умирать или убивать

Август, 2020 год. Москва, Россия Илья сидит перед дверью уже почти час, так что надпись на табличке на ней уже въелась в мозг. Галина Молчалина, врач-психотерапевт, кандидат психологических наук. Он снова смотрит на часы, потом на табличку, и снова на часы. — Я могу предложить вам чай? — подаёт голос девушка администратор с миловидной внешностью и дружелюбной улыбкой, обращаясь к парню на диванчике, который за последние десять минут ни разу не пошевелился — дай бог что вообще дышал. — До вашего приёма ещё пятнадцать минут, я подумала… — Нет, спасибо, — обрывает Розанов, кажется, уже во второй раз. В первый было предложение выпить кофе, кажется. Девушка неуверенно переминается и садится обратно на своё место, принимаясь перекладывать документы с места на место, явно пытаясь себя чем-то занять, но понимая, что залипать в телефон сейчас по меньшей мере непрофессионально. Спустя месяц работы она всё ещё испытывает нервозность при общении с клиентами Галины Молчалиной, особенно когда те приезжали так рано и сидели в приёмной. Илья за это время успевает представить, как он заходит в кабинет, здоровается с врачом, садится, вероятно, в мягкое кресло или на уютный диван, а затем начинает рассказывать, что же привело его в этот кабинет. На последнем моменте в голове начинался какой-то кавардак: мысли никак не хотели выстраиваться в стройную линию, вызывая тем самым тревогу, что он вообще ничего не сможет сказать, а врач только посмеётся над ним и выставит за дверь, взяв с него при этом прописанную в договоре сумму. Господи, почему время идёт так медленно? — Илья Розанов? — спустя наконец бесконечные пятнадцать минут раздаётся голос врача, выглядывающего из кабинета. Получив кивок, Галина Молчалина отходит немного в сторону и рукой указывает на свой кабинет. — Прошу, проходите, пожалуйста. Илья поднимается с дивана, к которому почти прирос за час тревожного ожидания, и заходит, сразу обращая внимание на почти такой же диван в углу кабинета. Однако выбирает он кресло, стоящее ближе к психотерапевту, и садится в него, вдруг внезапно расслабляясь — в этом светлом кабинете с ним ничего плохого случиться не может. С первого взгляда врач показалась ему довольно приятной женщиной, чем-то напомнившей ему его маму, — возможно, добрым взглядом и дружелюбной улыбкой, — и это подействовало успокаивающе. — Вам сейчас комфортно? — задаёт свой первый вопрос психотерапевт, усаживаясь на своё место напротив и открывая перед собой свой блокнот. — Да, нормально, — кивает Илья, внимательно следя за каждым действием. — Хорошо. Тогда я сначала расскажу, как будут проходить наши встречи. Время сессии обычно около 50 минут. Вы можете говорить мне что угодно. Если вам будет некомфортно или вы не захотите отвечать на мой вопрос, просто скажите об этом. Я буду делать заметки по ходу нашего разговора, но не переживайте, это всё, разумеется, останется только между нами. А теперь расскажите мне немного о себе. Розанов даёт самые простые и банальные факты о себе, которые по сути можно просто загуглить, и наблюдает за тем, как врач всё это записывает себе в блокнот. На то, чтобы рассказать эту информацию, у него уходит от силы минута, и он замолкает, не зная, о чём говорить дальше. О хоккее? О мёртвых родителях? О брате? О Шейне? О последнем, возможно, он бы хотел поговорить больше всего, а точнее просто говорить о нём, воспроизводя в голове его образ и все воспоминания, связанные с ним; о том, что он всё ещё его любит, и, вероятно, поэтому решил уехать, чтобы не тянуть его на дно за собой; о том, что Шейн — единственный человек в жизни, которого он по-настоящему полюбил. Илья задумывается, уставившись в одну точку, и не замечает, как по щекам начинают стекать слёзы. Врач только протягивает ему салфетки и задаёт следом вопрос: — Что вы сейчас чувствуете? — Я чувствую себя таким ничтожным. Потерянным. Я не знаю, что делать, — честно признается парень. — Я не знаю… Я ничего не знаю. Когда я был маленьким, я однажды чуть не утонул, всё барахтался в воде и не мог выплыть, пока мама меня не вытащила. И сейчас я чувствую себя так же. Я как будто тону. И я не хочу, чтобы… «…чтобы