Объект 404

Кир Курседов открыл глаза не сразу. Сначала пришло осознание тяжести собственного тела, которое казалось чужим, набитым мокрым песком и битым стеклом. Веки слиплись от соли, пота и засохших слез, превратив каждое моргание в маленькую пытку. Когда он всё же заставил себя взглянуть на мир, его встретил мертвенно-белый свет люминесцентных ламп. Спина сегодня изводила его как-то по-особенному. Они горели, стягивали кожу, заставляя каждое волокно мышц стонать от напряжения. Кир чувствовал каждую нервную нить, словно оголенный провод. Грубая ткань робы, пропитанная потом, натирала воспаленные участки до кровавых ссадин. Любое, даже самое незначительное движение отзывалось в голове вспышками ослепительной белой боли, заставляя мир на мгновение гаснуть. Далекий, но неумолимо приближающийся лязг металлической тележки по бетонному полку возвестил о прибытии охранников. Звук шагов эхом отдавался в пустом коридоре, становясь всё громче с каждой секундой. Тяжелая дверь с шипением отъехала в сторону. Порог переступили трое. Двое охранников с дубинками и электрошокерами, а между ними шел лаборант. Его герметичный костюм шуршал при каждом шаге, а лицо скрывала маска с зеркальным визором. Сквозь него проглядывали лишь глаза — абсолютно пустые, лишенные сострадания. — Объект 404, лицом к стене, руки за голову, — отрывисто скомандовал один из охранников. Его голос, пропущенный через вокодер шлема, потерял всякие человеческие интонации, превратившись в неприятный скрежет металла по стеклу. Кир подчинился на автопилоте. Лаборант подошел вплотную. В его руках, затянутых в латекс, возник массивный шприц-пистолет. В прозрачном резервуаре плескалась ярко-оранжевая, почти светящаяся жидкость. Препарат X-3. Вершина сумрачного гения лаборатории, интоксикант нового поколения, созданный лишь с одной целью — форсировать рост костных тканей и стимулировать мутационные процессы, не считаясь с выживаемостью носителя. — Будет жечь, — буднично, словно предупреждая о легком дискомфорте, произнес лаборант. Короткий щелчок, и игла вошла глубоко в плечо Кира. Наступила секунда абсолютной, звенящей тишины, а затем в его вены словно плеснули ведро жидкого пламени. Кир не закричал — у него просто не хватило воздуха. Из горла вырвался хриплый, гортанный звук, который не имел ничего общего с человеческой речью. Оранжевая дрянь стремительно, подобно лесному пожару, распространялась по кровотоку. Там, где она проходила, сосуды вздувались и, казалось, были готовы лопнуть от запредельного давления. Но физическая боль была лишь верхушкой айсберга. Хуже всего было то, что препарат сделал с его сознанием. Реальность поплыла и деформировалась. Цвета вывернулись наизнанку: стерильный белый свет ламп превратился в густой, кроваво-красный туман. Слух обострился до предела, превратившись в проклятие. Кир слышал всё: как скрипит кожа на перчатках охранника, как каждая капля пота с его собственного подбородка разбивается о пол с грохотом камнепада, как гудит высоковольтное электричество внутри стен. И где-то там, в самой глубине его естества, в самом центре грудной клетки, пробудилось нечто древнее. Это был холодный, расчетливый и абсолютно беспощадный гнев. Это не была обычная человеческая ярость. Это была химически чистая интоксикация агрессией. Каждая клетка его тела, каждая молекула ДНК теперь требовала только одного — тотального разрушения всего, что находилось снаружи. — Объект проявляет классические признаки гипервозбудимости, — монотонно зафиксировал лаборант, делая быструю пометку в своем электронном планшете. — Рекомендую увеличить дозировку седативных препаратов в следующем цикле, иначе мы его не удержим. Один из охранников, чьи кулаки были размером с человеческую голову, решил проявить инициативу. Он подошел к Киру почти вплотную и грубо толкнул дубинкой в плечо, проверяя степень податливости. — Гляди, как зенками сверкает. Будто сожрать живьем хочет, падаль, — Молот коротко, хрипло хохотнул, наслаждаясь своей властью. — Слышь, 404-й, ты на рожон не лезь. Твои недоразвитые «куриные крылышки» за спиной тебе не помогут отсюда