Барби

      Время в Барбиленде было не линией, а спиралью, бесконечно закручивающейся в розовую точку однообразия. Но теперь у Наруто появился собственный центр притяжения в этой абсурдной вселенной. После их первой встречи на вечеринке, пространство вокруг него словно перестало быть однородным. В нём возникла ось- направление к тому месту на пляже, где сидела Какаши.       Он нашёл её на следующий "день"- если смену вечного розового света на чуть менее яркий, чуть более тёплый розовый отсвет можно было считать днём- именно там, где она и сказала. На самом краю пляжа, там, где бирюзовый, вырезанный из грубого, ворсистого картона океан навеки застыл в одном немыслимом, статичном изгибе.       Она сидела, обхватив руками колени, подтянув их к груди, на большом, отполированном до лёгкого блеска розовом пластиковом валуне- части пейзажа, поставленной сюда для эстетики "дикой природы", но неожиданно ставшей её личным троном, её капитанским мостиком в этом море бессмыслицы. Она смотрела не на воду, которой не было, а сквозь неё, в какую-то свою, внутреннюю, недоступную никому точку. В её позе не было скуки или уныния- лишь глубокая, спокойная, почти царственная отстранённость наблюдателя, смотрящего на мир из-за толстого, но кристально прозрачного стекла.       Наруто подошёл, его пластиковые ступни почти бесшумно погружались в жёлтую, зернистую, прохладную пластмассу, безнадёжно имитирующую песок. Каждая "песчинка" была одного размера, одного оттенка. Она не обернулась, но, кажется, почувствовала его приближение- не звуком, а лёгким изменением в энергетическом поле их общего одиночества. -Тишина здесь действительно громкая,- сказал он, садясь рядом на тот же валун, но на почтительном, уважительном расстоянии.       Какаши медленно повернула к нему голову. На её лице не вспыхнула та мгновенная, обязательная, как рефлекс, улыбка. Было просто внимание. Чистое, незамутнённое, направленное на него. -Громкая?- переспросила она, и в её низком, ровном голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая заинтересованность- Интересное определение. Необычное. Обычно здесь говорят, что она "успокаивающая" или "расслабляющая". Как в лучшем спа-салоне. Или "вдохновляющая". -Ну да,- Наруто фыркнул, подбирая слова, подходящие для их сложной, двойной игры, где каждый слой имел значение- Просто в спа-салоне хоть ароматические свечи пахнут. Лавандой, апельсином, сандалом. Здесь же..,- он сделал преувеличенно глубокий вдох- Здесь тишина пахнет пустотой. Стерильной пустотой. И от этого она не успокаивает, а.. давит. И кажется гулкой. Как эхо в большом пустом зале, где даже шаги не звучат.       Она смотрела на него, не моргая, и в уголках её глаз, в тех местах, где у живых людей со временем ложатся морщинки, обозначились тончайшие, почти незаметные тени- не от возраста, а от привычки к сосредоточенному, внимательному выражению. -Ты умеешь подмечать очень странные вещи, Наруто. Для кена. Очень нестандартные наблюдения. -А ты умеешь слушать их, не поправляя и не переводя в шутку. Для барби,- парировал он, и в его собственном голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая дрожь- смесь страха, что он перешёл черту, и надежды, что это была их общая черта.       Она не ответила прямо, не стала ни соглашаться, ни отрицать. Вместо этого её взгляд скользнул вдаль, и она указала подбородком на картонный океан, на линию мнимого горизонта. -Видишь тот кораблик? Вон там, чуть левее от маяка? Маленький, белый, с розовым парусом. Он стоит на месте уже.. сколько я здесь. Он должен плыть. В инструкции к игровому набору чётко сказано, что это гоночная яхта. Предназначена для скорости и побед. Но она никуда не плывёт. Иногда мне кажется.. что я ей завидую. У неё есть чёткое, прописанное предназначение- плыть. Быть быстрой и побеждать. Даже если она этого не делает. У неё есть форма, соответствующая функции. А у меня...       