он тонул вместе со мной», — заканчивает уже про себя Илья. Он пока не готов сказать врачу о своих недавних отношениях. Галина не настаивает и делает пометки в блокноте. — Как давно вы это чувствуете? — Может… около года, — прикидывает Розанов, пытаясь вспомнить, когда впервые начал ощущать эту фантомную душащую и придавливающую к полу руку на своей шее. Тяжело понять, когда была пройдена точка невозврата, если разум регулярно затуманивался травой, сигаретами и алкоголем. — Вы обращались к психотерапевту ранее? Илья мотает головой. — Мне нужно ещё кое-что уточнить: в вашей жизни присутствуют алкоголь, сигареты или наркотики? Илья кивает. — Что именно? — Всё. Галина вписывает эту информацию себе, никак не показывая, что она не одобряет это или осуждает. Розанов чувствует в этот момент ещё больше доверия. Конечно, он знал в теории, что врачи, а тем более врачи-психотерапевты не осуждают и помогают, но сомнения развеялись только сейчас. Молчалина задаёт ещё несколько вопросов о том, как часто и как долго Илья употребляет всё это, как он спит и что чувствует чаще всего в течение дня, методично записывая все ответы, прежде чем пойти дальше: — В какой семье вы выросли? — Мама, папа, брат, — сухо отвечает Илья, чувствуя, как где-то в солнечном сплетении скручивается снова узел тревоги. — Хорошо. Можете рассказать поподробнее? — Что именно вы хотите узнать? — вопросом на вопрос отвечает Илья, сжав рукой подлокотник кресла от волнения. — Всё, что вы готовы мне рассказать. Розанов молчит и отворачивает голову, рассматривая картину на стене, цветок в углу, кроны деревьев за окном: цепляется взглядом за что угодно, чтобы заземлиться и не дать панике поглотить разум. Галина не давит, не напоминает про время, не торопит, только смотрит своим мягким взглядом, который так сильно Илье напомнил о матери. — Маме было двадцать два года, когда я родился. Папе — сорок восемь. Моему брату на тот момент уже было четыре года. Когда мне исполнилось три года, меня отдали на хоккей. Потом, когда мне было двенадцать, умерла мама, и мы с братом воспитывались отцом, — перечисляет Илья всё такие же сухие факты. Он боится переступить черту. Боится, что, пустившись в подробности, не сможет потом скрываться в своей скорлупе и делать вид, что это всё было не с ним. — Как умерла ваша мама? — уточняет терапевт. — Случайно, — как когда-то Шейну, отвечает Илья и опускает взгляд в пол. — Это был несчастный случай? — Если так можно сказать… Она выпила упаковку снотворных и случайно уснула навсегда. В кабинете повисает тишина на какое-то время, слышно только тихое тиканье настенных часов и шелест ручки по бумаге. — Что вы помните о том времени, когда это произошло? Илья чувствует, как руки начинают чуть подрагивать от этого вопроса и от воспоминаний, которые нахлынули вновь. В какой-то момент он хочет встать и уйти, потому что думает, что больше не выдержит эту психотерапевтическую пытку. Но в голове всплывают слова подруги, сказанные несколько дней назад: «Тебе нужна помощь». Розанов собирается с мыслями, несколько раз вздыхает и отпивает воды из стакана, участливо поданного терапевтом. — Я помню почти всё... Я нашёл её. Она была мертва, когда я вернулся с очередной тренировки. Я сначала подумал, что она просто спит, — описывает свой главный детский кошмар Илья, смотря в пол и не видя совершенно ничего. Он не чувствует боли в моменте, только опустошение и резь в глазах от подступающих вновь слёз. — Я пытался её разбудить, но она не реагировала, — совершенно бесцветным голосом сообщает парень. — Кто-то был ещё дома, когда вы нашли её? — Никого не было, я был один... «И потом тоже остался один», — думает про себя Илья. — ...потом пришла соседка, — продолжает он после паузы, — сказала, что слышала крики из нашей квартиры. Наверное, это я кричал... Она вызвала скорую, милицию и что-то бегала вокруг меня, говорила, я не помню. Потом приехал отец... Розанов останавливает рассказ и хмурит брови, пытаясь вспомнить, что было дальше в этот день. Но, вероятно, мозг заблокировал эти воспоминания. Следующее, что он помнит, это себя, стоящего рядом с вырытой могилой с комком сырой холодной земли в кулаке.

