Объект 404

Воздух в Этельгарде сегодня казался особенно тяжелым, почти осязаемым. Он был пропитан не просто привычной, въевшейся в стены стерильностью и специфическим металлическим запахом озона, от которого постоянно першило в горле и пересыхало во рту, но и резким, едва выносимым ароматом концентрированной хлорки. Этот едкий химический коктейль означал только одно — наступил день генеральной уборки, редкое событие в монотонном календаре лаборатории. Для узников этого бетонного ада такой день становился едва ли не единственной возможностью хотя бы на короткое время сменить опостылевшую обстановку, покинуть свои тесные коробки и, если судьба проявит милосердие, столкнуться в бесконечных лабиринтах коридоров с кем-то еще, кроме безмолвных, затянутых в броню охранников и учёных, чьи лица навсегда скрыты за безликими белыми масками. Кир Курседов сидел на самом краю своей койки, до боли сцепив пальцы в замок. Спина. Она не просто болела — она горела живым огнем. Там, под лопатками, где кожа истончилась, стала натянутой, как пергамент, и болезненно-чувствительной к любому прикосновению ткани, происходило нечто пугающее. Что-то росло внутри, требуя выхода. Эти инородные образования медленно, миллиметр за миллиметром, раздвигали его собственные кости, перекраивая скелет под нужды безумных экспериментаторов. Самое неприятное то, что боль пульсировала. Если бы спина болела без перерывов, то привыкнуть к ней было бы легче. Каждое мимолетное движение, даже самый осторожный поворот головы, отдавалось резкой, прошивающей болью, которая, словно электрический разряд, проходила через весь позвоночник до самого копчика. Спутанные красно-черные волосы Кира, влажные от холодного пота, неопрятными прядями падали на лицо. Они почти полностью закрывали его карие глаза, в глубине которых сейчас кипела и пенилась глухая, бессильная ярость, причудливо перемешанная с запредельным физическим изнеможением. Внезапно тишину разорвал резкий лязг замка. Тяжелая гермодверь, издав протяжный механический вздох, с шипением отъехала в сторону, открывая проем в коридор, залитый мертвенно-белым светом люминесцентных ламп. — Объект 404, на выход. Живо, не заставляй меня ждать, — прохрипел искаженный динамиками голос из-за глухого шлема охранника. Кир начал подниматься, медленно и осторожно, с трудом подавляя рвущийся наружу стон. Оказавшись в коридоре, он почти сразу увидел его. Объект 2.4. Сергей Акумов. Сергей выглядел сегодня еще более хрупким и беззащитным, чем обычно, если это вообще было возможно. Его черные волосы пребывали в полном беспорядке, а кошачьи уши на самой макушке нервно подергивались, чутко реагируя на каждый шорох. Зеленые глаза Сергея мгновенно выхватили из пространства взгляд Кира. Длинный, гибкий черный хвост с явным беспокойством и нервозностью несколько раз обвился вокруг его тонкой лодыжки. Они двинулись по коридору под неусыпным конвоем. В нескольких метрах впереди маячила сутулая фигура уборщицы — женщины в бесформенном, выцветшем сером халате, которая с каким-то механическим усердием возила мокрой шваброй по линолеуму. Она принадлежала к той редкой категории «обычных» сотрудников, которые, в отличие от врачей, старались никогда не смотреть мутантам прямо в глаза, словно боясь заразиться их участью. Когда они поравнялись с ней, Кир заметил одну странную, совершенно не вписывающуюся в общую картину деталь. Из бокового кармана её халата выглядывал тусклый металлический предмет с характерным изгибом. Ложка. Самая обыкновенная железная ложка, которую явно прибрали к рукам в столовой для обслуживающего персонала. — «Кто вообще может носить ложку в кармане во время уборки?» — вспыхнула мысль в голове Кира. В этом стерильном, выверенном до миллиметра аду подобная небрежность выглядела как нелепость, как досадная ошибка в матрице или... как тщательно расставленная ловушка. Однако инстинкт выживания не оставил места для долгих раздумий. Внутренний голос буквально кричал: «Бери! Сейчас же!». Любой кусок металла в этом месте ценился выше золота, ведь он мог стать инструментом, ключом или оружием. Кир едва заметно замедлил шаг, искусно имитируя очередной приступ боли в спине. Он пошатнулся, картинно схватившись за стену, и в тот момент, когда охранник на секунду отвлекся на Сергея, который, словно почувствовав план напарника, намеренно громко и угрожающе зашипел на конвоира, Кир резко подался всем телом в сторону. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие за время жизни «до» к тонкой и аккуратной работе, молниеносно нырнули в карман халата уборщицы. Холод стали мгновенно обжег кожу, вызвав прилив адреналина. Доля секунды — и ложка бесследно исчезла в широком рукаве его серой робы, прижатая к предплечью. Он замер, ожидая немедленного крика, свистка или удара электрошокером. Он был уверен, что она поднимет тревогу. Но женщина лишь на мгновение приостановила свое монотонное движение шваброй. Она медленно, словно нехотя, подняла голову, и Кир впервые по-настоящему увидел её лицо. Она была уже далеко не молода, с густой сеткой морщин, собравшихся у уголков глаз, но в этот короткий миг она... улыбнулась. Это была странная, почти неуместная здесь, кокетливая улыбка. Женщина подмигнула ему, как будто они были старыми знакомыми, делящими общую тайну, почти игриво вильнула бедрами, возвращаясь к своей работе. Она продолжала тереть пол так, словно ничего экстраординарного не произошло. — «Что это, черт возьми, было?» — Кир чувствовал, как его сердце бешено колотится о ребра, грозя проломить грудную клетку. — «Она действительно подыграла мне? Сознательно? Или это просто очередной уровень эксперимента, за которым наблюдают через десятки скрытых камер?» — Вперед, уроды, шевелитесь, — грубо буркнул охранник, бесцеремонно толкая их в сторону массивной стальной двери, над которой тускло светилась надпись «САНИТАРНЫЙ БЛОК». Их буквально впихнули внутрь. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, окончательным магнитным щелчком, отрезая их от остального мира. Здесь, внутри, не было привычных решеток и камер. Это было единственное помещение в Этельгарде, где администрация позволяла узникам сохранять жалкую иллюзию приватности. Но делалось это вовсе не из соображений гуманности, а лишь потому, что в блоке полностью отсутствовали окна, а единственный выход всегда блокировался снаружи двумя вооруженными до зубов бойцами. Помещение было функционально разделено на две зоны: небольшую раздевалку с холодными бетонными скамьями и саму душевую, скрытую за невысоким кафельным порогом. — У нас есть ровно пятнадцать минут, — едва слышным шелестом отозвался Сергей, замирая у тяжелой стальной двери и превращаясь в одно сплошное воплощение слуха. Его треугольные уши на макушке, покрытые коротким черным мехом, стояли торчком, нервно подергиваясь и улавливая каждый шорох, доносящийся из стерильных глубин коридора. — Они не заглянут, пока таймер на панели не отсчитает положенное время. Для них мы сейчас — просто инвентарь, проходящий санобработку. Кир не ответил. Его внимание было полностью поглощено сокровищем, которое он только что добыл. Он медленно разжал кулак, и в тусклом, мертвенно-бледном свете люминесцентных ламп, которые гудели где-то под потолком на грани слышимости, обыкновенная столовая ложка блеснула холодным металлическим боком. В этом месте, где каждый предмет имел свое строгое назначение и порядковый номер, эта погнутая железка казалась ему самым прекрасным и ценным артефактом во всей вселенной. Она была его шансом, его крошечным, но реальным актом неповиновения. — Ты с ума сошел? — Сергей резко обернулся, и его глаза, зрачки которых расширились, превратившись в два глубоких черных колодца, округлились от подступающего ужаса. Тонкий черный хвост нервно, как хлыст, мотнулся из стороны в сторону, задевая бетонный косяк. — Если они найдут её во время обыска... Кир, они же не просто накажут. Они отправят