Она замолчала, резко обрывая фразу, словно поймав себя на слишком откровенной мысли, которую не стоило выносить наружу даже в этом уединённом месте. -А у тебя есть предназначение- проектировать самые потрясающие домики с радужными порталами и комнатами для вечеринок,- мягко, почти шёпотом, закончил за неё Наруто, играя в их игру, возвращая разговор в безопасные, санкционированные берега Барбиленда. -Да,- она кивнула, и в её голосе снова появились те самые, драгоценные, едва уловимые сухие нотки, которые он уже начал узнавать и ждать- Самые весёлые, самые яркие домики на свете. С комнатами для размышлений, которые никому не нужны. Совершенно бесполезные комнаты.       Она вздохнула, и этот звук- глубокий, грудной, человеческий вздох- был таким неожиданным, таким уставшим и живым в этом мире вечной бодрости, что Наруто внутренне вздрогнул, почувствовав ответную щемящую нежность где-то в области своего несуществующего сердца. -Расскажи лучше о своём баре,- перевела она тему, её взгляд снова стал сосредоточенным, заинтересованным- Там, наверное, всегда шумно, светло и полно.. интересных клиентов. Должно быть, это очень весёлая работа!       И он начал рассказывать. Сначала осторожно, держась в рамках их общего притворства, их конспиративной легенды. О "сложных клиентах"- кенах, которые заказывали "Ультра-коктейль с десятью кристаллическими оливками и чтобы всё сверкало, как дискошар!", а потом жаловались, что коктейль недостаточно розовый или что в нём "не хватает позитивной энергетики". Он искусно вплетал в эти нелепые истории детали, которые знал только из прошлой, настоящей жизни: о липкой, вечно влажной стойке, которую никак не отмыть, о едком, кисловатом запахе прокисшего лимонного сока, смешанном со сладким сиропом.       Он говорил, а она слушала. Не просто слушала ушами. Она внимала. Её тёмные, выразительные глаза были прикованы к его лицу, будто она читала между строк, видела сквозь тонкую ткань вымысла те самые, подлинные воспоминания, скрывающиеся за этой кукольной ширмой. Она ловила каждое слово, каждый намёк, каждый скрытый подтекст.       Потом настала её очередь. Она рассказала о "совете барби"- таинственном, невидимом комитете хорошего вкуса, позитива и вечного веселья, чьё одобрение было необходимо для любого, даже самого крошечного отклонения от нормы. Голос её оставался ровным, повествовательным, но в нём то и дело вспыхивали искры того самого, редкого чувства. -Однажды,- начала она, глядя куда-то в пространство перед собой- Я предложила сделать одну, всего одну стену в домике.. не розовой. Не ярко-розовой, а пастельно-серой, тёплого, мягкого оттенка. Просто как акцент, чтобы оттенить остальные цвета. Ты бы видел их лица... Нет, ты не мог бы- они, как всегда, улыбались. Широко, искренне. Но их улыбки в тот момент.. стали другими. Твёрже. Неподвижнее. Как леденец на палочке, который слишком долго держали в руках- он всё ещё сладкий, но его поверхность стала гладкой, стеклянной, неживой. Они сказали, что серый- это "не празднично". Что он "не вызывает радостных ассоциаций". Что он может.. "навеять ненужные мысли",- Она покачала головой, и в этом движении была вся гамма чувств: и разочарование, и горькая ирония, и усталая покорность- А потом, знаешь, что было? Потом мы все вместе, всей командой, пошли на пляжную дискотеку. Танцевали, смеялись, пили коктейли. И было.. ну, очень весело. Просто супер. Как всегда.       