Объект 404

Кир Курседов сидел на ледяном полу, стараясь слиться с углом, где стык бетонных плит казался на ничтожную долю градуса прохладнее остальной комнаты. Его лихорадило; озноб пробегал по телу судорожными волнами, заставляя мышцы сокращаться против воли. Запах... этот чертов запах стал его единственным верным спутником. Здесь всегда пахло одинаково: тяжелой, почти осязаемой смесью концентрированного озона, жженого пластика и того самого застарелого, липкого страха, который за годы существования лаборатории, казалось, впитался в сами поры бетона, став его неотъемлемой частью. Но сегодня к этому привычному букету добавился новый, пугающий аромат — густой, металлический запах собственной крови, смешанный с чем-то слащаво-приторным, напоминающим запах гниющих в тропической жаре фруктов. Это был запах X-3 — препарата, который сейчас, в эту самую секунду, медленно, но неумолимо переписывал его генетический код, превращая биологию в кошмарную архитектуру. Кир медленно, с трудом опустил голову. Его красно-черные волосы, разделенные безупречно ровным сплитом, теперь слиплись от пота и грязи, упав на лицо тяжелыми прядями и скрывая карие глаза, в которых застыла смесь ярости и изнеможения. А ведь ему всего восемнадцать — возраст, когда жизнь должна только начинаться, но здесь, в стерильных застенках, он чувствовал себя на тысячу лет старше, словно прожил вечность в теле дряхлого старика. Кости казались слишком длинными, кожа — слишком тонкой, а пол — слишком твердым. Но самой страшной, самой невыносимой была спина. Там, под кожей в районе лопаток не просто болело — оно жило своей собственной, пугающей жизнью. Оно ворочалось, пульсировало в такт его испуганному сердцу и неуклонно росло, забирая силы у остального организма. Казалось, еще одно неловкое движение — и она лопнет, как перезрелый плод под давлением изнутри, выпуская на свет то, что выращивал в нем Торн. Цок. Цок. Цок. Звук шагов по коридору разрезал тишину, как бритва. Кир замер, почти перестав дышать. Он узнал бы эту походку из тысячи, даже если бы его лишили слуха и оставили только тактильные ощущения от вибрации пола. Четкий, математически выверенный, размеренный ритм дорогих туфель из телячьей кожи. Доктор Торн. Человек, который превратил его жизнь в методичный эксперимент. Тяжелая дверь камеры отъехала в сторону с характерным шипением гидравлики, которое резануло по натянутым нервам Кира, словно скальпель по живому мясу. В проеме, залитом ярким светом из коридора, возник силуэт Торна — истинного воплощения стерильного, хирургического совершенства. Его белый халат был ослепительно чистым, без единой складки, а на лице не отражалось ничего, кроме холодного, почти религиозного научного любопытства. Он смотрел на Кира не как на человека, а как на интересный график в отчете. — Объект 404, — голос Торна был мягким, обволакивающим и гладким, как полированная сталь. — Я вижу, что три дня изоляции в «Черном ящике» так и не поумерили твой пыл. Твои показатели стресса всё еще выше нормы. Ты отказываешься принимать наши таблетки? Кир медленно, превозмогая тошноту и головокружение, поднял голову. Его пухлые, потрескавшиеся от жажды губы дрогнули в болезненной, издевательской ухмылке, обнажая зубы. — О, док, простите мои манеры, — голос Кира прохрипел, сорвавшись на низкий тон. Звук был таким, будто он долгое время глотал битое стекло. — Ваше местное меню... ну, скажем прямо, шеф-повар явно халтурит. Слишком много химии, маловато души и любви. Вы не пробовали добавлять в утреннюю кашу хотя бы щепотку совести? Говорят, она творит чудеса с пищеварением. Торн вошел внутрь, методично игнорируя колкость, словно это был просто фоновый шум. За ним, как тени, следовали двое безмолвных санитаров, толкавших перед собой тяжелый передвижной