Дела народные и личные

      День клонился к вечеру, когда Ибрагим‐паша подъехал к стану Али-паши и его албанцев. Проворные ичогланы помогли ему спешиться: один из них взял коня под уздцы, другой придержал стремя бывшего визиря. Стоило ему оказаться на земле, как перед ним, словно из-под земли, возникли два солдата Али-паши. Каждый из них держал в руках дорогие подношения: один — плащ на собольем меху, другой — перстень с янтарём, оправленным в золото. Ибрагим-паша, слышавший столько отвратительного об Али-паше, был удивлён и растроган. Когда он принял дары, оба солдата отошли, но Ибрагим-паша увидел ещё десятки, которые расступались перед ним, согнувшись в поклоне и образуя что-то вроде человеческого коридора. Ни один из них при этом не издал ни звука, не сказал ни слова, да и самый стан имел вид опустевший и заброшенный: не было слышно привычных признаков места, где пребывают больше тысячи солдат. Ибрагим-паша не был готов к такому приёму, и он показался ему чересчур вычурным для того места и тех условий, где он и его преемник встречались. Тем не менее, ничем не выдав этой неприязни, он направился к шатру Али-паши сквозь ряды безмолвных и неподвижных, как колонны, албанцев.       Когда он подошёл к шатру, навстречу к нему твёрдой солдатской поступью вышел сам Али-паша. Ибрагим-паша устремил свой взор на того, кого считали самым свирепым визирем в империи.       Перед ним стоял высокий и стройный смуглый османлия с грубыми чертами. Его лицо, — как и руки, — было испещрено рытвинками от перенесённой оспы, на руках были шрамы. Он не был похож на сановную особу, за исключением разве что его одежды. У него были большие, чуть раскосые тёмно-зелёные глаза, взгляд которых почти никогда не останавливался, и которые ярко выделялись на его тёмном лице. Али-паша беспрестанно оглядывался вокруг себя, переводил взгляд с одного предмета на другой, отчего казалось, что он пристально следит за чем-то невидимым, летающим в воздухе. Когда он задержал взгляд, чтобы с елейной улыбкой пригласить своего предшественника пройти внутрь шатра и сесть подле него, Ибрагим-паша заметил, что зрачки Али-паши странно дрожат и прыгают вверх и вниз, как будто кто-то насыпал зёрен в сито и встряхивает его, просеивая. Смотреть на это было неприятно, о чём, похоже, догадывался и сам Али-паша: поэтому он и оглядывался постоянно вокруг себя и часто моргал.       Он рано поседел: ему едва исполнилось пятьдесят, но усы и борода его были белы, как снег, и подстрижены очень коротко. О том, какого цвета его борода была прежде, можно было догадаться только по цвету его густых чёрных бровей, впрочем, плохо видных из-под надвинутого почти на глаза тюрбана, который был свёрнут из тонкой белой ткани и украшен одним павлиньим пером. В этом тюрбане, туго повязанном вокруг алого каука, Али-паша был похож, скорее, на кадию, чем на визиря.       Он широко улыбался, показывая белые и мелкие, как у ласки, зубы, и громко смеялся: пожалуй, слишком громко, не обращая внимания на высокий сан гостя и чинный характер приёма.       Одет он был богато, но легко, по-походному, словно бы готовился в любое мгновение вскочить в седло и помчаться в битву во главе отряда своих албанцев.       — Садитесь, мой благородный друг, и ничем не смущайтесь, — улыбаясь, пригласил Али-паша.       При помощи одного из своих слуг, Ибрагим-паша медленно, величественно подошёл и опустился на подушки рядом с новым визирем. Слуги Али-паши подали им чубуки, кофе и шербет.       Али-паша задумчиво смотрел куда-то вдаль и словно не знал, как начать разговор. Лицо его имело вид ожесточённый и мрачный, из него испарилось всё то дружелюбие, которое Али-паша так старался изобразить считанные мгновения назад.       — В этих диких краях они совершенно не умеют делать шербет, вы не находите, Ибрагим-паша-эфенди? — наконец, спросил он, напряжённо сжимая в дрожащих пальцах стакан с розовым шербетом.       — Вы правы, паша. Но чего ожидать от этих отдалённых земель, куда мы с вами заброшены так далеко от человеческого общества? Бог велик... И я благодарен Ему, что покидаю эти земли. Вам же желаю сил и терпения, — грустно и медленно проговорил Ибрагим-паша.       Он знал, что уезжает в изгнание, но ведь и здесь он был невольным отшельником, заброшенным так далеко от Стамбула, как только возможно. Теперь, твёрдо зная, что он неугоден нынешнему султану, а после бесчисленных поражений Франции на всех фронтах ещё и бесполезен, он ехал со спокойным сердцем. Оно уже не металось в поисках выхода, уже не рвалось наружу, стремясь покинуть это разваливающееся старческое тело и взмыть к небесам. Теперь это сердце нашло покой: Ибрагим-паша знал свою судьбу, знал, что было раньше и что ждёт его в будущем. Он сам лелеял мечту отдалиться, наконец, от насквозь прогнившего мира политики и бюрократии, который порядочно постыл ему с годами, и сделаться простым садовником. В работе с прекрасными цветами не нужно ни подкупать, ни решать вопросов жизни и смерти, ни нарушать собственные законы морали. Это был достойный способ провести остаток своих дней на этой бренной земле.       Али-паша на мгновение перестал водить глазами туда-сюда и со снисхождением взглянул на своего собеседника.       — Доброго пути, Ибрагим Халими-паша-эфенди. О дорогах я для вас уже позаботился.       Помолчав с мгновение, он добавил с озорными искорками в глазах:              — Благодарю за пожелания. Но сил и терпения я на вашем месте пожелал бы боснийцам.       Едва договорив, Али-паша звучно и заливисто рассмеялся, смутив тем самым своего собеседника.       — Прошу прощения. Не хотел задеть вас. Ну, что же. Вы, Ибрагим-паша-эфенди, писали мне о том, что сейчас происходит в Боснии и у вас в Травнике. И мне в связи с этим припомнилось: пока вы с вашим чехайей были в гостях у сербов, паша, ваша райя беспутствовала. Не подумайте, что мне жаль гяуров, паша, бре, но во всём должен быть порядок.       Али-паша обозначил на одной ладони ребром другой ладони несколько равных отрезков, показывая, как выглядит порядок.       — Что с ними теперь, паша? Я о смутьянах. Топчут ли ещё землю и набивают ли желудки? Жуют ли ещё пищу, или до желудков был проложен путь покороче — через шею, бре?       «Бре». Ибрагим-паша с укором посмотрел на собеседника, позволявшего себе чрезмерную свободу в речах. Сам Али-паша этого взгляда не заметил, так как, как мы уже увидели, постоянно моргал и водил глазами. Наконец, он с кровожадным любопытством заглянул Ибрагим-паше в глаза. По его лицу и по нетерпеливо дрожащим в уголках рта морщинках можно было сказать, что он хочет услышать, что зачинщики смуты были казнены.       — Меня не было в Травнике, а старый каймакам был слишком растерян, чтобы сладить с райей. Он уже глубокий старик, и я не спрашиваю с этого несчастного. А сами мы не знаем, ни кто был участником этих гнусных затей, ни их предводителем. А как казнить, не зная, кто виноват? Вы представляете, Али-паша, какой крик бы подняли беги и аяны? Хлопот бы только прибавилось.       