская, кричащая жизнерадостность- была ледяной, пустой, абсолютно ненастоящей. Это был мир, лишённый не только боли и страдания, но и всего спектра человеческих чувств, всей сложности, всей глубины. Мир эмоциональной дистрофии. Мир, где счастье было не состоянием души, а заводской настройкой по умолчанию.       Внезапно, без предупреждения, его спутники, так и не отпускавшие его рук, остановились на краю площадки с разноцветными плитками, уложенными в шахматном порядке- розовыми, голубыми, жёлтыми. С невидимых колонок лилась та же весёлая, бессердечная, вечная мелодия. -Вот! Отличное место!- прокричала Стефани, наконец отпуская его руку. Её голос прозвучал как финальный аккорд их "миссии"- Танцы! -Давай веселиться!- крикнул Томми, делая пару синхронных притоптываний на месте- Будь как все! Расслабься и получай удовольствие!       И они, не оглядываясь, буквально влились в толпу кукол на площадке, их тела сразу же начали двигаться в общем, простом ритме. Наруто остался стоять на краю. Он был свободен. Но эта свобода была страшнее любого плена.       Он наблюдал. Десятки барби и кенов ритмично подпрыгивали на месте, взмахивали руками в такт, покачивали бёдрами. Движения были простыми, заученными, одинаковыми у всех. Они напоминали не танец, не самовыражение, а гимнастику для поднятия настроения, зарядку для ума, начисто лишённого мыслей. Их улыбки не сходили с лиц. Они смотрели сквозь друг друга, сквозь мир, сквозь него. Они были вместе, но каждый- в абсолютном, непробиваемом одиночестве своего запрограммированного "веселья".       И тут, стоя посреди этого яркого, шумного, давящего "счастливого" безумия, Наруто накрыло. Не волной, а стеной. Немой, тяжёлой, воздухонепроницаемой стеной. Одиночеством.       Но не тем одиночеством, которое он знал в грязной, но своей квартире- гнетущим, знакомым, почти уютным. Не одиночеством в толпе людей в баре, где он, по крайней мере, мог вступить в контакт, пусть и пошлый, поверхностный, но контакт. Где были взгляды, иногда злые, иногда голодные, иногда пьяные, но живые. Где были голоса, говорившие о проблемах, деньгах, желаниях, ненависти, любви- о чём угодно, но не о "супер-пупер веселье".       Это было одиночество иного, высшего порядка. Экзистенциальное. Одиночество не от отсутствия людей вокруг, а от полной, непреодолимой несовместимости с ними.       Он был один. Даже среди сотен, тысяч таких же, как он, пластиковых тел. Его сознание, его память о другом мире- мире грязи, боли, пошлости, злости, отчаяния, жгучего желания, глубочайшего стыда, о той самой хлёсткой фразе "сначала полюби"- всё это было чужеродным, опасным, инопланетным вирусом в этом стерильном, довольном собой организме под названием Барбиленд. Он был не просто чужим. Он был единственным носителем страшной, запретной болезни под названием "душа" в мире тотальной, сладкой, упрощённой до идиотизма иллюзии.       Он был заперт внутри себя. А снаружи, за невидимыми, но невероятно прочными стенами, бушевал этот бесконечный, бессмысленный, яркий карнавал. Этот гул голосов. Эта вечная улыбка на каждом лице. Он мог кричать, но его голос, чистый и игрушечный, потонул бы в общем потоке, не привлёк бы внимания. Он мог плакать, но у него не было слёзных желёз. Он мог пытаться объяснить, рассказать, доказать, но не было языка, понятий, контекста, в котором его могли бы понять. Он был книгой, написанной на мёртвом языке, затерянной в библиотеке, полной красочных комиксов без текста.       Его ловушка оказалась не физической. Она была тоньше, изощрённее и в тысячу раз страшнее. Он был призраком в идеально отлаженной машине счастья. Заключённым в раю, который оказался самой утончённой формой ада- адом без боли, но и без надежды. Потому что надежда рождается из несовершенства, из возможности изменений. А здесь всё было уже совершенно и неизменно.       И с этим окончательным, леденящим душу осознанием ему предстояло существовать дальше. Шаг за шагом. Улыбка за улыбкой. В вечности розового света и немигающих, ничего не видящих глаз. В одиночестве.