Они говорили так долго, что неизменный розовый свет, льющийся с неба, казалось, немного сменил оттенок, симулируя приближение "вечера"- он стал гуще, бархатистее, с лёгким сиреневым подтоном. Наруто не чувствовал ни голода, ни жажды- его игрушечное тело в них не нуждалось, не знало таких примитивных сигналов. Но он чувствовал что-то другое, гораздо более редкое и ценное- насыщение.       Насыщение другого рода. От общения, от того, что его слушают. Не просто слышат, а слушают по-настоящему, вникая в суть, улавливая скрытые смыслы, отвечая не шаблонной фразой, а мыслью, рождённой в ответ. Это было чувство, которое он почти забыл. Чувство, что твоё существование имеет значение для кого-то ещё.       И с этого, с этого простого, глубокого, молчаливого понимания, началось нечто новое. Они начали "встречаться". В самом странном, абсурдном, трогательном и прекрасном смысле этого слова, возможном только в Барбиленде.       Их свидания не были похожи ни на что из того, что Наруто знал раньше. Они катались на розовом кабриолете с белоснежными, никогда не пачкающимися шинами, который ехал сам по себе по нарисованной дороге, мимо бесконечных, как зеркальные отражения, рядов розовых домов. Сначала они много молчали, погружённые в созерцание этой безупречной, сюрреалистичной, абсолютно бессмысленной красоты, проплывавшей мимо, как декорации в тоннеле аттракциона.       Но постепенно, очень осторожно, словно пробуя на вкус запретный плод, они позволили себе чуть-чуть радоваться этому. Не тому истеричному веселью, что окружало их со всех сторон и от которого тошнило. А чему-то другому. Радости тихого, совместного побега. Радости того, что они могут разделить этот абсурд, могут смотреть на него одними глазами- глазами посторонних, понимающих всю его фальшь. -Смотри,- говорила Какаши, указывая изящным пальцем на очередной, ничем не примечательный дом- Видишь тот, с нарисованными фиолетовыми ставнями? Вон тот, третий с угла. Там, по моему первоначальному проекту, должна была быть терраса. Небольшая, уютная, с перилами, стилизованными под морские ракушки. Я потратила на этот проект несколько дней, продумывала каждую деталь, но комитет по эстетике и веселью..,- она сделала небольшую, выразительную паузу- Решил, что терраса нарушит "гармонию плоских поверхностей". Что это- "лишний выступ". И что такой выступ может.. "непроизвольно напомнить о возможности падения". А мы ведь не хотим думать ни о чём грустном, правда?       Она говорила это своим ровным, спокойным голосом, но в нём, в каждой интонации, в каждом акцентированном слове звучала такая тонкая, изысканная, почти невесомая, но оттого ещё более убийственная насмешка над всем этим слащавым абсурдом, что Наруто заливался смехом.       Его смех был странным феноменом в этом мире. Не кукольным, не звонким, поверхностным хихиканьем, которым обменивались остальные. Это был настоящий, грудной, живой, идущий из самой глубины хохот. Он рождался где-то в самом ядре его сознания, в том тёплом уголке, где ещё сохранялась его личность, и странным, мистическим образом резонировал в пластиковой, пустой полости его груди, создавая призрачное ощущение вибрации, тепла, биения.       Он смеялся до слёз, которых у него не было, до спазмов в несуществующем животе, и каждый раз, когда это происходило, Какаши смотрела на него, и её обычно нейтральное, сдержанное выражение смягчалось, таяло, превращаясь в нечто удивительно нежное, сокровенное, в тихую, разделённую радость. -Что?- спрашивала она, и в уголках её глаз собирались те самые, редкие, настоящие лучики улыбки, которые были дороже всех улыбок Барбиленда, вместе взятых- Что смешного? -Просто.. "лишний выступ"!- выдыхал он, отдышавшись, смахивая несуществующую слезу- Боже, они боятся выступов! Архитектурных выступов! А что насчёт нас самих? Наши носы, наши уши, наши подбородки- это же тоже выступы! Может, и их стоит запретить? Сделать всех абсолютно гладкими, плоскими, как эти стены? Чтобы ничего ни о чём не напоминало? -Тсс,- притворно шикала она, но её глаза смеялись- Не давай им идей, а то завтра соберут экстренное заседание, и мы все проснёмся в виде розовых блинов.       