умирать или убивать

Сентябрь, 2020 год. Москва, Россия Илья никогда не задавался вопросом, с чем связано его состояние, почему он начал чувствовать себя плохо. Просто в какой-то момент он понял, что то, что приносит радость, уходит на задний план, что всё больше хочется искать радость где-то в другом месте, используя при этом иногда алкоголь и наркотические вещества. Когда начало приходить осознание, что что-то идёт не так, что он начинает терять связь с той реальностью, которая держала на плаву, что всё чаще и чаще он испытывает неосознанную потребность убегать от этой самой реальности, было уже поздно. Розанов уже не мог повернуть всё назад, к той отправной точке, когда появились первые тревожные мысли и кошмары, и поговорить с кем-то. Поговорить с Шейном, рассказать о том, что волнует. Вместо этого он просто предпочёл не замечать, закрыть глаза и жить дальше, надеясь, что само пройдёт. Не прошло. — Реактивная депрессия? — уточняет Илья, когда на очередном, кажется, четвёртом сеансе, Галина подтверждает диагноз, который предположила ещё в первый день. — Это что? Что значит реактивная? — Реактивная депрессия подразумевает под собой психическое расстройство, которое возникает как ответная реакция на сильное эмоциональное потрясение, в вашем случае на самоубийство матери, — объясняет Молчалина и сразу продолжает, видя недоумение на лице парня. — Эта депрессия может проявиться спустя годы после травматичного события. — Но почему именно сейчас? — Наша психика очень сложно устроена и не всегда сразу выдаёт реакцию на те или иные ситуации. Когда умерла ваша мама, вам было двенадцать лет. Обычно ребёнок в таком возрасте ещё не умеет осознавать смерть и проживать горе, вину или злость так, как взрослый. Поэтому у психики включается защитная реакция, она просто «замораживает» эти эмоции. Это происходит неосознанно. Вам как ребёнку нужно было продолжать жить, учиться, выстраивать отношения со сверстниками. Горе, возможно, вы по-своему и прожили, но глубинные эмоции ваш мозг заблокировал. До определённого момента, пока не случился триггер. Илья хмурится, пытаясь переварить всё сказанное и найти тот самый триггер в своих воспоминаниях, но не понимает, за что зацепиться. Что привело его в эту точку? Переход из более сильной команды в слабую? Переезд в связи с этим в другую страну? Но, с другой стороны, триггер в таком случае мог сработать ещё раньше. Может, это не связано с хоккеем или связано не только с ним? Может быть, это из-за...? — А что может быть триггером вообще для этой реактивной депрессии? — остановив свой мозговой штурм, уточняет Розанов. — На самом деле триггером может послужить что угодно: потеря близкого человека; разрыв отношений или наоборот начавшиеся серьёзные отношения; разного рода травматические события вроде аварии, катастрофы; сильная болезнь; или постоянный стресс и перегрузка. Как вы думаете, что послужило триггером в вашем случае? Илья слушает список и мысленно ставит галочки напротив наиболее подходящих вариантов. — Я думаю, что, возможно, мой переход в другую команду мог повлиять. Я понимал, что команда слабее, но тогда меня это не волновало. Я думал только о том, что хочу быть ближе к… к любимому человеку, — заканчивает парень, неуверенный ещё в том, что стоит говорить о том, с кем у него были эти отношения — всё же он сейчас в России. — Наверное, я пытался контролировать всё, хотел вывести команду на более высокий уровень. И хотел, чтобы у меня была возможность говорить об отношениях открыто, но не мог. — Почему не могли? Илья неопределённо ведёт плечом, будто не знает ответ на свой вопрос, и отводит взгляд. — У вас были отношения с парнем? — предполагает психотерапевт, заставляя своим вопросом снова обратить свой взгляд на неё. Розанов несколько секунд анализирует выражение лица врача, будто ища подвох в её взгляде, малейшем движении и даже дыхании. Он прикусывает щёку изнутри, раздумывая ещё какое-то время, но своим поведением уже даёт ответ на вопрос, который позже озвучивает: — Да. Это был парень. «Был» неприятно отзывается в груди. Илья с каждым днём всё больше осознавал, что он невероятно сильно скучает по Шейну. И становилось только больнее от этого осознания, когда к нему примешивалось чувство вины, душащее своим «ты