Объект 404

Стерильность Этельгарда не была просто отсутствием грязи; она имела свой собственный, отчетливый и въедливый вкус — тяжелый привкус сухой извести, осевшей на гортани, и едва уловимой металлической стружки, которая, казалось, покалывала кончик языка при каждом вдохе. Кир сидел на самом краю своей узкой койки, судорожно сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели, уподобившись мелу. Его длинные, неестественно худые ноги впивались пятками в ледяной, идеально гладкий пол, а острые костлявые колени в этом ограниченном пространстве едва не касались подбородка, создавая подобие защитного кокона. После утренней, почти партизанской победы над красной таблеткой, которую он всё еще чувствовал фантомным грузом в желудке, Кир ощущал странный, вибрирующий прилив адреналина. Это было похоже на натянутую струну, которая вот-вот лопнет, но этот жар быстро сменился другой, более приземленной и мучительной пыткой — сосущей, липкой пустотой в животе, напоминающей о том, что его тело медленно пожирает само себя. Цикл освещения в коридорах и камере синхронно переключился на «дневной». Это был безжалостный, абсолютно плоский свет, лишенный теней и полутонов. — Обед, Объект 404, — раздался скрежещущий, лишенный человеческих интонаций голос из динамика, скрытого где-то под потолочной панелью. Дверь, издав знакомый гидравлический вздох, отъехала в сторону. Снова они. Те же двое охранников, чьи лица казались не просто похожими, а отлитыми из одной и той же серой, безжизненной формы. В их глазах не отражалось ничего: ни гнева, ни усталости, ни даже простого узнавания — только бесконечная, выверенная до миллиметра инструкция. Кир медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся. Его повели в общую столовую. На сером столе его уже ждал поднос. Кир опустился на жесткий стул. «Жри, Кир. Просто жри, если хочешь дожить до того благословенного момента, когда сможешь плюнуть в их пустые, самодовольные рожи», — приказал он себе, подавляя рвотный позыв от одного вида еды. Обед был... специфическим, как и всё в этом месте. В глубокой пластиковой миске, больше похожей на кювету для проявки пленки, дымилась густая бурая масса. От неё исходил тяжелый запах вареной печени, смешанный с чем-то приторно-сладким, вызывающим ассоциации с перезревшей, начинающей гнить дыней. Рядом, на подносе, лежал бледный брусок спрессованного протеина, по своей пористой текстуре напоминающий строительный мел, и стакан мутно-желтого напитка, который пах так резко, словно в него выжали ведро чистого витамина С. Кир зачерпнул первую порцию бурой жижи. Она была теплой, липкой и пугающе сытной. С каждым вынужденным глотком он чувствовал, как по его истощенному телу разливается тяжелое, почти осязаемое тепло. Но это не было теплом домашнего уюта или сытного ужина; это было холодное, расчетливое топливо. Горючее для биологической машины, в которую его методично и безжалостно превращали. Протеиновый брусок сухо хрустел на зубах, оставляя на языке вязкое послевкусие мела и старого, прогорклого жира. «Суки. Даже еда у них пахнет лабораторией. Как будто они взяли старые, пропитанные реактивами халаты, выварили их в автоклаве и добавили туда ударную дозу синтетических витаминов», — подумал он, чувствуя, как под его пухлыми губами до боли сжимаются челюсти. Ярко выраженные скулы на его лице в эти моменты заострились еще сильнее, превращая его профиль в подобие хищной птицы. — Достаточно, — холодный голос охранника оборвал его трапезу в тот момент, когда Кир только потянулся к стакану с желтой жидкостью. — В процедурный блок. Вставай. Внутри Кира всё мгновенно заледенело, несмотря на тепло от еды. Медицинский блок. То самое место, о котором Сергей — или то, что от него осталось — говорил с таким нечеловеческим ужасом в голосе во время их коротких перешептываний через вентиляцию. Его вели долго, намеренно запутывая маршрут. Уровни сменялись один за другим, лифты бесшумно скользили вниз, и чем глубже они спускались в чрево Этельгарда, тем сильнее менялся сам состав воздуха. К привычному, режущему ноздри озону подмешивался новый, тошнотворный и плотный оттенок. Запах жженой плоти. Он был едва уловим, как далекое эхо, но для обостренных, натянутых до предела чувств Кира он казался невыносимым, заполняющим всё пространство легких. Так пахнет в кабинете стоматолога, когда скоростная фреза касается кости, только здесь этот запах был возведен в абсолют. Это был первобытный аромат паленой шерсти, горелой человеческой кожи и перегретого, раскаленного железа. Кир почувствовал, как к горлу подступила горячая тошнота. Перед глазами непроизвольно всплыли клыки Сергея. «Что они жгут там, за этими герметичными дверями? Или... кого?» — эта мысль пульсировала в его висках, как