Они "загорали" на пляже, лежа на ярких, но до смешного тонких, как папиросная бумага, полотенцах, разложенных рядом. Здесь, в их укромном уголке за фальшивым, никогда не мигавшим маяком, царила особая, созданная ими атмосфера. Шум "веселящейся" толпы, доносившийся с центральной части пляжа, был здесь приглушённым, далёким, как плеск моря- просто фоновым белым шумом, который лишь подчёркивал их тихий островок спокойствия.       Их разговоры в этих встречах, казалось, были о пустяках, о мелочах, о вещах, не стоящих выеденного яйца. Но в контексте Барбиленда, в мире, где не было ничего, кроме пустяков, эти мелочи обретали невероятную, сакральную глубину и вес. Обсуждать их было всё равно что тайком передавать друг другу контрабанду- контрабанду смысла. -Как ты думаешь,- спрашивал Наруто в один из таких дней, лёжа на спине и щурясь от вечного розового света- Если бы у одной из этих сиреневых пальм вдруг, ни с того ни с сего, отвалился лист.. просто один лист.. что бы произошло? Его бы кто-то подобрал? Выбросил в невидимый мусорный бак? Или просто на его месте, тихо и мгновенно, вырос бы новый, точно такой же?       Какаши, лежа рядом на спине, закинув пластиковые руки за голову, долго молчала, обдумывая вопрос с серьёзностью. -Думаю..,- наконец сказала она- Его бы незаметно убрали. Ночью, когда все "спят". А утром все сделали бы вид, что так и было, что лист всегда был целым. Потому что несовершенство.. оно здесь не для показа. Оно не вписывается в картину. Оно должно исчезать бесследно, не оставляя воспоминаний. Чтобы никому, даже на секунду, не пришло в голову, что листья вообще могут.. опадать. Что они не приклеены намертво. -Жутковато как-то,- поморщился Наруто, чувствуя холодок, пробежавший по его позвоночнику. -Да,- без тени улыбки согласилась она, поворачивая к нему голову. Её тёмные глаза были серьёзны- Но логично. В своей собственной, извращённой логике. Система должна защищать себя от всего, что может поставить под сомнение её совершенство.       Он рассказывал ей дальше о "сложных клиентах" своего вымышленного бара, всё больше и смелее сближая эти нелепые истории с реальными, живыми воспоминаниями из прошлого. Он рассказывал о мужчине, который каждый вечер, точно по часам, приходил в бар, заказывал один и тот же виски со льдом и часами сидел в самом тёмном углу, не разговаривая ни с кем, просто смотря в стену, будто читая на ней невидимый, грустный текст.       Он рассказывал о компании девушек, которые смеялись слишком громко, слишком нарочито, будто этим смехом пытаясь заглушить какую-то внутреннюю трещину, страх, пустоту. Он говорил уже не о действиях, а о чувствах, которые угадывал за этими действиями, о которых догадывался: об одиночестве, страхе, тоске, отчаянии, поиске. И Какаши слушала. В её глазах он видел не просто понимание, а узнавание. Она узнавала эти состояния, она знала их не понаслышке. Они были ей знакомы, как старые, недобрые знакомые.       Она, в свою очередь, делилась с ним историями о своей "работе". Не о самих проектах- ярких, пустых, одобренных- а о подспудной борьбе, которая велась под гладкой поверхностью. О том, как она, битва за битвой, пыталась протащить в безликий, стандартизированный дизайн хоть каплю индивидуальности, хоть намёк на характер. -Вот смотри,- говорила она, рисуя замысловатые узоры пальцем на жёлтом песке- Я хотела вот здесь, в углу гостиной, поставить не свисающую с потолка гирлянду из разноцветных огоньков, а одинокий торшер. Такой, с тканевым абажуром, может, кремового цвета. Чтобы свет от него был тёплым, жёлтым, локальным. Чтобы он освещал не всю комнату сразу, а только один угол, создавая.. ну, я не знаю.. уют? Тень? И я представила, как барби, могла бы сидеть в кресле под этим светом и.. ну, например, читать книгу,- Она замолчала, потом продолжила уже другим тоном, плоским, официальным- Мой проект был отклонён. Его назвали "излишне меланхоличным" и "не соответствующим духу коллективного веселья и открытости". Коллективного, заметь.       