Объект 404

Сознание возвращалось к Киру неохотно, рывками, словно кадры старой, зажеванной кинопленки, которые кто-то насильно прокручивал в его голове. Сначала пришел звук. В вязкой тишине он казался оглушительным — мерное, раздражающее «кап-кап-кап» где-то в углу, словно само время утекало через проржавевшую трубу. Затем в ноздри ударил запах. Стерильная, пронзительная чистота операционной, выедающая слизистую, сменилась тяжелым, спертым воздухом. Это был коктейль из застарелой пыли, несвежего белья и того самого приторно-сладкого, химического аромата X-3, который теперь, казалось, не просто витал в воздухе, а исходил от самой его кожи, пропитав поры и кости. Кир заставил себя открыть глаза и тут же болезненно зажмурился. Резкий белый свет люминесцентных ламп вонзился в зрачки, как раскаленные иглы. Он обнаружил себя лежащим на боку на узкой койке. Матрас, тонкий и жесткий, едва отделял его тело от холодного металла каркаса. Попытка пошевелиться, просто сменить положение затекшей руки, отозвалась в спине такой яростной вспышкой боли, что в глазах мгновенно потемнело, а к горлу подкатил комок желчи. Это не была привычная мышечная боль после тяжелой тренировки или драки. Это было жуткое, противоестественное ощущение инородности. Титановые расширители, вживленные прямо в лопатки, ощущались как ледяные клыки неведомого зверя, который вцепился в его позвоночник и намертво заклинил челюсти. Металл жил своей жизнью — он был холоднее плоти, он тянул ткани, он передавал малейшую вибрацию пола прямо в нервные окончания. — Проснулся, выродок? — голос охранника за тяжелой дверью прозвучал глухо, с отчетливой примесью брезгливого удивления. — Живучий, черт бы тебя побрал. Другие на твоем месте уже давно бы в морге остывали, а ты всё коптишь небо. Кир ничего не ответил. Сил на колкости просто не осталось. Он медленно, преодолевая накатывающую тошноту и звон в ушах, сел на кровати. Движения были скованными, осторожными, как у глубокого старика, чьи суставы превратились в труху. Опустив взгляд, он заметил, что на нем новая роба. Ткань была другой — более грубой, серой, но при этом удивительно эластичной, словно рассчитанной на резкое изменение объемов тела. На спине красовались два широких вертикальных разреза, края которых были предусмотрительно обработаны мягким кантом, чтобы не раздражать и без того измученную кожу. Дрожащей рукой Кир осторожно потянулся назад, за плечо. Пальцы, всё еще плохо слушавшиеся, наткнулись на что-то влажное и липкое. Бинты? Нет, судя по ощущениям, Торн распорядился оставить раны открытыми, лишь слегка прикрыв их тончайшей антисептической пленкой, которая стягивала края разрезов. Под этой пленкой он нащупал... это. Его крылья. Их присутствие в корне меняло физику его существования. Они ощущались как лишняя пара конечностей — фантомные боли, ставшие реальностью. Он не умел ими управлять, не понимал, какие мышцы за них отвечают, но они постоянно транслировали сигналы в его мозг. Малейший сквозняк, гуляющий по камере, заставлял их непроизвольно вздрагивать, и это мимолетное движение тут же отзывалось острой резью в тех местах, где титан входил в пористую, пропитанную X-3 кость. — Вечер... — прохрипел Кир, с трудом сфокусировав взгляд на электронных часах на стене. Цифры двоились, но он смог разобрать: 19:40. До перехода в «ночной режим» оставалось всего двадцать минут. Это было самое тяжелое время.