набат. Их шествие остановилось перед массивной дверью из матового стекла, которая казалась непроницаемой преградой. Она бесшумно разъехалась в пазы, открывая вид на огромный зал, залитый таким ослепительно ярким, хирургическим светом, что Кир на мгновение полностью ослеп, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. — Объект 404 доставлен, — отрапортовал охранник, и его голос в этом помещении приобрел странное, гулкое эхо. — Прекрасно. Введите его, — голос, ответивший им, был тихим, подчеркнуто вежливым и абсолютно, пугающе мертвым. В нем не было ни одной живой интонации. Кира грубо толкнули в спину, заставляя войти внутрь. Прямо посреди зала, под перекрестьем мощных ламп, стояло кресло. Оно больше напоминало трон из технологического кошмара — хитросплетение кожаных ремней, тонких трубок с пульсирующей жидкостью и десятков сенсоров, похожих на блестящие глаза насекомых. Но всё внимание Кира мгновенно приковал к себе человек, стоящий у высокого терминала. Это был мужчина неопределенного возраста, чье лицо казалось маской из дорогого силикона — идеально выбритое, без единой морщинки. На нем был белоснежный халат, который в этом свете казался не одеждой, а органическим продолжением его собственной бледной кожи. У него были прозрачные, почти бесцветные глаза, и длинные, тонкие пальцы пианиста, которые сейчас с пугающей скоростью порхали по сенсорной панели, выбивая дробь по стеклу. — Здравствуй, Кир, — произнес он, не оборачиваясь, словно чувствовал присутствие объекта затылком. — Я доктор Торн. Ведущий исследователь проекта «Ательгард». Можешь не утруждать себя ответом. Торн медленно, с почти пугающей грацией, развернулся на каблуках своих идеально начищенных туфель. В его взгляде не было и тени человеческой злобы или садистского удовольствия — лишь кристально чистое, стерильное любопытство энтомолога, который рассматривает редчайший экземпляр жука, прежде чем навсегда зафиксировать его положение стальной булавкой. Его глаза, лишенные привычного блеска, казались двумя бездонными линзами микроскопа. — Сто восемьдесят шесть сантиметров роста, шестьдесят килограммов веса... — Торн зачитал данные с голографического монитора, и его голос звучал как сухой шелест опавшей листвы. — Ты истощен, Кир. Твой индекс массы тела находится на грани биологического сбоя. Но твой генетический маркер... — он сделал паузу, и на его бледном лице промелькнуло нечто, похожее на благоговение, — он уникален. Ты — наш самый чистый, самый перспективный холст, на котором мы напишем новую главу эволюции. — Нахуй пошел... — выдохнул Кир. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал из легких битое стекло. В ту же секунду тяжелый ошейник на его шее ожил. Сначала это была едва заметная вибрация, но через мгновение она превратилась в низкочастотный гул, который отозвался в самих костях черепа. Это было предупреждение — мягкое, но неумолимое напоминание о том, что в Этельгарде даже твой голос тебе не принадлежит. — О, Сергей научил тебя плохим словам? — Торн тонко, почти незаметно улыбнулся, и эта улыбка не затронула его мертвых глаз. — Забавно. Может мне и его наказать за это? Объект 2.4 всегда был излишне эмоционален. Его избыточная человечность в итоге и стала причиной его... деструктивной трансформации. Но мы здесь не для светских бесед. Нам нужно подготовить твою нервную систему к следующему этапу. Охранники, действовавшие с синхронностью манекенов, грубо толкнули Кира в кресло. Кожаные ремни с влажным, липким щелчком захлестнули его запястья и щиколотки, впиваясь в костлявые конечности. Кир дернулся, его тело инстинктивно пыталось вырваться из капкана, но холодный металл держал крепко, лишая малейшей надежды на движение. Он чувствовал спиной ледяной винил сиденья, а сквозь подошвы босых ног — тяжелую, утробную вибрацию приборов, работающих где-то глубоко под фальшполом. Торн подошел ближе, и от него пахло не лекарствами, а чем-то химически-сладким, как в морге. В его тонких пальцах был зажат массивный инъектор из матового титана. В прозрачном резервуаре прибора пульсировала, словно живое существо, густая, иссиня-черная субстанция. «Serum-X». Она казалась плотнее самой ночи, поглощая свет ламп и не давая отражений. — Ты задаешься вопросом, почему мы просто не утилизируем тебя, учитывая твое сопротивление? — Торн начал быстро вводить данные в терминал, и звук его клавиш сливался в непрерывную дробь. — Потому что ты — будущее, Кир. А будущее требует не эмоций, а точного, математического расчета. На главном экране, перекрывая графики жизнеобеспечения, вспыхнула ярко-белая формула: D = m ⋅ k / √(t) — Твоя текущая масса — составляет 60, — продолжал Торн тоном профессора, читающего лекцию в пустой аудитории. — Коэффициент сопротивляемости