Она произносила это слово- "коллективного"- с лёгким, но отчётливым оттенком брезгливости, как будто это было что-то липкое и неприятное.       Их разговоры, эти маленькие, хрупкие островки смысла в бескрайнем море тотальной бессмыслицы, постепенно, незаметно для них самих, начали погружаться на новую, более глубокую, более тёмную и опасную глубину. В туманную, зыбкую область "странных воспоминаний". Это было похоже на игру двух потерявшихся детей, которые, сидя в тёмной комнате, нашёптывают друг другу страшные сказки, подозревая, что эти сказки- не выдумка, а забытая правда об их собственном прошлом.       Но это была не игра. Это были осторожные, дрожащие от страха и надежды попытки вытащить на свет, проверить на прочность, поделиться обрывками своей настоящей, утерянной жизни, своей украденной идентичности. Их память, скованная, зацементированная правилами и атмосферой этого мира, понемногу, капля за каплей, оттаивала в слабом, но упорном тепле взаимного доверия и понимания.       Однажды, лёжа рядом на полотенцах и наблюдая, как неизменный, вечный розовый свет льётся с неба ровным, безжизненным потоком, Какаши сказала очень тихо, так тихо, что слова почти терялись в тишине, словно она боялась, что их могут услышать сами молекулы воздуха, доложить куда следует: -Иногда.. мне кажется, что я помню совсем другие запахи. Совсем-совсем другие. Не этот вечный, сладковатый, приторный флёр, что висит в воздухе. А.. запах во время дождя. Точнее, не во время, а после дождя. Резкий, влажный, чистый, с металлическим оттенком. Очень.. конкретный запах. И звук.. который шёл вместе с ним. Не музыка, а шум машин по мокрому асфальту. Гул, рокот, шипение шин. И он не раздражал, не был помехой. Он был.. фоном жизни, звуковым оформлением.       Наруто лежал рядом, и его пластиковое тело, обычно такое послушное, неощутимое, инертное, вдруг напряглось, будто по нему пробежал разряд статического электричества, разбудивший что-то глубоко внутри. Он медленно повернул голову, смотря на её идеальный профиль. -Да,- прошептал он в ответ, и его голос тоже стал тихим, доверительным- И ощущение.. физическое ощущение. Усталости. В самом конце долгого дня. Настоящей, костной усталости, которая ложится тяжёлым, но приятным грузом на плечи, в спину, в ноги. От костей. Не эта.. вечная бодрость, от которой только больше устаёшь, а приятная, заслуженная, даже сладкая усталость, после которой так здорово, так правильно лечь в свою кровать и заснуть. По-настоящему, глубоко, надолго.       Она медленно, будто против своей воли, перевела на него взгляд. В её тёмных, глубоких глазах плескалась целая буря чувств: и тревога, и надежда, и страх, и жажда подтверждения. -Ты думаешь.. мы сошли с ума?- спросила она, и в её голосе впервые зазвучала настоящая, незащищённая уязвимость- Что это просто.. какой-то побочный эффект? От слишком долгой, слишком однообразной жизни здесь? Наши мозги.. просто начали выдумывать сложные, красивые, грустные фантазии, чтобы как-то скрасить это вечное однообразие? Чтобы дать себе то, чего здесь нет?       