улететь. Ты здесь и сдохнешь, в этой коробке. — Я бы не советовал Вам провоцировать его, — откашлявшись, ровно произнес лаборант. Кир медленно, с пугающей плавностью поднял голову. Его карие глаза изменились до неузнаваемости: они потемнели, налились чернотой, а зрачки расширились настолько, что радужка превратилась в едва заметный ободок. Пухлые губы, искусанные в кровь, мелко задрожали, обнажая плотно сцепленные зубы. Скулы на его бледном лице проступили еще острее, а черты исказила жуткая, хищная гримаса, лишенная всего человеческого. В его черепной коробке, словно набатный колокол, билась только одна-единственная мысль: «Сломать. Разорвать. Почувствовать, как лопаются шейные позвонки. Услышать этот божественный хруст». — Убери... палку... — прохрипел Кир. Его голос изменился. Он стал глубоким, вибрирующим, пропитанным такой мощью, что, казалось, сами стены камеры начали резонировать. — Ого, оно еще и разговаривать умеет! — мужчина издевательски вскинул брови и замахнулся дубинкой для удара. — А ну, на колени! Живо! Это стало финальным аккордом. Хрупкая плотина контроля, которую Кир выстраивал годами, рухнула, не выдержав напора оранжевого яда и первобытной ярости. Он не просто нанес удар. Он буквально взорвался движением. Кир рванулся вперед с такой невероятной скоростью, что тренированные охранники просто не успели моргнуть. Его длинные, жилистые пальцы с силой гидравлического пресса вцепились в края тяжелого бронежилета Молота. Одним мощным рывком он приподнял стокилограммового мужчину над полом и с нечеловеческой силой впечатал его в бетонную стену. Грохот удара, казалось, сотряс всё здание. Молот лишь коротко охнул, когда воздух с присвистом и хрипом вылетел из его раздавленных легких. — Кир, нет! Остановись! — Послышался отчаянный, приглушенный стенами крик из соседней камеры. Это был Сергей. Он был единственным, кто всё слышал, и единственным, кто всё еще видел в Объекте 404 человека. Но Кир уже не слышал. Гул в ушах, похожий на рев турбин тяжелого бомбардировщика, заглушил все внешние звуки, превратив их в невнятный шум. Рассудок окончательно утонул в багровом мареве интоксикации. Перед глазами застыла лишь одна цель — беззащитная полоска бледной кожи на шее охранника, пульсирующая вена, отделяющая жизнь от небытия. Кир видел её с пугающей четкостью, словно через прицел с многократным увеличением. Он занес кулак, вложив в это движение всю свою накопленную годами горечь и свежую, обжигающую ярость препарата X-3. Он был готов размозжить тяжелое пластиковое забрало шлема вместе с лицом охранника. Но в ту самую секунду, когда его костяшки должны были встретиться с преградой, спина Кира взорвалась. Это был не просто хруст — это был звук ломающегося сухого дерева, многократно усиленный эхом бетонного мешка. Крылья, эти недоразвитые, чудовищные костные отростки, подстегиваемые химическим хлыстом инъекции, совершили судорожный, неконтролируемый рывок. Они рванулись наружу, деформируя лопатки, растягивая кожу до предела, пока она не начала лопаться. Плотная ткань робы на спине с треском разошлась по швам, обнажая воспаленную, сочащуюся сукровицей плоть. Боль была настолько острой, что на мгновение парализовала даже его ярость. — Огонь! — Заорал второй охранник, чей голос сорвался на визг от первобытного страха перед этим преображающимся монстром. В спину Кира, прямо в оголенные, кровоточащие участки кожи, вонзились два стальных гарпуна электрошокера. Пятьдесят тысяч вольт прошили его тело, словно тысячи раскаленных игл. Это не было похоже на обычный удар током; это был полный распад нейронных связей. Мышцы мгновенно сковало такой жуткой судорогой, что кости едва не треснули под их напором. Оранжевое пламя препарата в венах столкнулось с синим, безжалостным пламенем электричества, устроив внутри его сосудов настоящий ад. Кир рухнул на колени, его тело выгнулось неестественной, мучительной дугой, голова запрокинулась назад, а из прокушенных губ вместе с хрипом вырвалась густая белая пена. Мир вспыхнул ослепительной сверхновой и окончательно погас в агонии, погрузив его в милосердное беспамятство.