Ибрагиму-паше был неприятен его собеседник, и он внушал ему чувство отчаяния и разочарования, какое испытывает заблудший на чужбине путник, который пытается спросить дорогу у крестьянина, который и родной язык едва-то знает. Он понимал, что ему, в сущности, не с кем говорить, и все его мысли вращались вокруг желания поскорее покинуть полупустой просторный шатёр и пообщаться с тефтедаром Тахир-бегом, который всегда умел утешить мудрым словом и доброй улыбкой, даже когда сам был тяжко болен. Несмотря на то, что его сердце никогда не лежало к суровому и неприхотливому народу Боснии, знавшему мало радостей и удовольствий, в нём свербила хрупкая жалость к ним, попавшим в руки зверя в человеческом обличье. Али-паша совершенно не понимал, как правильно обустроить власть, упорно считая, что одного запугивания, угроз и расправ достаточно, чтобы подчинить себе народ. Опытный в управлении и образованный Ибрагим-паша знал, что это не так, но даже не думал убедить Али-пашу в обратном.       — Аяны, говорите? Знаете, Ибрагим-паша-эфенди, когда я был ещё молод, я был санджак-беем где-то в Греции. Вы знаете это племя: это отчаянно гордый народ. Всё рвутся к независимости, всё восстают, воюют, призывая на помощь френков и московитов, того гляди и вовсе отколятся от нас. В моём же санджаке они не решались голос подать без разрешения. Однажды, когда в каком-то приморском городишке они решили заняться смутьянством, то на следующий же день ровно одна десятая часть горожан отправились искать свои головы. Я не судил и не разбирался, но поверьте мне на слово, — а я не склонен лгать, в особенности своим друзьям, — больше там никто и не помышлял о непокорстве. Дисциплина и порядок, Ибрагим-паша-эфенди, дисциплина и порядок. Как в армии, бре. Посмотрите на моих вояк, паша. Красивы, что мальчики. Одеты, словно на свадьбу. Ружья выписаны из Франции. Как маршируют, так все вокруг на колени падают, а они шагают, словно игрушечные. Один к одному. Железная выучка. Так будет и в Боснии. Они с албанцами одного племени. Хотите выйти и полюбоваться вместе со мной?       Ибрагим-паша извинился и отказался: некоторых из его солдат он уже успел увидеть, а так как они все были одинаковы с лица, то увидеть одного из них значило увидеть их всех.       Ибрагим-пашу задело, что Али-паша равняет албанцев и боснийцев. Он нашёл это в первую очередь оскорбительным для албанцев: насколько он был знаком с этим горным народом, он не мог сказать о них ничего плохого, а вот боснийцы сильно выделялись своим дурным нравом и своей косностью. Годами они совершенно одинаково «принимали» французского и австрийского консула, проезжавших через базар, не в силах ни привыкнуть, ни в конце концов устать от постоянной беготни с целью задеть или оскорбить «гяуров». За албанцами, уж насколько он их знал, подобного поведения не было заметно.       — Али-паша, вы ошибаетесь, говоря, что они одного племени. Это верно, что и те, и те выросли в горах, но они говорят на разных языках. Увы, местного, иллирийского наречия я не знаю, но на слух их языки совершенно разные. У этих язык певучий, протяжный, но грубый, а у албанцев мягкий, приятный уху. Вы, наверное, слышите их речь каждый день. Вы не замечали, какая она мягкая?       Али-паша не сдержался и цокнул языком в знак несогласия. Ибрагим-паша нахмурился. Али-паша изобразил на своём лице подобие улыбки, по-видимому задетый тем, что Ибрагим-паша пристыдил его.       — И, в конце концов, их нравы. Боснийцы — это дикари, и я даже не знаю, чем объяснить эту их дикость, — продолжил Ибрагим-паша. В голосе его можно было явственно различить отчаяние.       — Вы не представляете, насколько это постыдно. Вы наверняка знаете, как они встречали консулов двух великих христианских держав мира.       — Ну? — спросил Али-паша, заинтригованный, хотя, скорее всего, и так знал от своих осведомителей о том, что происходит в Травнике. Он смотрел на собеседника, беспрерывно моргая, и поглаживал пальцами свои короткие белые усы.       — Плевками и угрозами. О, всемилостивый Боже! Мне и самому не верится, что за годы они так и не отучились от этой привычки. Мне лишь остаётся молиться Всевышнему, чтобы консулы не написали об этом в свои державы или послам.       Лицо Ибрагим-паши приняло траурное выражение.       — И так, значит, эти френки увидели нашу сиятельную державу? И это так-то их приняли? — вспыхнул Али-паша, и его пальцы сами собой сжались на рукояти ножа, заткнутого под кушак. — Харамии, бре! Почему не наказали? Почему весь базар не выжгли, а поганцев не разогнали плетьми?! Почему Мехмед это позволил?! Почему вы?..       Али-паша осёкся и понизил голос, осознав, что кричит на Ибрагим-пашу.       — Почему никто не доложил султану? В конце концов, вы могли бы написать мне! Я всегда готов протянуть руку помощи своим друзьям и смешать буянов с кровью и грязью. Мне нетрудно, на войне я отдыхаю. Дома мне тяжко: быт, семья, тоска и только... Тихо и пусто, как будто в ахирет попал. А на коне и с саблей в руке сердце радуется. А у вас, Ибрагим-паша? Я слышал, что вы недурно поработали в Сербии... Эх, вала! Жаль, что меня там не было. Не пособить, так посмотреть, глаза усладить. Скажите, их и впрямь было столько, сколько мне доложили, или недосчитались?       Али-паша алчно потирал руки, как будто пытался их согреть. Он улыбался, и улыбка его выглядела совершенно искренней, его глаза горели и подёрнулись пеленой безумия. Видно было, что он находил большое удовольствие в обсуждении войн и расправ. Ибрагим-паше стало неприятно, так как его собственная вылазка невольно стала предметом почти любовного восторга Али-паши. Он чувствовал себя опороченным, как будто бы молодая девица, которая помимо воли показала чужому мужчине свои красивые косы.       — Вам нечего недосчитываться, паша, наш успех в Сербии записан и известен. Это верно, что это была вылазка угрозы ради, а не против повстанцев, но какая разница, если это принесло славу османскому оружию?       Ибрагим-паша величественно и равнодушно двинул рукой. Да, «победа» была сомнительной, а «побеждённые» вовсе не были повстанцами и гайдуками, но это было маловажно, когда она принесла временное спокойствие боснийцам, рассерженным сербским непокорством.       — Нет разницы, славно сказано. Я люблю порядок и войны, Ибрагим-паша, не судите меня. Я вижу в ваших глазах недоверие, но я вас прошу, ничего не бойтесь. Я ваш друг, и действую, как и вы, ради блага империи. Не для своего личного удовольствия я делаю то, что делаю... Если бы не фирман султана, я бы вообще...       Али-паша забегал глазами, придумывая оправдание. Было очевидно, что он притворяется и пытается скрыть то, что на самом деле им движет.       — Правил бы своим пашалыком себе в удовольствие, по утрам бы курил и подати собирал. Но я не такой человек. Я заптия. Меня, бре, позовут к оружию, и я приду. Так я и заслужил называться Али-пашой, не за заслуги отца, джан-теслим, — тот тоже был паша, — а за свою преданность. Вот так. Видите саблю? Дорогая вещь. Я бы сказал, драгоценная. Подарок султана.              Ибрагим-паша, с разрешения Али, взял в руки тяжёлую саблю в искусно украшенных резных ножнах и осмотрел её. Это действительно было произведение оружейного искусства, редкое по своей красоте. Ножны были украшены цветками граната и тюльпанами, и по всей их длине была вырезана каллиграфическая басмала, благословляющая обладателя оружия. Под ней был отрывок из речи Мухаммада в роднике Хом, где его двоюродный брат, тёзка Али-паши, был назван верным другом пророка. Али-паша бережно вынул саблю из ножен, чтобы Ибрагим-паша мог впечатлиться лезвием дамасской работы. Оно было иззубрено — Али-паша не позволял сабле пылиться где-то в углу и быть красивой безделицей. На лезвии была гравировка с личным посвящением Али-паше. Навершие украшала тугра султана Селима III. Ибрагим-паша содрогнулся, и слёзы навернулись на его глаза.       — Селим III подарил вам эту саблю? — спросил он охрипшим голосом, не в силах оторвать глаз от сабли, лежащей в открытых ладонях Али-паши.       — Он самый, — коротко кивнул Али-паша.       Ибрагим-паша ощутил тоску на сердце. Он разрывался между желанием снова и снова рассказывать о печальной смерти Селима, чтобы таким образом излечиться от горя, и между одной только противной ему мыслью о том, что от рассказа об этих ужасах у Али-паши снова засверкают глаза, снова забрезжит на губах улыбка, что он, забывшись и не к месту, пробормочет себе под нос «Славно, бре...» или что-то вроде этого. Ибрагим-паша не мог позволить этому бессердечному неучу порочить память его благородного, разумного и образованного султана, пусть тот, видимо, и знал его лично и даже наградил. Само осознание того, что Селим III мог оказать своё высшее внимание этой машине для убийств было странным и неестественным. Ибрагим-паше даже подумалось на мгновение, что он неверно прочёл тугру, но Али-паша сам подтвердил личность дарителя, так что ошибки тут быть не могло.       — Что вы думаете насчёт его смещения? — загробным голосом спросил он, и его неподвижное старческое лицо избороздили траурные морщины.       Али-паша ответил не сразу. Сначала он поднял глаза к куполу шатра, затем стал рыскать взглядом вокруг себя, как будто бы где-то был ответ на этот вопрос, и он пытался его разыскать. Смуглое лицо его имело вид задумчивый и даже смиренный: он размышлял над дипломатичным ответом, который соответствовал бы и чести султана, и чести его гостя.       — Его смещение, Ибрагим Халими-паша-эфенди, это непорядок и беспутство. Так быть не должно. У всего в этом мире есть своё устройство: вы или подчиняетесь, или подчиняете. И нельзя так, чтобы тот, кому должно подчиняться, поднимался против своего господина. Так не пойдёт, бре. Порядок устраивают сверху вниз, законами и указами, но держится он снизу вверх. Я объясню. Представьте: если корни сгниют, то и всё дерево погибнет. С янычарами (Али-паша посмотрел на одного из своих солдат) вышло неправильно: слишком много власти было в их руках, тогда как в руках этих должно быть только оружие. Он-то пытался поправить дело, но поздно, поздно, не фирманами надо янычар к ноге прибивать, а казнить каждого десятого. Но он этого не сделал. Думал, что получится, как у френков, но они же другие люди. И из-за этого их, янычар, влияния он и был свергнут и заточён, а потом случилось что случилось. Когда всё устроено не так, как надо, то недалеко и до беспорядка, переворота и прочей дряни. Я наскитался по свету достаточно, чтобы это для себя уяснить. Я ведь, Ибрагим-паша, гончий пёс Сиятельной Порты. Верен тому, кто надо мной, слежу за теми, кто подо мной, а за это меня любят и уважают все султаны, которым я служу верой и правдой. И теперь я отвечу вам на ваш вопрос: хотя его танзимат мне и не по сердцу, он был хороший властитель, хотел устроить в империи порядок, поправить дела. И всё же, я считаю, что то, что его свергли — это было заслуженно, так как кисмет того, кто не умеет держать дисциплину — проиграть.       