Наруто задумался. Он посмотрел на свои идеальные, игрушкчные, безупречные руки, на жёлтый, ненастоящий песок под ними. -Не знаю..,- честно ответил он после паузы- Может быть. Вполне может быть. Но если это просто фантазии, продукты нашего воображения.. то почему они кажутся такими.. конкретными? Почему в моих "фантазиях" мой вымышленный бар пахнет не клубникой, радугой и сахарной ватой, а смесью прокисшего цитрусового сока, старого полированного дерева стойки, отбеливателя для тряпок и.. чего-то ещё. Одиночества, что ли? Почему твой воображаемый дождь пахнет именно асфальтом, озоном и влажной землёй, а не розовым лимонадом или карамелью? Фантазии должны быть.. приятнее, разве нет?       Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними, в пространстве, разделявшем их всего на полметра, висело тяжёлое, густое, невысказанное признание. Они знали, что это не игры разума, а осколки. Острые, болезненные, бесценные осколки разбитого вдребезги зеркала, в котором когда-то, в какой-то другой жизни, отражались их настоящие лица, их настоящие тела, их настоящие судьбы.       Но признать это вслух, назвать вещи своими именами- "нас сюда закинуло", "мы не отсюда"- означало одним движением сломать хрупкий, волшебный, такой дорогой мирок, который они по крупицам, по песчинкам строили здесь, на краю картонного моря. Это означало вынести наружу тот ужас, то отчаяние, которые они пока что держали в узде, находя утешение в присутствии друг друга. Пока что им- и это было чудом- хватало этого молчаливого, взаимного, непроизнесённого знания. Его было достаточно, чтобы согревать их изнутри, как тайный, вечно тлеющий уголёк.       Наруто стал ловить себя на том, что живёт от одной их встречи до другой. Он больше не просто существовал в Барбиленде, убивая бесконечное время участием в идиотских ритуалах. У него появился собственный, внутренний ритм. Ожидание стало смыслом. Он просыпался в своей розовой комнате с первой, самой яркой мыслью: "А увижу ли я её сегодня? Где? На пляже? Или, может, она предложит прокатиться?".       Он механически участвовал в "пляжных вечеринках" и "модных показах", и его улыбка стала ещё более автоматической, ещё более отстранённой, потому что всё его внимание, все его ментальные ресурсы были обращены вовнутрь, на предвкушение того единственного, настоящего момента, когда он сможет ускользнуть из общего потока, дойти до их валуна или незаметно сесть в кабриолет, который уже ждал её.       Он ждал этих встреч не для того, чтобы что-то получить, чего-то добиться, "пройти уровень" в их странных, ни на что не похожих отношениях. Он ждал их просто так. Ради самого процесса.       Ради того, чтобы услышать её голос- то ровный, спокойный, аналитический, то вдруг окрашенный драгоценной, сухой, убийственно точной иронией. Чтобы увидеть, как тень глубокой, непонятной другим задумчивости скользит по её лицу, когда она смотрит в картонную даль, будто пытаясь разглядеть в ней контуры иного мира. Чтобы поделиться тишиной, но не той пустой, мёртвой, давящей тишиной Барбиленда, а особой, наполненной, живой тишиной, что возникала только между ними. Тишиной, в которой было больше смысла и истинной связи, чем в тысяче самых восторженных, громких криков.       И вот однажды, когда они сидели в кабриолете, остановившемся у "смотровой площадки", которая открывала захватывающий вид на всё тот же бесконечный ландшафт, произошло нечто. Их руки, лежавшие на сиденье из литого, гладкого пластика, случайно, от лёгкого поворота машины, соприкоснулись. Пластик о пластик. Холодная, твёрдая, неживая поверхность о такую же. Не было передачи тепла, не было биения пульса, пульсации крови под кожей, не было той животной, физической связи, которую Наруто когда-то считал единственно важной.       Но он почувствовал не отторжение, не пустоту прикосновения, не разочарование. Он почувствовал странный, тёплый, яркий импульс, который пробежал не по поверхности, не по "коже", а где-то глубоко внутри, в самом ядре его сознания. Это было похоже на тихую, но ясную вспышку света в темноте. Это было электричество признания, близости, абсолютного доверия.       