***

Кир опустил голову, пряча лицо в ладонях. В голове набатом отдавались слова Торна: «Любовь, привязанность — для меня это всего лишь рычаг давления». Был ли этот безумец прав? Действительно ли Сергей стал его ахиллесовой пятой? Кир невольно вспомнил своих родителей. Они всегда смотрели на него не как на сына, а как на долгосрочный проект. Да, они интересовались, как прошёл день Кира, его друзьями, успеваемостью. Но они почти не обращали внимания, когда тот приходил побитый со школы, лишь говорили что-то из разряда "не лезь на рожон". Да, им было больно отдавать своего сына в лабораторию. Но они отдали его. А Сергей? Для него сплитовый был просто Киром — парнем, который вечно влипал в неприятности, но умел искренне смеяться. — «Черт бы тебя побрал, Акумов...» — думал Кир, потирая руками глаза. — «Почему из всех мест на этой проклятой планете я встретил тебя именно здесь?» Он до ужаса боялся этой встречи. Боялся, что Сергей увидит его таким — изуродованным, с титановыми штырями в спине и этими кожаными наростами. Больше всего на свете он боялся увидеть в глубоких зеленых глазах Сергея жалость. Или, что было бы окончательным концом, — холодное отвращение. Щелк. Звук срабатывания мощных силовых реле в коридоре вырвал его из мыслей. «Ночной режим». свет ламп начал медленно тускнеть, уступая место густому синему мареву. Обычно в этот момент камера погружалась в вязкий полумрак, где предметы теряли очертания. Но в этот раз что-то изменилось. Кир моргнул, ожидая привычной темноты, но мир не исчез. Напротив, он стал пугающе четким. Синие тени вдруг обрели невероятную глубину и объем, а углы камеры прорисовались с такой точностью, словно их обвели тонким чертежным пером. Он видел каждую ворсинку на грубом одеяле, каждую микроскопическую трещину в бетонном полу, каждый потек ржавчины на вентиляционной решетке. — Ого... — выдохнул он, замирая. Это была новая грань его мутации. Его карие глаза больше не нуждались в фотонах видимого спектра. Он чувствовал, как зрачки расширились, заполняя собой почти всю радужку, превращая его взгляд в два бездонных черных колодца. Теперь он видел в темноте так, как обычный человек не видит даже в полдень — только мир потерял свои краски, окрасившись в бесконечные оттенки стального, графитового и глубокого индиго. Кир затаил дыхание, боясь, что даже этот тихий звук может разрушить хрупкий момент. Сергей сидел на холодном полу, скорчившись и прижавшись спиной к прозрачной перегородке, словно пытаясь через толщу пластика почувствовать тепло другого человека. Его черные растрепанные волосы, вечно непослушные, сейчас торчали во все стороны, придавая ему вид затравленного уличного мальчишки. Кошачьи уши, обычно чутко реагирующие на каждый шорох, были плотно, почти болезненно прижаты к голове — верный признак глубочайшего стресса и зашкаливающего уровня кортизола в крови. Длинный хвост, покрытый густым черным мехом, нервно подергивался, выписывая на бетонном полу замысловатые, хаотичные узоры, словно живой индикатор внутреннего беспокойства. — Серёжа... — голос Кира прозвучал едва слышно, почти как шелест сухой листвы. Он осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся ладонью к холодной, идеально гладкой поверхности стекла. Кончики пальцев ощутили легкую вибрацию работающих систем жизнеобеспечения сектора. Сергей вздрогнул всем телом, словно через него пропустили электрический разряд. Он резко обернулся. В этот момент его глаза вспыхнули в полумраке ярким, ядовито-зеленым фосфоресцирующим светом. Это сияние было настолько интенсивным, что на долю секунды ослепило Кира, вызвав резкую боль в его сверхчувствительных зрачках. Сергей вскочил на ноги с грацией хищника, в чьих жилах течет первобытная ярость. Он буквально прилип к нему, жадно, с пугающим отчаянием вглядываясь в черты Кира. Его нос с характерной горбинкой смешно и часто морщился — Сергей инстинктивно пытался поймать запах, расшифровать химические сигналы страха и боли, но бронированное стекло было безжалостно герметичным. — Кир! Живой! — Сергей заговорил быстро, захлебываясь словами, его голос, обычно низкий и бархатистый, теперь дрожал от невыплаканных слез и безумного облегчения. — Я думал... я слышал крики из операционного блока... я думал, они... Он замолчал на полуслове, и это внезапное молчание было страшнее любого крика. Его взгляд, метавшийся по лицу друга, медленно скользнул ниже. Он прошел по плечам Кира и задержался где-то за ними, заметив движение. Прятать это было уже слишком поздно. Да и глупо. Поэтому Кир, тяжело вздохнув, повернулся спиной к Сереже, чтобы он видел всё с безжалостной детализацией: багровые, воспаленные края незаживших ран, холодный технический блеск титановых расширителей, вгрызающихся в живую плоть, и эти два черные, влажные, покрытые тонкой кожицей крыла. Они нелепо и жалко топорщились из лопаток, мелко подрагивая в такт его участившемуся сердцебиению. Лицо Сергея преобразилось за доли