диагностический модуль, утыканный датчиками и экранами. — Твой сарказм, 404-ый, — это лишь примитивный защитный механизм. Это предсказуемо и, честно говоря, скучно. Но показатели твоего метаболизма, которые я вижу на мониторе в реальном времени, говорят о том, что мы наконец-то достигли критической отметки. Поздравляю. Ты официально готов к «Фазе 2». — «Фаза 2»? — Кир картинно, почти театрально всплеснул руками, хотя это простое движение отозвалось в спине такой вспышкой боли, что в глазах на мгновение потемнело. — Мы уже закончили играть в увлекательную игру «сделай из мальчика мутанта» и переходим к разделу «сделай из мутанта коврик для прихожей»? Торн подошел почти вплотную, сокращая дистанцию до минимума. Он наклонился, внимательно вглядываясь в расширенные зрачки Кира, словно пытаясь разглядеть там структуру нейронных связей. — «Фаза 2» — это глубокая, необратимая генетическая перестройка, — произнес доктор, и в его глазах блеснул фанатичный огонек. — До сих пор мы лишь мягко стимулировали твой организм, подталкивая его к росту новых тканей. Мы давали тебе шанс адаптироваться. Но кожа и мышечный каркас обычного человека слишком прочны, слишком ригидны. Они действуют как клетка, сдерживая твой истинный потенциал. Твои... образования на спине. Им тесно, 404-ый. Они задыхаются под твоей старой оболочкой. Кир почувствовал, как внутри всё заледенело, а сердце пропустило удар. Страх, который он так тщательно прятал за маской дерзости, на мгновение просочился наружу в его взгляде. — И что же вы предлагаете, гений медицины? — его голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Купите мне одежду на пару размеров больше? — Мы проведем операцию, — спокойно, почти буднично произнес Торн, и этот тон пугал больше, чем если бы он кричал. Его голос звучал так, словно речь шла не о кромсании живой плоти, а о плановой чистке зубов или замене износившейся детали в механизме. — Завтра утром, ровно в шесть, тебя переведут в Операционный блок «Альфа». Это самое стерильное место в этом комплексе. Там нет места микробам, только чистому прогрессу. Мы произведем глубокие, анатомически выверенные надрезы вдоль твоих лопаточных линий, обнажив мышечный каркас, и установим титановые расширители. Торн сделал небольшую паузу, словно любуясь чертежом, который рисовался в его воображении. — Это позволит твоим крыльям раскрыться значительно быстрее. Мы не просто режем, мы помогаем эволюции. Мы удалим часть хрящевых наростов, которые сейчас хаотично разрастаются и мешают суставам встать в предназначенные им пазы. Это сделает процесс выхода... скажем так, менее безболезненным в долгосрочной перспективе. Хотя я не буду лгать: первые несколько дней после вмешательства будут... специфическими. Кир замер на мгновение, переваривая услышанное, а затем его грудь содрогнулась. Он зашелся в сухом, лающем кашле, который вырывался из самых глубин его измученных легких, и этот кашель быстро, почти истерично перерос в хриплый, надломленный смех. — «Специфическими»? Док, вы просто мастер эвфемизмов, — Кир сплюнул на бетонный пол густую, розоватую слюну. — Вы хотите вскрыть меня, как ржавую консервную банку, вывернуть мои кости наизнанку, вбить в меня куски металла и называете это «помощью»? Знаете, что я думаю на самом деле? Я думаю, вам просто осточертело смотреть в свои мониторы. Вам скучно наблюдать, как я медленно корчусь здесь в углу, и вы решили устроить себе кровавое шоу с огоньками и брызгами. Хотите увидеть, как ярко я буду орать? Лицо Торна осталось непроницаемым, лишь уголок его тонких губ едва заметно дернулся. — Твоя дерзость начинает утомлять. Она однообразна, — доктор сузил глаза, и в их глубине блеснул холодный, расчетливый лед. — Ты должен быть благодарен судьбе. Ты хоть представляешь, сколько ресурсов