***

Пробуждение было медленным и тошнотворным. Кир пришел в себя от резкого, монотонного звука — его пятки ритмично бились о неровности бетонного пола. Его куда-то тащили, как тушу забитого животного на бойне. Ноги волочились, оставляя за собой неровные кровавые полосы — видимо, при падении он сильно разбил лицо о край металлической койки или порог. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. — ...в «Черный ящик» его, на трое суток, — доносился сквозь плотную вату в ушах холодный, лишенный всяких эмоций голос доктора Торна. — Нам нужно посмотреть, как препарат усвоится в условиях полной депривации. И без еды. Только вода через автоматическую поилку. Следите за показателями метаболизма. — Он едва Молота не пришиб, сэр, — ворчал охранник, тяжело дыша от веса Объекта 404. — Тварь стала слишком сильной. Еще немного, и он бы ему шею вскрыл голыми руками. — Тем лучше. Это значит, что формула работает. Это значит, что мы на верном пути к созданию идеального биологического оружия, — в голосе Торна послышалось некое подобие удовлетворения, от которого по спине Кира пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в коридоре. Кира бесцеремонно швырнули на холодный, скользкий пол. Тяжелая герметичная дверь закрылась с гулким, окончательным звуком, будто запечатывали древний склеп. Щелкнули многочисленные засовы. А затем погас свет. Это была не просто темнота, к которой привыкает глаз через пару минут. Это была Тьма с большой буквы. Абсолютная, густая, осязаемая, как горячий деготь. В камере даже ночью горели тусклые дежурные лампы, но здесь, в карцере для особо буйных, не было ни единого фотона. Пространство схлопнулось, оставив Кира один на один с его израненным телом. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в бетон, который пах пылью, старым засохшим потом и свежей медью его собственной крови. Эффект X-3 начал стремительно спадать, оставляя после себя жуткое, высасывающее силы опустошение и интоксикационный озноб. Его трясло в мелкой, неконтролируемой дрожи, зубы стучали, а каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнились свинцом. Спина горела невыносимо — казалось, крылья, не сумев пробиться сквозь кожу в пылу драки, теперь медленно переваривали его изнутри, втягиваясь обратно в истерзанные мышцы. Первые часы он провел в липком, тяжелом бреду. Ему казалось, что стены карцера медленно сжимаются, намереваясь раздавить его, что тьма — это живое, многоглазое существо, которое медленно заползает ему в рот, мешая дышать. Он пытался звать Сергея, надеясь, что тот услышит его сквозь уровни и блоки, но голос срывался на жалкий, едва слышный хрип. На вторые сутки началось обострение чувств — защитная реакция организма на сенсорный вакуум. Когда зрение полностью выключается, мозг впадает в панику и судорожно пытается компенсировать потерю, выкручивая чувствительность остальных рецепторов на максимум. Слух Кира стал его единственным, болезненно острым окном в мир. Сначала он слышал только самого себя: оглушительный, тяжелый стук собственного сердца, свист воздуха в воспаленных ноздрях, урчание пустого желудка, которое казалось громом. Затем он начал различать звуки, доносящиеся из-за пределов его каменного гроба. Далекий, едва уловимый гул лифтов в главном шахтном стволе. Монотонное капанье конденсата в технических туннелях глубоко под полом. Тяжелые, размеренные шаги патрульных в трех коридорах отсюда, скрип их портупей и приглушенный рокот раций. А потом он услышал его. Звук, который заставил его затаить дыхание. Кир не знал, как далеко камера Сергея. Но сейчас, в этой вакуумной тишине «Черного ящика», Кир вдруг уловил ритм. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Это был не его ритм. Его собственное сердце после инъекции билось неровно, тяжело. Этот звук был более быстрым, легким и пронзительно тревожным. Кир замер, превратившись в статую из плоти и боли. Он прижался ухом к ледяному, шершавому бетону, игнорируя то, как холод пробирает до костей. Ту-дум. Ту-дум. Он действительно слышал сердцебиение Сергея Акумова. Эта тонкая нить жизни связывала их сквозь метры камня и стали. Вместе с ритмом сердца пришли и другие звуки, которые Кир теперь мог расшифровать. Едва слышный шелест грубой ткани — Сергей, должно быть, беспокойно ворочался на своей узкой койке, не находя себе места. Тихий, едва уловимый всхлип, больше похожий на вздох предельного изнеможения. Сергей плакал? Затем послышался характерный шорох — звук, который Кир узнал бы из тысячи. Хвост. Сергей, когда нервничал или боялся, всегда непроизвольно бил хвостом по полу. Шлеп. Шлеп. Шлеп. В этом звуке было столько неприкрытого страха и тоски, что Киру захотелось взвыть. Он закрыл глаза, хотя в этой абсолютной темноте в этом не было никакого смысла, и во всех деталях представил друга. Вот Сергей сидит в углу своей камеры, обхватив колени дрожащими руками. Его большие зеленые глаза, обладающие способностью видеть в темноте, сейчас наверняка расширены от ужаса, вглядываясь в пустоту. Его кошачьи уши прижаты к голове, он вздрагивает от каждого шороха в коридоре. Он не знает, жив ли Кир, не знает, что с ним сделали после того страшного удара током. — Я... здесь... — попытался прошептать Кир, прижимаясь пересохшими, потрескавшимися губами к холодной стене. Но звук получился слишком слабым, он утонул в его собственном горле. Тогда он, преодолевая свинцовую тяжесть в конечностях, поднял руку. Каждое движение причиняло адскую боль, лопатки ныли так, будто в них вкручивали каленые болты, а крылья внутри словно ворочались, требуя свободы и протестуя против заточения. Он нащупал пальцами шершавый бетон и начал медленно, ритмично скрести по нему ногтями, вкладывая в этот звук всё свое желание быть услышанным. Скряб. Скряб. Сердцебиение Сергея на долю секунды замерло, пропустив удар, а затем пустилось в безумный, радостный скач. Тудум-тудум-тудум! — Кир?.. — Донесся едва слышный звук, больше похожий на призрачную вибрацию, чем на человеческую речь. Сергей его слышит. Это уже хорошо. Значит они не так уж и далеко друг от друга. — Кир, это ты? Отзовись... Пожалуйста. Ты живой? — В голосе Сергея дрожала не просто тревога, а настоящий, ничем не прикрытый ужас. Для него, запертого в соседнем пенале, те часы, что прошли с момента драки, были наполнены лишь звуками насилия и последующей гробовой тишиной. Кир попытался разомкнуть губы, но они словно склеились засохшей кровью и сукровицей. Он хотел выкрикнуть имя друга, сказать, что он еще здесь, что он не превратился в ту безмозглую тварь, которую в нем так старательно взращивал доктор Торн. Но горло, обожженное криками и парализованное шокерами, выдало лишь сухой, беззвучный хрип. Язык казался распухшим, чужеродным куском резины, который никак не желал повиноваться. Тогда он снова поднял руку. Это простое движение потребовало от него концентрации всех остатков воли. Пальцы, измазанные в бетонной пыли, нащупали стену. Скряб. Скряб. Медленно, настойчиво. — О боже, Кир... — Сергей, судя по звуку, сполз по стене вниз и теперь прижимался лицом к самому стыку плит. Его голос сорвался на всхлип, полный облегчения. — Я так испугался. Когда тебя уволокли... они говорили в коридоре. Сказали, что ты чуть не убил охранника. Я слышал их крики, топот, а потом этот звук... как будто молния ударила. Я думал, они сожгли тебе мозг. Не молчи, умоляю... Если ты меня слышишь, если ты еще там, внутри... стукни два раза. Просто два раза. Кир закрыл глаза, собирая последние крохи сил, таящиеся в глубине его истерзанных мышц. Он чувствовал, как препарат X-3 всё еще лениво бродит в его крови, заставляя раны затягиваться слишком быстро, а нервы — оголяться до предела. Он