секунды. Вся человеческая мягкость, вся радость от встречи испарились. Его узкие вертикальные зрачки расширились, верхняя губа задралась в хищном оскале, обнажая длинные, идеально белые клыки. — Что... что это вокруг них? — голос Сергея трансформировался. Это больше не был голос человека. Это был утробный, вибрирующий рык зверя, на глазах которого медленно и методично уничтожали его единственного сородича. — Серёжа, всё в порядке, правда... я... я почти не чувствую боли, — соврал Кир, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного ужаса. — В порядке?! — Сергей со всей силы ударил кулаком по стеклу. Звук получился глухим, тяжелым, словно удар молота по наковальне, от которого по камере Кира прошла ощутимая вибрация. — Они тебя вскрыли, как консервную банку! У тебя... у тебя там кровь, Кир! Еще не засохшая кровь! Сергей начал метаться по своей тесной камере, напоминая запертого в клетке леопарда, которому впрыснули ударную дозу адреналина. Его движения стали рваными, дергаными, лишенными прежней плавности. Он снова и снова подлетал к стеклу, в исступлении царапая его когтями, которые непроизвольно, под давлением ярости, выдвинулись из кончиков пальцев на добрых три сантиметра. Скрип когтей по бронированному полимеру был невыносим — этот звук буквально резал уши Кира, вызывая физическую, пульсирующую боль в его новых, гиперчувствительных зачатках крыльев. — Тише, Акумов, умоляю, успокойся! — Кир прижал обе ладони к стеклу, пытаясь поймать взгляд друга, зафиксировать его на себе. — Они смотрят! Не делай глупостей, они только этого и ждут! Но Сергей уже не слышал. Вид изуродованного тела Кира, вид этих титановых расширителей, которые в его сознании превратились в дыбу, сорвал последнюю тонкую заслонку человеческого самообладания. Зверь внутри него, долго копивший обиды и боль, наконец вырвался на свободу. — Ублюдки! Ненавижу! — кричал Сергей, и его голос начал переходить на пугающий ультразвуковой визг, от которого в камере начали резонировать стеклянные плафоны ламп. — Я убью его! Я найду способ и вырву Торну сердце! Я съем его живьем! В коридоре, за пределами их маленького ада, послышался тяжелый, размеренный топот кованых сапог. Стены внезапно окрасились в тревожный алый цвет — включились красные лампы аварийного режима. — Объект 2.4, немедленно отойдите от стены и примите позу для досмотра! — металлический, лишенный эмоций голос диспетчера громом разнесся по громкой связи, отражаясь от бетонных стен. — Нарушение протокола поведения. Уровень агрессии — критический. Повторяю: отойдите от стекла. — Пошли вы нахер! — взревел Сергей, окончательно теряя связь с реальностью. Он развернулся на пятках и с чудовищной силой, вложив в удар всю свою ненависть, ударил ногой в бронированную дверь своей камеры. Металл жалобно лязгнул, но выстоял. — Откройте! Твари! Дайте мне подойти к нему! — Сэр, он полностью слетел с катушек, — донесся до Кира приглушенный голос одного из охранников через систему внутренней связи. — Стандартные методы не помогут. Запрашиваю разрешение на применение седативного газа типа V-9. Он разнесет здесь всё, если мы его не вырубим. — Используйте Сон-5, — раздался в динамиках спокойный, почти бесцветный голос лаборанта, словно он отдавал команду на замену перегоревшей лампочки, а не на подавление живого существа. — И залейте побольше, не жалейте концентрата. Эта кошка совсем охуела в последнее время. Я еще в прошлом месяце говорил Торну, что ему надо было когти вырвать с корнем, сука такая, только оборудование портит. Слышать это было физически больно, почти так же невыносимо, как чувствовать титановые штифты в собственном позвоночнике. Кир прижался ухом к стеклу, и каждое слово, усиленное мембранами динамиков, вонзалось в его сознание раскаленной иглой. Ученые, люди, которые по праву рождения и образования должны были быть интеллектуальной элитой человечества, носителями морали и прогресса, теперь даже не пытались вуалировать свое презрение за стерильными терминами. В их лексиконе больше не было «субъектов» или «образцов». Они использовали грязную нецензурную брань, называли их «суками» и «охуевшими животными», выплескивая всю свою внутреннюю низость на тех, кто не мог им ответить. — Нет! Не надо! Остановитесь! — закричал Кир, в исступлении колотя по стеклу онемевшими кулаками. Его удары оставляли на поверхности лишь бледные пятна, которые тут же исчезали. — Он успокоится! Он просто напуган! Серёжа, назад! Слышишь?! Ляг на пол, закрой лицо! Пожалуйста, Серёжа! Но было слишком поздно. Механизмы сработали с безупречной, бездушной точностью. Послышалось характерное, зловещее шипение, напоминающее змеиное предостережение. Из узких вентиляционных отверстий под самым потолком в камере Сергея начал валить густой, тяжелый сероватый газ, который медленными, ленивыми волнами стал опускаться вниз, заполняя собой пространство. Тело Сергея инстинктивно напряглось, почуяв смертельную угрозу. Он