сам всё испортил». Возможно ли ещё всё исправить? Розанов иногда задумывался об этом, понимая окончательно, что он сделал, но не представлял себе, как после этого Холландер захочет принять его обратно. Захочет ли вообще? Может, он уже забыл и отпустил его спустя эти долгие почти четыре месяца? Илья начинал временами размышлять, зачем он приехал в Россию, пойдя наперекор своим же словам о том, что никогда больше сюда не вернётся. Теперь, когда он понял, что произошло с ним, в сознании возникла догадка: возможно, эта душевная рана, что так внезапно стала нарывать спустя годы, точно магнитом притянула его обратно. Притянула, чтобы окончательно поставить точку во всём, что связано с этой болью. Галина Молчалина никак не комментирует ответ, чем заставляет наконец снова расслабиться и вернуться из своих размышлений в реальность. — Почему вы расстались? — продолжает терапевт. — Я подумал, что так будет лучше, — пожимает плечами Илья, вспоминая тот день и взгляд Шейна, полный боли и непонимания. Знал бы тот, как Илья скучает. — Думал, что таким образом спасу его от себя. — Думали? А сейчас вы так не думаете? — Наверное… Не знаю. Я скучаю по нему, — честно признаётся Илья. — Думаю, я хотел бы всё вернуть... Только мне кажется, что ему это не нужно, он меня не простит. — Илья, вы не можете решать за других людей. Почему вы не хотите попробовать связаться с ним и поговорить? Розанов пожимает в очередной раз плечами и полностью погружается в мысли, которые безуспешно запрещал себе в последние прошедшие месяцы. Он пытался забыть, но каждый раз проваливал эту миссию, стоило только глазам закрыться: перед ними тут же возникал образ Шейна. Илья несколько раз позволял себе заходить к нему на страницу в Instagram, просматривать снова и снова все фотографии, перечитывать посты; иногда специально вбивал в поисковике «Shane Hollander», чтобы узнать хоть какие-то новости или увидеть лишний раз новую рекламу, в которой тот снялся, загоняя себя тем самым в ещё большую тоску. — Я не знаю. Я всё ещё люблю его, — скорее, сам себе, нежели терапевту, признаётся Илья. — Но… Чёрт… Я же поступил как мудак! — делает окончательный для себя вывод Розанов. «Не зря Шейн с самого начала называл меня так», — усмехается он невесело про себя. — У вас были причины поступить так, как вы поступили, Илья. Вы не виноваты в своём состоянии, в своих эмоциях и чувствах. В самый пик эмоционального надлома ваша психика нашла единственное на тот момент решение — закрыться и уйти. Но единственное не значит окончательное. О правильности мы сейчас не говорим, каждый сам решает, что будет для него правильным. Но теперь, когда вы узнали, в чём состоит проблема и начали её решать, вы можете быть честным и открытым не только с собой, но и с людьми, которые вам до́роги. Как вы считаете?

***

Слова психотерапевта плотно засели в голову, поэтому вот уже почти час Илья сидит на диване в одной позе и то стирает, то набирает заново сообщение в Instagram, нервно дёргая ногой. Он заходит в профиль уже раз десятый, читает въевшееся в память ShaneHollanderHockeyPlayer, листает фотографии, особенно уделяя внимание тем, где парень улыбается, что вызывает тоскливую улыбку в ответ, и снова переключается на окно с сообщениями. И так по кругу. В голове не было ни одного хоть сколько-то нормального варианта, чтобы объявить о себе спустя такое длительное время молчания. Да и что вообще говорить в таких случаях? Может, загуглить? Илья качает головой и снова начинает набирать сообщение: «Привет. Прости, что…» — а дальше ступор. Прости, что «что»? Что исчез без объяснений? Что бросил, как будто годы, проведённые вместе, ничего не значат? Что не дал даже шанса попытаться помочь и решил, что справлюсь в одиночку? Илья судорожно перебирает в голове варианты, которые к тому же ещё и на английском нужно выразить, но второй язык сейчас даётся слишком тяжело. Может, на русском ему написать? Он же умеет пользоваться переводчиком? Нет, это будет совсем мудацкий поступок. Илья заносит пальцы над клавиатурой и снова пишет: «Привет. Прости, я такой мудак». Отправить. Он смотрит несколько секунд на экран, уже думая, не зря ли это сделал, когда замечает, что пользователь вскоре появляется онлайн и под сообщением значится «прочитано».