тебя в карцер на «коррекцию». Оттуда возвращаются только овощами. — Не найдут, — отрезал Кир, и в его голосе прорезались жесткие, лязгающие нотки. — Мне нужно что-то острое. Хоть что-то, понимаешь? Я больше не могу просто сидеть в этой коробке и покорно ждать, когда эти мясники в белых халатах решат, что пора окончательно вскрыть меня, чтобы посмотреть, как там приживаются их чертовы импланты. Он решительно шагнул в дальний угол раздевалки, где бетонная стена, изъеденная сыростью и временем, была наиболее грубой и выщербленной. Присев на корточки, Кир прижал край ложки к шершавой поверхности и начал с каким-то яростным остервенением тереть металл о камень. «Вжик-вжик-вжик.» Этот звук, сухой и резкий, в замкнутом пространстве кафельных стен казался оглушительным, подобным грому. Киру чудилось, что его слышно даже на верхних ярусах лаборатории. Мелкая бетонная пыль, похожая на серый пепел, мгновенно забилась под ногти, осела на коже и начала щекотать ноздри, смешиваясь с вездесущим, тошнотворным запахом хлорки и дешевого щелочного мыла. — Помоги мне, — бросил Кир через плечо, не прерывая своего монотонного, изнуряющего занятия. — Не стой столбом. Следи за дверью. Слушай каждый вздох в коридоре. Сергей послушно прижался ухом к холодному металлу входа, весь обратившись в ожидание. Его тонкий нос с характерной горбинкой едва заметно подергивался, улавливая запахи озона и разогретого пластика. — Кир... твоя спина, — тихо, почти благоговейно произнес Сергей, не поворачивая головы. — Она снова... она пульсирует. Даже через плотную ткань робы видно, как там всё ходит ходуном. Кир замер. Дыхание перехватило. Боль, которая на несколько минут отступила на задний план, вытесненная адреналином кражи, накатила с новой силой — горячей, тягучей, пульсирующей в такт ударам сердца волной. Он чувствовал, как что-то живое и мощное ворочается внутри, пытаясь разорвать тесную клетку его собственного тела. Сергей осторожно, почти бесшумно приблизился, ступая босыми ногами по холодному полу. Кир тяжело опустился на скамью и, не выпуская ложки из рук, резким движением стянул верхнюю часть серой робы до самого пояса. В тишине раздевалки раздался резкий, судорожный вдох Сергея. На бледной, изможденной коже спины Кира отчетливо проступали две симметричные, пугающие припухлости. Кожа в этих местах была натянута до предела, приобретя болезненный ярко-розовый, почти воспаленный оттенок. Сквозь полупрозрачный эпидермис просвечивали странные, темные, ветвящиеся прожилки, которые не имели ничего общего с нормальной кровеносной системой человека. Это была чужеродная анатомия, воплощенный кошмар генетиков. — Можно? — голос Сергея дрогнул, в нем смешались первобытный страх, детское любопытство и глубокое, искреннее сострадание. — Валяй, — выдохнул Кир, до боли сжимая ложку в кулаке, так что костяшки пальцев побелели. Сергей медленно протянул руку. Его пальцы, длинные и изящные, были прохладными и невероятно нежными. Когда он коснулся самой кромки воспаленной зоны, Кир невольно вздрогнул, и по его телу пробежала крупная дрожь. Это не была привычная боль от удара или укола иглой — это было странное, почти электрическое ощущение, резонанс, от которого по позвоночнику рассыпались мириады колючих искр. Сергей осторожно вел кончиками пальцев вдоль будущих крыльев, медленно очерчивая их пугающий контур. Его прикосновения были почти невесомыми, завороженными, словно он прикасался к запретному алтарю. — Они невероятно горячие, — прошептал Сергей, и его зеленые глаза в полумраке раздевалки вспыхнули мягким, фосфоресцирующим светом. — И прямо под кожей... я чувствую что-то очень твердое. Как кость, но при этом оно гибкое, как лоза. Это... это просто невероятно, Кир. Это совсем не похоже на те уродства, которые они штампуют в последнее время. Это почти... красиво. — Красиво? — Кир горько, надрывно усмехнулся, продолжая с остервенением точить металл о бетон, словно пытаясь заглушить словами