почувствовал резкий, сладковато-приторный запах химикатов и попытался закрыть нос ладонью, но действие препарата Сон-5 было практически мгновенным. Он начал надрывно кашлять, хватаясь пальцами за горло, словно пытаясь выдрать из себя этот невидимый удушающий захват. Его глаза, только что горевшие первобытной яростью и изумрудным светом, начали стремительно затуманиваться, покрываясь влажной пеленой бессилия. Он из последних сил, преодолевая свинцовую тяжесть в мышцах, потянулся к стеклу, за которым в немом крике застыл Кир. Его пальцы, уже теряющие чувствительность и силу, медленно скользнули по прозрачной поверхности, оставляя на ней длинные, влажные следы от пота и слез. — Кир... — одними губами, почти беззвучно произнес он. В этом шепоте было столько боли и преданности, что у Кира на мгновение перехватило дыхание. Сергей осел на пол, словно марионетка, которой внезапно перерезали все нити. Его роскошный черный хвост бессильно растянулся на грязном бетоне, чуткие уши поникли и плотно прижались к черепу. Он еще пытался бороться — его веки судорожно дрожали, а пальцы скребли пол, — но через несколько секунд сопротивление было сломлено. Он полностью обмяк, уткнувшись лицом в сгиб собственного локтя, погружаясь в тяжелый, навязанный химией сон. — Серёжа! — Кир сполз по стеклу вслед за ним, его колени ударились о пол, но он не почувствовал боли. — Эй, вы, подонки! Откройте камеру! Ему же плохо, он задыхается! Охранники за дверью лишь коротко и грубо рассмеялись. Звук их смеха, искаженный фильтрами противогазов, напоминал хриплое карканье. — Спи, киса, — бросил один из них, лениво постукивая дубинкой по ладони. — Завтра будешь шелковым, как миленький. Пошли, парни, представление окончено. Свет в камере Кира внезапно погас полностью, погрузив помещение в абсолютный вакуум. Даже его новое, модифицированное ночное зрение на мгновение подвело его, ослепленное резким переходом в темноту и шоком от увиденного. Кир сидел на холодном полу, прижавшись спиной к стеклу, чувствуя через него неподвижную массу тела Сергея. Там, за тонкой преградой, лежал без сознания единственный человек во всей вселенной, который по-настоящему, искренне за него переживал. В этот момент в голове Кира словно провернулся тяжелый ржавый засов. Что-то, что удерживало его в рамках прежней морали, окончательно щелкнуло и сломалось. Он вспомнил свою прошлую жизнь, ту, что была до Этельгарда. Вспомнил маленькую квартирку, вечно занятого отца, чьи разговоры всегда сводились к казино и ставкам, и мать, которая спрашивала о его оценках и достижениях в спорте гораздо чаще, чем о его самочувствии или мечтах. Они были рядом, они обеспечивали его всем необходимым, но они были бесконечно, космически далеки. Кир с пугающей ясностью осознал: случись с ним такое, они никогда не бросились бы на стекло, видя его страдания. Они бы начали писать официальные жалобы, анализировать репутационные риски и искать логический выход из ситуации. Они бы действовали рационально. Сергей действовал сердцем. Звериным, израненным, мутировавшим, но живым и горячим сердцем. Ему было абсолютно плевать на правила внутреннего распорядка, плевать на угрозу расправы, на газ и вооруженных охранников. Он просто физически не мог вынести вида боли Кира. «Он единственный», — пронеслось в голове Кира тяжелым эхом. — «Во всем этом гребаном мире, среди миллиардов «нормальных» людей, только этот парень с кошачьими ушами по-настоящему мной дорожит. Не за заслуги, не за потенциал — а просто так». Кир почувствовал, как глубоко в груди, где-то под новыми титановыми сочленениями, закипает что-то густое, горячее и абсолютно темное. Это не была та стихийная, взрывная ярость, что сжигала Сергея. Это была другая сила — холодная, кристально чистая и расчетливая ненависть, которая не туманит разум, а, наоборот, делает его острым, как скальпель хирурга. Он посмотрел на свои руки в темноте. Теперь, когда зрачки адаптировались, они казались ему чужими, покрытыми странным отблеском. Он чувствовал, как титан в его спине пульсирует, вибрирует в такт его участившемуся сердцебиению, словно живой паразит, требующий выхода. «Торн, тебе настолько сильно хотелось создать монстра?» — подумал он, глядя в непроницаемую черноту коридора, где затаились его мучители. — «Что ж, у тебя получилось. Но есть одна деталь, которую ты не учел в своих расчетах: этот монстр никогда не был твоим». Кир осторожно, стараясь не тревожить воспаленные края ран, лег на холодный пол в той же позе, что и Сергей по ту сторону стекла. Он вытянул руку, прижимая ладонь к месту, где за преградой покоилось плечо друга, словно мог передать ему частицу своей силы через молекулярную структуру полимера. — Я вытащу нас отсюда, Серёжа, — прошептал он в звенящую пустоту камеры, и его голос был тверже стали. — Клянусь тебе. Даже если для этого мне придется сжечь это место дотла и вырвать каждому из них сердце голыми руками. Береги силы. Скоро всё закончится.