***

Сентябрь, 2020 год. Монреаль, Канада — Холландер, мать твою, ты сегодня работать собираешься, или так и будешь елозить по льду как сонная муха?! — раздаётся голос тренера Терио чуть ли не на всю арену. Идёт уже второй час тренировки, а Шейн никак не может собраться: то ли всему виной сегодняшний очередной сон, в который к нему приходил Илья и из-за которого он полночи потом ворочался; то ли разговоры в раздевалке, опять же об Илье. Сокомандники всё не могли нарадоваться, что Розанов ушёл из большого спорта. Холландер сдерживался изо всех сил, чтобы что-нибудь не ляпнуть в ответ, и всякий раз уходил от ответа, когда к нему с поздравлениями подходил тот или иной игрок. Только Хейден в силу своей осведомлённости бросал сочувствующие взгляды, мысленно прося не реагировать. «Они скоро перестанут, вот увидишь. Сезон начнётся, и они забудут», — успокаивал тот, когда рядом не было товарищей по команде. В какой-то момент Шейн смог взять себя в руки и абстрагироваться, но теперь в голове снова были вагон и маленькая тележка мыслей, из-за чего пасы не принимались, а голы не забивались. — Ты думаешь, раз Розанова теперь нет, можно расслабиться? Что, у нас других соперников нет?! — продолжает своё тренер, смотря на капитана команды в лице Холландера как на самое большое разочарование, по крайней мере этого дня. — Кэп, не обращай внимания, ты же знаешь нашего тренера. От него и так-то добрых слов хрен добьёшься, а сегодня, я слышал, ему кто-то машину с утра поцарапал, — успокаивает Хейден, подъехав к лучшему другу, и ободряюще хлопает того по плечу. — На следующей неделе первая игра, неплохо было бы выиграть, и заодно ненадолго заткнуть нашего «добряка». — У нас на следующей неделе первая игра в этом сезоне, — повторяя за Пайком, продолжает свою тираду Терио. — Соберитесь, мать вашу! Холландер, тебя особенно касается! Шейн сглатывает комок слов, готовый вырваться в ответ на порядком доставшие за сегодня упрёки тренера, и только кивает. Он благодарит друга за поддержку и возвращается к тренировке, безуспешно пытаясь выкинуть из головы все лишние мысли. По окончании тренировки Холландер идёт в душ последним: Терио заставил его остаться на льду делать так называемые штрафные упражнения. Быть капитаном — это не только толкать мотивирующие речи перед играми и быть лидером, но и получать больше всех выговоров, когда не справляешься. Вернувшись в раздевалку, он видит только Хейдена и Джей-Джея, из которых последний уже прощается и уходит. Пайк же неспешно одевается, периодически поглядывая на своего молчаливого и хмурого друга, и думает, стоит ли сейчас что-то говорить. — Может, к нам сегодня зайдёшь? — всё-таки спрашивает он. — Не, давай в другой раз, — устало отвечает Шейн, чувствуя знакомую боль в мышцах после тренировки, и садится на скамейку. Он тяжело вздыхает и роняет голову на руки. — Ты в порядке? — Да, просто… Ты сам всё знаешь. — Знаю. Поэтому и предлагаю зайти к нам, хоть отвлечёшься. У Джекки всегда для тебя найдётся птичий корм. Всё как ты любишь, — откровенно смеётся Хейден, по-дружески толкая Шейна в бок. — Да пошёл ты, — всё же улыбается Холландер и наконец принимается одеваться. — Но я правда пас сегодня. В другой раз. Пайк не настаивает и через некоторое время покидает раздевалку, оставляя друга одного. Шейн, оставшись наедине с собой, достаёт телефон и заходит в список контактов, находя там и гипнотизируя один единственный, на который он пытался дозвониться несколько раз, пока механический голос не начал свою монотонную тираду, что абонент находится вне зоны действия сети. Больше он не пытался. Но сейчас Холландер заносит свой палец над изображением телефонной трубки и не решается нажать, чувствуя дрожь во всём теле. Он чувствует, как ладони потеют, представляя, что сейчас может позвонить и услышать родной голос с той стороны. С момента их сумбурного расставания, — а точнее с момента, когда Илья решил всё бросить и уехать, — Шейн успел испытать весь спектр эмоций: злость, страх, отчаяние, вину, тревогу, обиду, безнадёжность и до кучи ещё и ревность. Сейчас из этого списка выпала тревога. Шейн не знает, что он скажет, если вдруг Илья ответит, но ему уже просто жизненно необходимо услышать его голос. Сердце начинает стучать где-то в горле, а потом в ушах, погружая парня в вакуум. Он колеблется, откладывает несколько раз телефон, затем снова берёт, называя про себя цифры номера, который уже выучил наизусть. В конце концов, Холландер нажимает на значок и прикладывает телефон к уху, прикрывая глаза в волнительном ожидании соединения связи. Он всё ещё слышит, как колотится его сердце, и представляет, что он скажет — сможет ли он вообще что-то сказать, если услышит голос Ильи? Но все волнения, а вместе с ними и надежды разбиваются о знакомый механический голос, сообщающий, что номер более не обслуживается. Шейн уже хочет убрать телефон в карман, когда тот вибрирует. Он сперва думает не