этот звук. — Это проклятие, Серёж. Чистой воды проклятие. С каждым днем я всё меньше чувствую себя человеком. Я просто становлюсь монстром, которого они вырастили в пробирке. — Мы все здесь монстры по их официальным протоколам, — Сергей мягко провел ладонью по самому центру спины Кира, успокаивающим, почти материнским жестом, словно пытаясь своей прохладой унять ту яростную внутреннюю бурю, что сжигала напарника изнутри. — Но ты... ты будешь другим. Ты не будешь их цепным псом. Кир замер, кожей ощущая тепло чужой руки и то, как постепенно, капля за каплей, утихает разрывающая спину пульсация. На какой-то миг, короткий и хрупкий, как тонкий лед, ему захотелось, чтобы это мгновение тишины и странного единения длилось вечно. Чтобы не было ни стен, ни камер, ни охраны. Но тяжесть ложки в руке быстро вернула его в реальность. Он сделал последний, резкий и точный взмах, и край металла стал достаточно острым, чтобы оставить глубокий, сочащийся кровью порез на его большом пальце. — Готово, — выдохнул Кир, аккуратно пряча свое первое настоящее оружие в узкую, едва заметную щель под бетонной плитой пола. — Это будет наш тайник. Запомни это место. Если со мной что-то случится — используй её. Сергей кивнул, всё еще не в силах отвести взгляд от его спины, где под кожей продолжалась своя тайная, пугающая жизнь. Но внезапно он вскинулся, уши снова дернулись. — Нам пора. Время почти вышло. Скоро сработает блокировка. Сергей начал быстро раздеваться, готовясь пройти под струи душа. Он делал это без тени смущения или ложного стыда. В лаборатории даже право на элементарную интимность было отобранно. Кир, который только что закончил приводить себя в порядок, невольно замер, глядя на него. Тело Сергея было болезненно, почти прозрачно худым, но в каждом его движении, в каждом повороте головы сквозила странная, первобытная звериная грация. Острые лопатки, четко прорисованный ряд позвонков, тонкая талия. Но больше всего Кира всегда поражал его хвост — он казался не просто приращенным отростком, а естественным продолжением позвоночника, живым, вибрирующим органом, который жил своей собственной жизнью. Когда Сергей полностью сбросил одежду, Кир почувствовал, как к горлу подступает тяжелый ком. Это не было вульгарной похотью — это было странное, совершенно новое и пугающее чувство, смесь неловкости, щемящей нежности и восхищения. Его взгляд невольно скользнул по изящной линии бедра Сергея, задерживаясь на том, как холодный свет ламп играет на его бледной, почти фарфоровой коже. Сергей, словно почувствовав на себе этот пристальный, тяжелый взгляд, резко обернулся. Его уши мгновенно прижались к голове, а длинный хвост нервно дернулся, инстинктивно пытаясь прикрыть наготу. В его глазах на мгновение отразилось замешательство, которое тут же сменилось мягким, понимающим блеском. — Эй, Кир, — в голосе Сергея проскользнули игривые, почти мурлыкающие нотки, хотя кончики его острых ушей предательски полыхали алым, а на впалых щеках проступил заметный розовый румянец. Он попытался принять непринужденную позу, но хвост, живший своей жизнью, выдавал его волнение, нервно подергиваясь из стороны в сторону. — Ты залип. Что разглядываешь? Кир мгновенно отвел взгляд, чувствуя, как лицо заливает густой, удушливый жар, доходящий до самых корней волос. Ему показалось, что в раздевалке внезапно стало нечем дышать. Чтобы скрыть замешательство, он суетливо склонился над скамьей и начал с преувеличенным усердием стягивать штаны, делая вид, что запутавшиеся шнурки на грубых ботинках — это самая важная проблема в его жизни на данный момент. Его пальцы дрожали, а сердце бухало в ребра, как пойманная птица. — Заткнись, — буркнул Кир, не поднимая головы. Его голос прозвучал глухо и немного хрипло. — Ни на что я не залип. Я просто... задумался. О ложке. Может ее лучше перепрятать? Как тщательно тут проверяют вообще? — Ну да, конечно, о ложке он думал, — фыркнул Сергей. В его тоне слышалась легкая