***

Погода стояла промозглая в тот день. Где-то в местах, куда солнце заглядывало редко, лежали кучки снега, что могло показаться аномалией для конца апреля. Но в тот год апрель и правда выдался необычно холодным. Холод пробирал до костей и мальчика, который пытался закутаться посильнее в свою куртку. Он стоял перед вырытой, пока пустой ямой, и чувствовал себя таким же пустым. Рядом уже стоял гроб. Илюша не помнил, как прошло прощание с мамой, но запомнил её лицо — кажется, впервые за последние годы оно было таким спокойным и умиротворённым. — Я, кажется, говорил тебе не плакать, — прозвучал рядом строгий чуть хриплый голос отца. — Не позорь меня. Илюша провёл по своим щекам пальцами и действительно обнаружил влажные дорожки от слёз. Он быстро утёр их и перевёл взгляд с закрытого уже гроба, который готовились опустить вниз, на людей вокруг. Людей, которые никакого отношения не имели к его маме. По большей части это были сослуживцы отца. Со стороны мамы не было даже подруг. Илюша был ещё маленьким, чтобы разбираться в отношениях между своими родителями, но отчего-то он был убеждён, что во всём, что случилось, был виноват его властный, тщеславный и жаждущий всё контролировать отец. Да в целом ему и не нужно было разбираться в отношениях и психологии, чтобы понять, что его семья была далеко не образцовой, как то пытался показать отец перед совершенно чужими людьми. Пока мальчик рассматривал людей вокруг, чтобы не смотреть в яму, гипнотизирующую своей пустотой, рядом с ним появился Андрей. Он смотрел на все действия почти безучастно. Илюша не помнил, когда пришёл старший брат домой в тот самый день и пришёл ли вообще. Возможно, он был со своими новыми друзьями, которые в большинстве своём были уже совершеннолетними. Андрей стал слишком часто зависать в их компании, и это вызывало у отца ещё больше гнева. Когда брат приходил домой поздно вечером, почти ночью, Илюша спал, но чаще всего он делал вид, что спит, потому что просыпался от криков отца и ответных криков старшего брата. Иногда он просыпался от криков и глухих ударов. Однажды он решил вмешаться и вышел из своей комнаты-убежища тогда, когда отец заносил руку для удара. Он хотел ударить его маму. Увидев младшего сына, Григорий Розанов тогда остановился, но не преминул тем, чтобы грубо и резко спровадить его обратно в комнату. Когда мальчик хотел поговорить с мамой и спросить о том, что он видел, мама только вымученно улыбалась и говорила: «Всё хорошо, Илюша. Мы просто поссорились, сейчас всё хорошо». — Всё будет нормально, братишка, — обняв одной рукой за плечи младшего брата, сказал Андрей. Илюша уловил неприятный запах от старшего брата и поморщил нос. Будучи уже достаточно взрослым, чтобы понять, что это за запах и откуда он, он решил никак не комментировать это и только отодвинулся. — Иди попрощайся, — вновь раздался голос отца рядом, а следом мальчик почувствовал тяжёлую руку на своей спине, подталкивающую к могиле, разверзшей свою пасть и уже поглотившей гроб. Илюша подошёл несмело к краю и посмотрел вниз, на кровавого цвета гроб с крестом сверху. Ему хотелось кричать, плакать, просить маму вернуться и прекратить весь этот кошмар; хотелось спрыгнуть вниз и молотить своими кулаками по крышке, чтобы разбудить её, единственного человека, который дарил ему свет и тепло; хотелось наброситься на отца, который смотрел так холодно, будто ему было всё равно — хотя, возможно, это так и было. Но всё, что сделал мальчик, это бросил ком земли вниз и тихо прошептал: «Прощай, мам. Я буду очень скучать», — едва сдержав при этом слёзы. Остаток этого дня растворился в бессмысленных для Илюши словах сожаления и сочувствия от людей, которые были ему безразличны. Боль и отчаяние наполнили всё его существо до краёв, и всё, что мальчик чувствовал, это то, что его жизнь разделилась на «до» и «после».