сжал пальцы в кулак и, преодолевая вспышку боли в локте, дважды ударил по бетону. Бам. Бам. Звук получился глухим, тяжелым, он отозвался резкой болью в костях и суставах, но для них обоих он прозвучал громче любого гимна. — Слава богу, — выдохнул Сергей, и Кир почти физически ощутил, как с того спало колоссальное напряжение. — Слышишь? Потерпи, Кир. Всего трое суток. Это их стандартный протокол для «Черного ящика». Я буду здесь. Я не уйду, обещаю. Даже если они будут меня гнать, я найду способ остаться рядом. Ты только не сдавайся. И он действительно не ушел. Оставшееся время в абсолютной, липкой темноте перестало быть бесконечной пыткой. Время в карцере обычно течет иначе — оно растягивается, превращаясь в вязкую субстанцию, в которой легко утонуть и сойти с ума. Но теперь у Кира был ориентир. Он лежал на полу, прижавшись спиной — теми самыми воспаленными, пульсирующими буграми, где под кожей ворочались недоразвитые крылья — к холодной стене. Иногда он слышал, как Сергей тихо, почти шепотом, напевает какую-то нелепую, старую мелодию без слов — нечто из той, прошлой жизни, которую они оба почти забыли. Этот мотив служил единственным щитом против тишины, которая в «Черном ящике» имела свойство сводить людей с ума за считанные часы. Кир слышал, как Сергей возится, пытаясь устроиться поудобнее на твердом полу, как он иногда вздыхает во сне. Но важнее всего был этот звук. Ту-дум. Ту-дум. Этот размеренный, живой ритм стал для Кира единственным якорем в океане безумия. Когда боль в спине становилась невыносимой, когда казалось, что костяные отростки вот-вот прорвут плоть и превратят его в окончательное чудовище, он закрывал глаза и концентрировался на сердцебиении Сергея. Оно было чистым. Оно было человеческим. Оно напоминало ему о том, кем он был до того, как стал «Объектом 404». Темнота больше не была врагом. В этой тишине Кир впервые почувствовал странную вещь: его мутация, эта проклятая опухоль в форме крыльев, начала вести себя иначе. Она больше не рвалась наружу с яростью зверя. Теперь она пульсировала в такт сердцу Сергея. Они словно пытались обнять эту стену, пробиться сквозь неё не для того, чтобы убивать, а чтобы защитить того единственного человека, который остался ему дорог. Кир начал понимать: его тело реагирует не только на инъекции и приказы докторов. Оно реагирует на его собственные чувства. Мутация могла подчиняться не только химии, но и воле.

***

На исходе третьих суток, когда Кир уже потерял счет времени и находился в состоянии полузабытья, свет в камере включился с такой беспощадной внезапностью, что он закричал. Боль в отвыкших от фотонов глазах была сравнима с ударом ножа. — Блядь. Тяжелая дверь с лязгом распахнулась. Его бесцеремонно подхватили под руки двое санитаров в защитных костюмах. Кир был истощен до предела, его ноги подкашивались, а перед глазами плясали кровавые пятна. Его тащили по коридору, и он, слепой и шатающийся, едва соображал, где находится. Кира швырнули в его собственную камеру. Дверь захлопнулась с привычным, окончательным звуком. Он рухнул на свою койку, чувствуя, как по телу медленно разливается свинцовая тяжесть. Интоксикация отступила, оставив после себя лишь жуткую пустоту и слабость, но его чувства всё еще были обострены до предела. Стены здесь были тоньше, чем в карцере. — Спокойной ночи, — прохрипел он, повернув голову к стене. Голос был чужим, надтреснутым, но он принадлежал ему. — Сладких снов, Кир, — тут же отозвался Сергей, и в его голосе слышалась такая неприкрытая радость, будто они оба только что вернулись с того света. Кир закрыл глаза. В его голове, в самом центре его существа, всё еще продолжал звучать этот тихий, мерный ритм. Ту-дум. Ту-дум. Единственный звук, который имел значение в этом бетонном аду. Единственный звук, который не давал ему окончательно превратиться в монстра.