Он не отдернул руку, не сделал вид, что ничего не заметил, не засмеялся смущённо. Он просто позволил им лежать рядом, этими двумя чужими, безупречными, по сути мёртвыми руками, и это соприкосновение стало самым живым, самым настоящим ощущением за всё время его пребывания здесь.       И она- тоже. Она не убрала свою руку, не отодвинулась. Она просто сидела, глядя вдаль на розовые просторы, но он видел, как её плечо, слегка соприкасавшееся с его, потеряло лёгкую, привычную напряжённость, расслабилось. Это было почти незаметно, но для него это было громче любого слова.       Они сидели так, может, минуту, может, десять, смотря на бессмысленный, идеальный, бесконечный вид, и в голове Наруто родилась мысль, ясная и оглушительная, как удар колокола: он никогда в своей жизни- ни в той, прошлой, грешной, живой, полной плоти и страстей, ни в этой, текущей, пластиковой, странной и пустой- не испытывал ничего даже отдалённо похожего на то, что он чувствовал сейчас. Это была близость.       Но не та, примитивная, животная близость, что рождается в постели от взаимного влечения тел, от гормонов и инстинктов. Это была близость другого порядка. Эмоциональная, душевная. Потребность быть рядом не для того, чтобы что-то взять, получить, насытить какую-то свою физиологическую или эгоистическую потребность. А для того, чтобы что-то разделить, чтобы его самые странные, тёмные, печальные и пугающие мысли встречали не насмешку, не непонимание, не отторжение, а тихое, внимательное понимание в её тёмных, умных глазах.       Чтобы её тихая, врождённая, как он теперь понимал, печаль, её чувство глубокой потерянности и тоски по чему-то большему, находили отклик, утешение и родственную душу в его собственном, ещё не до конца омертвевшем, ещё помнящем о боли, о радости, о сложности настоящего мира сердце.       Он, Узумаки Наруто, циник и бабник, который всегда искренне считал, что конечная, единственно ценная цель любого общения с женщиной лежит в постели, что всё остальное- лишь скучные прелюдии и игры, впервые в своей жизни испытывал желание, в котором не было ни капли похоти, ни тени желания обладания, ни азарта победы или завоевания.       Он хотел просто быть рядом с Какаши. Сидеть в тишине, слушать её голос, делиться с ней своими мыслями, даже самыми тёмными, грустными, постыдными и странными. И знать, что его поймут, не осудят, не используют против него, не высмеют. Просто поймут. Потому что она- такая же. Потому что они в одной лодке. Потому что они видят один и тот же сон наяву.       И это новое, незнакомое чувство было сильнее, острее, реальнее любого похотливого импульса, любого мимолётного влечения, любого поверхностного увлечения, которое он когда-либо знал. Оно наполняло его пластиковую, пустую, бездушную оболочку таким живым, трепещущим, сложным содержанием, что весь мир вокруг на мгновение переставал казаться единственной реальностью. Он тускнел, терял краски, отступал на второй план, становился просто декорацией, фоном для чего-то несравненно более важного.       Потому что в нём, в самой его сердцевине, вопреки всем его законам, зародилось и жило нечто настоящее, неподдельное, хрупкое, как первый лёд, и при этом бесконечно сильное, как сама потребность души в другой душе. Она. Какаши. И то незримое, невысказанное, но осязаемое, что было между ними.       Это и был урок о том, что близость- это не про тела. Это про то, что происходит, когда два одиночества встречаются и узнают в друг друге родственное эхо. И в этом узнавании рождается свет, способный осветить даже этот розовый, самый безнадёжный ад.