вложено в твою жалкую оболочку? Другие объекты — те, кто был до тебя, — погибали, не доходя до «Фазы 2». Их сердца не выдерживали болевого шока, их тела просто сдавались, отторгая изменения. Но твоя совместимость с препаратом X-3 феноменальна. Она за гранью статистики. Ты — мой венец творения, мой самый удачный чертеж, воплощенный в мясе. — Я не ваше творение, вы, старый, выживший из ума маньяк! — Кир внезапно, вопреки всякой логике и слабости, вскочил на ноги. Это движение стоило ему колоссальных усилий; перед глазами поплыли черные пятна, а спину прошила такая острая боль, что он едва не рухнул обратно. Но он устоял. Несмотря на истощение, он был выше Торна и сейчас, пошатываясь, нависал над ним, тяжело и хрипло дыша, как загнанный, но всё еще опасный зверь. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. — Я человек. Слышите? У меня было и есть имя, у меня была чертова жизнь до того, как Вы притащили меня в этот бетонный гроб. Вы можете пришить мне хоть хвост, хоть рога, хоть реактивный двигатель, но вы никогда не заставите меня лизать вам руку и вилять хвостиком. Поняли? Идите нахуй со своей операцией. Можете засунуть свои титановые железки себе в... Торн не шелохнулся. Он даже не моргнул, когда Кир сорвался на крик. Он просто стоял и смотрел на юношу, и в этом взгляде не было ни капли злости, ни тени обиды — только холодный, почти энтомологический расчет, с которым исследователь наблюдает за предсмертными судорогами насекомого на булавке. — Знаешь, 404-ый... — тихо, почти шепотом произнес доктор, и в его голосе промелькнула новая, тонкая и опасная нотка, от которой по коже пробежал мороз. — Я очень долго и тщательно изучал твои психологические профили. Ты удивительный экземпляр. Ты никого не боишься, тебе абсолютно плевать на собственную жизнь, ты готов сжечь себя дотла, лишь бы насолить нам. Но одиночество... оно грызет тебя изнутри. Оно разъедает твой разум сильнее, чем препарат X-3 разъедает твои старые клетки. Тебе нужен кто-то под боком, Кир, как бы ты ни пытался это отрицать. Кир замер. Его сердце, измученное лихорадкой и стрессом, забилось в неровном, ускоренном ритме, ударяя в ребра, словно пойманная птица. Он почувствовал, как к горлу подступает липкий, холодный ком предчувствия. — К чему вы клоните, доктор? — подозрительно спросил он, и его голос, только что гремевший яростью, стал тихим и надтреснутым. Торн медленно, с достоинством хищника, начал обходить Кира по кругу, заглядывая ему за спину, где под тонкой, пропотевшей тканью тюремной робы отчетливо, уродливо выпирали два острых, пульсирующих бугра. — Вы с Объектом 2.4, кажется, нашли общий язык, не так ли? Сергей Акумов? Довольно трогательная привязанность для такого места, как Этельгард. При упоминании парня мир для Кира словно схлопнулся, сузившись до размеров одной крошечной, болезненной точки. В памяти мгновенно всплыл тихий, едва слышный шепот, доносившийся из пыльной вентиляции по ночам. Он вспомнил Сергея — хрупкого, тонкого, как стебель травы, с его вечно растрепанными черными волосами и огромными, светящимися в темноте зелеными глазами, в которых плескалась нечеловеческая мудрость и детская беззащитность. Сергей, которому был двадцать один год, но который из-за своей мутации и постоянного недоедания выглядел как напуганный подросток, потерявшийся в кошмаре. — Не смейте... — голос Кира сорвался на свистящий шепот, а в глазах вспыхнул опасный огонь. — Не смейте даже произносить его имя своими погаными, стерильными губами. Вы не имеете на это права. — А почему нет? — Торн позволил себе легкую, едва заметную улыбку, и эта гримаса на его лице была страшнее любого скальпеля, любого инструмента из его операционной. — Он ведь слышит нас прямо сейчас, не так ли? Наш дорогой Сергей очень чуткий. Его