смотреть, не до того сейчас, но что-то внутри отчаянно потребовало узнать, кто ему написал. Холландер чувствует, словно земля уходит из-под ног, когда видит, от кого пришло уведомление. Руки перестают слушаться, и телефон едва не падает на пол. Он ощущает, как голова начинает кружиться, но берёт себя в руки, глубоко вдыхает и открывает сообщение. «Привет. Прости, я такой мудак.» Шейн гипнотизирует написанные слова, несколько раз моргает и даже решает зайти на страницу профиля — вдруг он ошибся, и это не тот, о ком он думал последние месяцы без перерыва на обед или сон? Не ошибся. Холландер собирается с мыслями и пишет первое, что возникло в его голове: «Почему твой номер больше не доступен?» Как будто не было никакого расставания, как будто они разъехались ненадолго и должны вот-вот снова встретиться, как будто этот вопрос — это единственное, что волнует его в этот момент. Но он просто не может зацепиться за какую-то иную мысль сейчас — в голове образовался вакуум от шока. Илья написал ему. Выдержав буквально полминуты, Шейн, увидев словно подсвеченный значок телефона сверху, не раздумывая, нажимает на него и прикладывает телефон к уху. В голове вертелось две мысли: «Почему я не подумал об этом раньше?» и «Илья, пожалуйста, ответь.» Хотя последнее определённо сейчас было важнее всего. Всё пространство сжимается до крохотного пятачка, где Шейн сейчас сидит, чувствуя, что, даже если попытается встать, ноги не выдержат: виной тому усиленная тренировка или внезапно объявившийся любимый человек — думайте сами. — Алло? — звучит на том конце спустя несколько бесконечно долгих секунд. Голос кажется одновременно таким далёким и близким, стоит только прикрыть глаза. Он наполняет всё нутро, и Шейн не замечает, как по щеке стекает одинокая слезинка. — Илья, — только и может выдохнуть он. — Черт, это… Это же правда ты? — Да, это правда я, — снова слышится любимый голос. Шейн слышит такую же нервозность, какую испытывает сам, и думает о том, как же сильно ему хочется сейчас обнять обладателя этого голоса. И плевать на всё то время и расстояние, что, словно пропасть, образовались между ними; плевать, что сердце ныло каждый раз при упоминании знакомого имени; плевать вообще на всё, потому что Илья ответил ему. — Ты такой мудак, — подтверждая полученное же сообщение, произносит с надрывом Шейн, под конец фразы практически теряя голос от подкатившего к горлу комка. — Я ненавижу тебя. Ненавижу, — практически шепчет он. — Где ты? — Ты же знаешь, Шейн, — устало отвечает Розанов. — Знаю. Почему ты там? Почему ты решил уехать? Почему ты оставил меня? Почему ничего не объяснил? Почему объявился сейчас? Чёрт возьми, Розанов, если ты снова исчезнешь, не ответив на все эти вопросы, я сам прилечу и выбью их из тебя! Шок, сменившийся радостью, а затем болью, теперь перерос в злость и отчаяние. Желание обнять и прижать к себе Илью заменилось желанием ударить его чем-нибудь тяжёлым за то, как тот поступил с ним. Но Шейн замолкает после своей тирады и внимательно слушает нестройный и сбивчивый рассказ по ту сторону. Он слышит периодически слова на русском языке и вспоминает момент, когда Илья ему звонил после похорон отца. Единственное, что Холландер уловил тогда и понял из речи, это имя — Светлана. Все остальные слова он не понимал — но чувствовал. Шейн, как и тогда, молчит, позволяя высказаться и объясниться, только теперь он не только чувствует боль в каждом слове, но и понимает их смысл. Он чувствует, как постепенно успокаивается не только он, но и Илья, когда наступает тишина. Шейн ещё раз прокручивает все сказанные слова в голове, мысленно соединяя вопросы и ответы, как в какой-то игре. Нерешённым всё ещё остаётся только один вопрос: — Что ты будешь делать дальше? Ты… Ты вернёшься? — несмело спрашивает он, надеясь только на положительный ответ, но ожидая уже чего угодно, вплоть до того, что Розанов сейчас скажет, что звонит, чтобы попрощаться. — Мне нужно ещё кое-что решить, а потом… Я не знаю, Шейн. — Это потому что ты бросил хоккей? Может, тебе позволят вернуться? — всё так же с надеждой спрашивает Холландер. «Пожалуйста, скажи, что ты приедешь, что ты вернёшься, и мы снова будем вместе. Просто скажи «да», и мы всё решим, вместе. Пожалуйста», — крутится в голове. Он уже начинает думать, не поехать ли ему самому в Россию, чтобы лично попробовать достучаться до затуманенного депрессией разума любимого человека, но понимает, что, как минимум, это невозможно в начале сезона, а как максимум, просто безумие. — Я не знаю, — снова повторяет Розанов, а следом слышится тяжелый вздох. — Я… Думаю, мне ещё нужно время, чтобы разобраться во всём. Я просто хотел, чтобы ты знал, почему так всё произошло. Но, Шейн, я хочу, чтобы ты знал ещё кое-что: я… Шейн замирает в ожидании и вслушивается в каждый звук по ту сторону, но Илья упорно продолжает молчать. Проходит ещё какое-то время, прежде чем он наконец слышит: — Я всё ещё люблю тебя.