твоего организма — пока остается аномально высоким, 1.4. Это поразительно, учитывая твое состояние. Время первичной экспозиции — мы установим на 360 секунд. Итоговая доза мутагена будет... предельной для первой итерации. Мы пройдем по самому краю твоей биологической смерти. Кир почувствовал, как стальное, идеально заточенное жало инъектора коснулось его вены на локтевом сгибе. Кожа там была настолько тонкой и прозрачной, что сквозь неё отчетливо просвечивал синеватый узор сосудов. — Сейчас будет немного... горячо, — почти нежно прошептал Торн. Сначала пришел холод. Абсолютный, космический холод. Ледяная игла с Serum-X вошла в кровоток, и Киру показалось, что в его вены впрыснули жидкий азот. Рука мгновенно онемела, превратившись в кусок мертвого льда до самого плеча. Но эта фаза длилась лишь секунду. Затем лед превратился в напалм. Кир выгнулся в кресле дугой, его мышцы напряглись так сильно, что послышался сухой треск суставов. Его карие глаза расширились, зрачки мгновенно затопили радужку, превращая глаза в два черных провала. Это не была просто физическая боль. Это было ощущение тотального предательства собственного тела — казалось, каждая клетка, каждый атом его организма разрывается изнутри под чудовищным давлением, чтобы быть пересобранным в новом, извращенном порядке. Он чувствовал, как густой мутаген течет по венам, словно расплавленный свинец. Он обжигал стенки сосудов, заставляя их пульсировать в такт какому-то новому, чуждому ритму. Черная дрянь добралась до сердца, и на мгновение оно замерло, прежде чем нанести сокрушительный удар в ребра, а затем рванулось к легким, выжигая остатки кислорода. Запах озона в комнате стал невыносимо острым, смешиваясь с металлическим привкусом во рту. Киру в бреду показалось, что его кожа начинает светиться изнутри тусклым, болезненным светом, обнажая контуры костей. — Суки... ебаные... твари... — прохрипел он, кусая губы так сильно, что по подбородку потекла струйка крови. Вкус собственной крови — соленый, медный, настоящий — стал тем единственным якорем, который не давал ему окончательно провалиться в серую бездну обморока. Торн, не отрываясь, наблюдал за показаниями на мониторах, и в его глазах впервые появилось нечто, похожее на искреннее восхищение. — Посмотрите на это, — произнес доктор, обращаясь к своим безмолвным ассистентам. — Коэффициент сопротивляемости не падает, он растет. Его тело пытается адаптироваться к Serum-X в режиме реального времени. Он борется. Он действительно борется с самой природой изменений. Процесс казался вечностью, растянутой до бесконечности, хотя цифровой таймер на стене бесстрастно отсчитал всего триста шестьдесят секунд. Когда инъектор наконец со свистом отсоединился, Кир мгновенно обмяк в кресле, как тряпичная кукла, у которой перерезали нити. Его красно-черные волосы полностью намокли от липкого, холодного пота и тяжелыми прядями прилипли к бледному лбу. Он хрипло, со свистом дышал, чувствуя, как внутри него что-то... затихло. Это была не пустота, а зловещая тишина перед сокрушительной бурей. — На сегодня всё, — Торн с легким оттенком брезгливости вытер руки спиртовой салфеткой. — Верните его в камеру. И проследите, чтобы он получил двойную порцию воды. Serum-X вызывает катастрофическую дегидратацию тканей. Нам не нужно, чтобы он высох раньше времени. Кира буквально вытащили из кресла. Ноги, ставшие ватными и чужими, не держали его. Охранники подхватили его под мышки и потащили по бесконечным коридорам, и его босые пятки безвольно, с сухим звуком шаркали по стерильному полу. Тот самый запах жженой плоти, который он почувствовал на входе, теперь, казалось, исходил от него самого, преследуя его до самой двери камеры. Когда его бросили на жесткую койку, Кир не сразу осознал, что он снова в одиночестве. Он лежал на спине, не в силах пошевелить даже пальцем, глядя в безупречно белый потолок, и чувствовал, как глубоко под кожей, в самой глубине мышц, что-то продолжает пульсировать и перестраиваться. — Эй... — раздался едва слышный, надтреснутый шепот из вентиляционной решетки. — Ты живой, Кир? Кир с колоссальным трудом повернул голову набок. Его голос был едва узнаваем: — Они... они вкололи мне какую-то черную дрянь, Сереж. Я... я чувствую, как мои кости плавятся и застывают снова. — Serum-X... — голос Сергея дрогнул, в нем смешались глубокое сочувствие и первобытная, лютая ярость. — Первая доза. Самая тяжелая. Держись. Это только начало. Теперь ты один из нас. Кир медленно закрыл глаза. В вязкой темноте перед его внутренним взором всё еще пылала неоновым светом формула Торна. «Вы всё просчитали, доктор. Каждую каплю, каждую секунду боли. Но вы забыли внести в уравнение коэффициент моей ненависти. А она в вашу формулу не влезет. Она её разорвет».