кошачьи уши улавливают малейшие вибрации воздуха в вентиляционной шахте. Здравствуй, Сергей. Надеюсь, тебе хорошо слышно каждое моё слово. Надеюсь, ты понимаешь важность момента. Кир резко, до хруста в шее, обернулся к решетке вентиляции, расположенной высоко под потолком. Там, в густой, непроглядной тени, он не видел ничего, кроме черных провалов, но он чувствовал... Он кожей ощущал чужое присутствие. Сергей был там. Он сжался в комок в своей камере и слышал каждое слово этого приговора. — Так вот, Кир, — продолжал Торн, возвращаясь к своему планшету и что-то быстро помечая в электронном журнале. — Если ты будешь хорошим мальчиком в операционной... если ты усмиришь свою гордыню и позволишь нам завершить «Фазу 2» без своих привычных истерик, плевков и попыток напасть на медперсонал... я, возможно, проявлю милосердие. Я подумаю над тем, чтобы перевести вас в одну камеру. После периода реабилитации, разумеется. Считай это моим личным поощрением за вклад в науку. Кир почувствовал, как у него внезапно подкосились ноги, и на этот раз он не смог удержаться. Он медленно осел на пол, привалившись спиной к холодной стене, чувствуя, как титановые мечты Торна внутри него отозвались тупой, ноющей болью. Быть рядом с Сергеем. По-настоящему. Не через эту дурацкую стену, не вслушиваясь в шорохи. Видеть его зеленые глаза при свете, иметь возможность коснуться его руки, заслонить его собой от этого ужаса... Это было слишком заманчиво. Это была самая грязная, самая подлая и самая эффективная манипуляция, на которую только был способен изощренный ум Торна. — Вы... вы лжете, — выдохнул Кир, глядя в пустоту перед собой. — Вы никогда не позволите двум объектам находиться вместе. Это нарушает все ваши чертовы протоколы безопасности. Вы просто хотите, чтобы я добровольно лег под нож. — Протоколы можно изменить, если эксперимент того требует, — мягко ответил Торн, направляясь к выходу. — Подумай об этом, Объект 404. У тебя есть вся ночь. Либо ты станешь моим величайшим достижением и получишь то, чего хочешь больше всего на свете... либо вы оба продолжите гнить в одиночестве. До самой смерти, которая в твоем случае может быть очень долгой и мучительной. — Для вас... для тебя я готов сделать исключение, — мягко произнес Торн, и в этом вкрадчивом тоне слышалось не сострадание, а холодное удовлетворение биолога, нашедшего идеальный способ воздействия на подопытный образец. — Ты слишком ценен для этого проекта, Кир. Твой генетический потенциал — это редчайшая аномалия, которую я не имею права пустить на самотек. И я вижу, как он на тебя влияет. Объект 2.4... он стал твоим якорем. Он делает тебя... управляемым. Любовь, привязанность, симпатия — называй это как хочешь, используй любые поэтические эпитеты, но для меня это всего лишь эффективный рычаг давления. И сейчас я на него нажал. До самого упора. Кир сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а острые ногти глубоко впились в ладони, разрывая кожу. Он чувствовал, как по пальцам стекает что-то теплое и липкое, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем удушающим чувством омерзения, которое затапливало его изнутри. Он чувствовал себя грязным, словно его вываляли в техническом масле и нечистотах. Он кожей ощущал, как Торн методично, слой за слоем, вытягивает из него остатки гордости и воли, используя единственное чистое, человеческое чувство, которое еще не успело окончательно выветриться в этих стерильных коридорах. — Решай, Кир, — Торн не спеша направился к тяжелой двери, его шаги гулко отдавались от бетонного пола, как удары метронома, отсчитывающего секунды до катастрофы. — Либо ты идешь на операцию добровольно, смиряешь свой нрав и получаешь призрачный, но вполне реальный шанс быть рядом с Сергеем. Либо... — он на мгновение замер