***

— Как ваш брат пережил смерть матери? — задаёт очередной вопрос терапевт. Илья пожимает плечами и задумывается. — Нормально, — лишь отвечает он, не чувствуя в себе сил воскрешать в память всё, что было после. — Я не хочу пока говорить о брате, у нас довольно… сложные отношения. И давайте закончим на сегодня. Галина не возражает, но и не отпускает парня сразу, выписывая ему рецепт на антидепрессанты и ставя предварительный диагноз: реактивная депрессия.

***

Илья добирается до дома как в тумане, заехав по пути ещё в аптеку, и паркуется, но не спешит выходить из машины, переваривая всё, что произошло на сеансе. Несмотря на то что Галина показалась ему человеком, которому можно довериться, он чувствует себя так, словно его выпотрошила стая голодных волков. Просидев еще несколько минут в машине, Розанов наконец выходит и идёт к подъезду, но заходить не спешит, закуривая неподалёку. Время тянется, а дым всё плотнее окутывает лёгкие, слегка помогая затуманить разум и ненадолго прийти в себя. Илья уже хочет пойти в дом, когда к нему подбегает довольный комок шерсти, радостно тявкая. Парень не может сдержать улыбку и присаживается на корточки, начиная трепать собаку за ушами. Видимо, одного знакомства и спасения достаточно, чтобы этот счастливый пёс нёсся к нему, словно к своему лучшему другу. — Привет, привет, дружок, — ласково здоровается Илья. — Где твоя нерадивая хозяйка? — Шаня! Шаня, ко мне! — безуспешно зовёт Ксения своего пса, завидев издалека, куда тот так понёсся. Илья поднимается, и пёс, видимо, не желающий расставаться со своим спасителем, ставит передние лапы ему на ноги и высовывает довольно язык. Розанов на это только улыбается и продолжает мягко почёсывать животное за ухом. — А вот и твоя хозяйка, — говорит он псу, будто тот его сейчас услышит, развернётся и побежит в обратную сторону, к Ксении. Однако пёс продолжает стоять на задних лапах, нисколько не переживая, что пачкает одежду, и наслаждается мягкими почёсываниями. — Фух… Чёрт, прости, я не думала, что он так сорвётся и побежит. Обычно он спокойно гуляет без поводка, — оправдывается девушка и всё-таки отлепляет своего питомца от соседа и цепляет поводок к шлейке. — Больше ты гулять без поводка не будешь, Шаня, — строго обращается она к псу, чем вызывает у Ильи усмешку, а следом желание задать давно интересующий вопрос. — Слушай, а откуда такая кличка, Шаня? Он ожидал услышать всё что угодно, но не то, что слышит далее: — Шейн Холландер… Розанова словно прошибает током, когда он слышит знакомое до боли имя. Он слышит, что девушка продолжила свои объяснения, как обычно разворачивая целую лекцию об этом, но не понимает ни слова. В голове звучит только имя человека, ставшего за долгие годы родным; человека, который спустя долгие годы после потери матери, стал теплом и светом для него. Илья понимает, что, видимо, застыл на месте, только когда соседка осторожно трогает его за руку. — Эй, всё в порядке? Я опять слишком много болтала, и ты впал в транс? — отшучивается Ксения. — Что ты сказала? — хмуро спрашивает Розанов, наконец отмирая, и внимательно смотрит на девушку перед собой. — Что я слишком много болтала, и… — Нет, до этого. Я спросил тебя про кличку, и ты сказала «Шейн Холландер». При чём здесь он? — Так я же объяснила. Мы с мужем любим хоккей, и как-то мы смотрели матч, кстати, играл Бостон против Монреаля, и сын услышал имя: Шейн Холландер. Но выговорить он его ещё не мог, слишком маленький был, поэтому у него получалось что-то вроде «Шань». Ему так понравилось, что он ходил и постоянно говорил "Шань, Шань", а потом у нас появилась собака, и сын стал звать так её. Мы и решили назвать Шаней, — заканчивает девушка. Илья думает, что это всё какая-то шутка. Или Вселенная решила поиздеваться, раз, помимо того, что теперь он живёт рядом со своей фанаткой, выясняется, что и собака её по сути названа в честь Шейна. Он качает головой и часто моргает, пытаясь переварить информацию, от которой не понимал, что ещё испытывал, кроме растерянности. — Мне пора, — бросает напоследок Илья и быстро скрывается в подъезде, оставив позади себя соседку стоять и недоумённо хлопать глазами.