насмешка, но он тут же поспешно отвернулся, пряча собственное смущение. Он быстро, почти бегом, зашагал в сторону душевых кабин, стараясь не оглядываться на Кира. Его движения, обычно плавные и текучие, стали скованными, плечи напряглись, а позвоночник выгнулся дугой. Несмотря на все свои колкости и напускную уверенность, ему было не менее неловко — эта вынужденная нагота под прицелом чужого взгляда, пусть даже дружеского, всегда ощущалась как еще одно унижение, навязанное стенами Этельгарда. Они встали под струи воды в соседних кабинках, разделенных лишь тонкими, покрытыми налетом извести перегородками. Вода была едва теплой, с резким, неприятным запахом ржавчины и избытка хлора, но после целого дня в душных помещениях она казалась благословением. Старые трубы в стенах утробно завывали и содрогались, словно живые существа, протестуя против каждого литра выпущенной влаги. Кир осторожно подставил спину под тугие струи. Капли воды, казавшиеся тяжелыми и холодными, с силой били по воспаленной, натянутой до предела коже. Он невольно зашипел, стиснув зубы, когда влага коснулась самых чувствительных зон, где под кожей ворочались будущие крылья. Каждое прикосновение отзывалось острой, жалящей болью, но в то же время вода смывала серую бетонную пыль, липкий пот и тот невидимый налет страха, который въедался в поры за день. Сергей стоял в соседней кабинке, зажмурив глаза и подставив лицо под поток. Вода стекала по его длинным, спутанным волосам, облепляя уши и заставляя их смешно прижиматься к черепу. Он выглядел маленьким, хрупким и каким-то беззащитным в этом сером мареве пара, лишенный своей обычной кошачьей заносчивости. Когда таймер на стене безжалостно мигнул красным, возвещая об окончании процедуры, их бесцеремонно вывели обратно. Всё тот же бесконечный, залитый мертвенным светом коридор, всё те же безликие охранники в тяжелой броне, чьи лица скрывали непроницаемые визоры шлемов. Уборщицы с её грохочущим ведром уже не было, лишь длинный, медленно высыхающий след от мокрой швабры на линолеуме напоминал о том, что здесь кто-то был. Этот след казался Киру дорогой в никуда. Конвоиры, не проронив ни слова, развели их по разным камерам, тяжелые магнитные замки защелкнулись с характерным, окончательным лязгом. Когда затихала дневная суета, здание начинало жить своей собственной, пугающей жизнью. Из дальних блоков, где содержались самые нестабильные образцы, доносились глухие, надрывные стоны и нечеловеческий вой. Сверху доносилось монотонное, сводящее с ума гудение мощной системы вентиляции, а в коридоре изредка слышался размеренный, тяжелый топот берцев ночного патруля. Кир лежал на узкой койке, уставившись в непроглядную темноту потолка. Тонкое одеяло почти не грело, а подушка пахла пылью и какими-то антисептиками. Но он не чувствовал себя одиноким. Он знал, чувствовал каждой клеточкой своего существа, что там, за толстой бетонной стеной, всего в паре метров от него, в точно такой же камере лежит Сергей. Он медленно поднялся, стараясь не скрипеть пружинами, подошел к холодной стене и прижал к ней ладонь. Бетон казался ледяным, но Кир набрал в легкие воздуха и негромко постучал костяшками пальцев — три коротких, четких удара. Их секретный код. Сигнал того, что они всё еще здесь. Что они живы. — Сережа? — шепотом позвал он, прильнув губами к едва заметной щели в стыке плит. — Да... — отозвался тихий, едва слышный голос с той стороны. Звук прошел сквозь камень, вибрируя и согревая. — Спокойной ночи. Тишина затянулась на несколько долгих секунд. Кир уже подумал, что тот уснул или просто не хочет отвечать, погруженный в свои мысли. Он уже собирался отойти, как вдруг из-за стены донеслось: — Сладких снов, Кир. Это было произнесено так мягко, с такой непривычной, почти интимной нежностью, что Кир невольно улыбнулся в темноту. Он вернулся на койку и закрыл глаза, и впервые за долгое время боль в спине начала утихать, уступая место тяжелому, но спокойному сну.