у самого выхода, не оборачиваясь. — Либо мы просто введем тебе паралитик из группы курареподобных, вскроем тебя силой, пока ты будешь всё чувствовать, но не сможешь даже моргнуть. А Объекту 2.4 я распоряжусь добавить в рацион новую порцию экспериментальных стимуляторов агрессии. Ты ведь знаешь, как тяжело хищникам контролировать свои инстинкты, когда мозг плавится от химии? Он просто разорвет себя изнутри, пытаясь выбраться из собственной шкуры. Дверь с тяжелым, вакуумным шипением закрылась, отсекая доктора от камеры. Замки щелкнули с окончательностью гильотины. Кир остался стоять посреди пустой камеры, освещенной безжизненным мертвенно-белым светом люминесцентных ламп. Тишина обрушилась на него не мгновенно, а медленно, как тяжелая бетонная плита, выдавливающая воздух из легких. Он слышал только бешеный стук своего сердца и гул крови в ушах. — Серёжа... — позвал он. Его голос, обычно твердый и резкий, сейчас дрожал, как натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Из глубины шахты донесся слабый, прерывистый звук, от которого у Кира похолодело внутри. Это был всхлип, странным образом смешанный с тихим, утробным мурлыканьем — жуткая, искаженная защитная реакция организма Сергея на запредельный уровень стресса. Его кошачья природа пыталась успокоить израненный разум единственным доступным ей способом. — Я слышал, Кир... — голос Сергея был тонким, почти прозрачным, словно он доносился из другого мира. — Я всё слышал. Каждое слово этого чудовища... Пожалуйста... не делай этого ради меня. Не позволяй им резать тебя. Это ловушка, очередная ложь... Торн никогда не говорит правду, он просто хочет посмотреть, как мы будем ломаться. Кир на негнущихся ногах подошел к стене прямо под шахтой и с силой прижался к холодному, шершавому бетону лбом, закрыв глаза. Камень холодил кожу, но не мог унять лихорадочный жар, бившийся в его жилах. — Акумов, послушай меня. Ты слышишь? Ты, кошак, слушай меня очень внимательно, — Кир старался говорить четко, вкладывая в каждое слово остатки своей решимости. — Слышу, — шепнул Сергей. Кир почти физически ощущал, как там, в тесноте и пыли, мальчик прижимает свои острые, покрытые мягким пухом уши к металлической решетке, как его длинный черный хвост нервно, рвано дергается из стороны в сторону, задевая стенки трубы. — Я вытерплю это, — произнес Кир, и в его интонациях прорезалась ледяная, почти фаталистическая уверенность. — Я вытерплю любую боль, которую они смогут придумать. Я позволю им вскрыть мою спину, вставить эти проклятые титановые штифты, вывернуть мои мышцы. Потому что, если в этом аду есть хоть один шанс из миллиона, что я смогу оказаться в одной камере с тобой... я его не упущу. Я не оставлю тебя одного в этой абсолютной темноте. Больше нет. — Но это будет невыносимо... — Сергей почти плакал, и звук его голоса резал Кира сильнее любого скальпеля. — Он сказал «вскрыть спину»... Кир, 2.3-юю... мою сестру уносили на каталке после такой же процедуры. Она была похож на груду сырого мяса. Ее больше не вернули... никогда не вернули. — Я не твоя сестра, — жестко отрезал Кир, выпрямляясь. — Я Объект 404. Ошибка системы, которую они никак не могут исправить. Я выживу, Серёж. Я слишком упрям, чтобы сдохнуть на операционном столе. И когда они нас объединят... мы найдем выход. Я вытащу нас отсюда, обещаю тебе. Кир замолчал, чувствуя, как под кожей спины, в районе лопаток, снова началось это пугающее, зудящее движение — ткани перестраивались, готовясь к завтрашнему вмешательству. Но теперь этот процесс не вызывал у него прежнего первобытного ужаса. Если эти крылья — его единственный путь к свободе или единственный способ стать достаточно сильным, чтобы защитить Сергея, то пусть они растут. Пусть они ломают его старые кости, превращая в нечто иное.