Ибрагим-паша предпочёл бы, чтобы его избили, чем, как сейчас, кололи столь неуважительными и упрощёнными суждениями о его покойном господине. Али-паша был самолюбив до невозможности, и хотя он и не говорил этого напрямую, из его слов явствовало: «Я лучше, чем Селим III, знаю, как положено управлять этой страной». Для этого кровавого мясника кощунством было сравнивать себя с благородным султаном, но он это делал, не стыдясь и не таясь. Даже его скромное именование самого себя «гончим псом» (было видно, что он увлекался охотой) не могло скрыть его настоящих побуждений: он бахвалился тем, что лучше самого султана знает, как надо подчинять и управлять. Одним словом, он находил Селима III недостаточно жестоким. В одном он был прав: устройство мира было нарушено, и у янычаров, по природе своей рабов султана, было слишком много власти.       — Я согласен с вами в том, что мир словно бы перевернулся с ног на голову. Кругом происходят ужасные вещи, и ты будто пытаешься им противостоять, но неспособен, и они захватывают тебя и увлекают с собой. Вот, и меня они увлекли, и сначала я был направлен в этот дикий край, а теперь еду в изгнание...       Ибрагим-паша говорил так, словно бы уже был похоронен, и голос его звучал из глубокой могилы. Это соответствовало его мертвенному лицу, похожему, скорее, на неумело сделанную и растрескавшуюся фарфоровую куклу, чем на настоящего человека. Это бледное, застывшее лицо было подобно посмертной маске, которая никогда уже не изменит своего выражения, не станет счастливой, не помолодеет и не постареет, только станет всё более запылившейся и изношенной. Ибрагим-паша был не только моральной, но и физической развалиной. Он не старел, а становился всё более древним, как статуя. Ни роскошь его богатых одеяний, ни тюрбан из дорогой ткани не могли изменить этого впечатления, и только усиливали сходство с куклой, наряженной своей хозяйкой в вычурные наряды. Его чёрные глаза утомлённо смотрели из-под тяжёлых век, как будто бы уже повидали всё на этом свете и не ждали чего-то нового. Но это было обманчивое впечатление: у этой фарфоровой куклы была волнительная душа, поддающаяся эмоциям и переживаниям, как у любого другого человека. И если Ибрагим-паша был побуждён лучшими чувствами или, напротив, гневом, который испытывал всё реже и реже, погружаясь всё глубже и глубже в старость, то он двигался живо, быстро, нетерпеливо, и было видно, что он не усохший старец, а высокое, статное напоминание о своём сиятельном прошлом.       Он во многом отличался от своего преемника, который был энергичным нестарым мужчиной, чьи движения были порывистыми, но уверенными, словно бы он всегда твёрдо знал, что делает. Если лицо Ибрагим-паши было застывшим, то у Али-паши, — по крайней мере, когда он говорил, — оно было очень оживлённым. Он много улыбался и смеялся, глаза его блестели, он не сдерживал себя и часто жестикулировал, говорил просто и прямо на своём народном турецком. Однако, когда он замолкал и прислушивался к собеседнику, лицо его принимало угрожающий, откровенно неприятный вид. Он начинал сосредоточенно хмуриться, его глаза напряжённо бегали, а губы были плотно сжаты. Тогда казалось, что он вскочит с места, выхватит из-за пояса свой страшный кинжал и вонзит его в самое сердце тому, кому не повезло находиться перед ним в эту минуту. Эти опасения не рождались на пустом месте: уже были случаи, когда Али-паша, рассердившись, калечил тех, кто находился рядом. Чужая жизнь в его глазах многого не стоила. Ибрагим-паше, так как он был с ним на равных, это не грозило, но будь он бегом или кем-то из улемы, то ему стоило бы делать всё возможное, чтобы не вывести Али-пашу из себя, если он хотел остаться в целости и сохранности.       — В таком случае, нам остаётся только мстить непокорной судьбе и самим делать страшные вещи, чтобы затягивать в них уже других, — задумчиво ответил Али-паша, покуривая трубку и глядя в глаза Ибрагим-паше. — Не находите? Я смог заставить всю Боснию трястись из-за моего приезда. Это всё, о чём они думают в последние дни — обо мне. Они считают, что я отродье джехеннема, а не человек из плоти и крови, к тому же весьма недурной собой. И вот, не мир пытается изменить меня, а я меняю мир. Бывает, что вы заходите в комнату, и настроение тех, кто там находится, сразу вас заражает. Вы были на диванах у султана и наверняка знаете, каково это. Это у всех так, но это путь к поражению. А бывает так, что вы заходите в ту же комнату, а из-за вас всё мигом меняется. Вы улыбаетесь — и все сразу улыбаться начинают. Я сумел сделать так, что я могу чувствовать и делать всё, что пожелает моё сердце, — а оно у меня, бре, горячее, — и все вокруг это принимают и перенимают. Не я зависимый от других, а другие зависят от меня. Тогда это не меня затягивает это течение, а я сам становлюсь, как река, которая уносит с собой всё вокруг.       — Но что это даёт вам? Разве это приятно вам — сеять страх? Даже если и так, то рано или поздно он иссякнет. Даже бояться людям надоедает, и со временем они привыкают к этому. Как ребёнок, которого постоянно наказывают розгами или бьют по рукам родители или мудерис, привыкает к наказаниям, привыкает к боли, и не становится более послушным, а только более хитрым, учась льстить, коварствовать и избегать наказания. Страх подобен болезни, Али-паша: он накатывает разом, словно жар и лихорадка, два дня больной находится на грани жизни и смерти, начинает раздавать закят, исправно молиться, посылает за ходжами, чтобы приблизиться к Богу. А как только он поправится, вдохнёт поглубже и жар спадёт, он опомнится, посмотрит вокруг себя и подумает: зачем же я боялся, когда всё прошло так скоро? И вот, он снова возвращается на пути своя и до новой болезни остаётся прежним грешником. Искренняя преданность и покорность же подобны здоровью: человек наслаждается ими, из благодарности за здоровье он молится Богу, трудится и работает, желая насладиться током жизни в своём теле, покуда оно здорово. Это не временный приступ раскаяния и ужаса, за которым следует сожаление и бунт, это не принуждённые, отчаянные меры, это не поведение, но состояние. Поверьте мне, Али-паша, я служил великим визирем, собрал огромную свиту и повидал разных людей. И могу сказать вам, что намного приятнее иметь дело с теми, кто предан вам искренне, а не из боязни перед вами или перед другой, неизвестной стихией. Тот, кто преклоняется перед вами из страха, окажет вам одну услугу. Тот, кто любит вам всем сердцем, пригодится вам не один раз. Тот, кого вы подкупили деньгами, легко исполнит то, что вы попросили, но в один день предаст. Тот, кому вы честно и исправно платите, останется при вас и будет делать свою работу так, как только умеет. Поверьте, за свою долгую жизнь я прибегал и к тем, и к тем. Я подкупал, я нечестно играл, я терпел предательства и поражения... Без этого никуда, и иногда это настоящая необходимость. Но я никогда не властвовал одним только страхом.              Пока Ибрагим-паша, борясь со старческой одышкой, но с прояснившимся, как у пророчествующего, лицом, доказывал, насколько сложны пути управления народом, и насколько страх является ветхим фундаментом для правления, Али-паша смотрел на него с откровенно скучающим выражением, которое даже не пытался скрыть. Ему не хватало только зевнуть или погрузиться в сон, чтобы сделать эту гримасу тупой тоски ещё более очевидной. Глядя на это уже ненавистное ему лицо, Ибрагим-паше смутно казалось, что в любую минуту Али-паша, которому вконец наскучит его слушать, прервёт его чем-то вроде щелчка языком («Э, нет, бре») или кивка головы, встанет, развернётся и уйдёт. Но Али-паша всё-таки дослушал его, монотонно кивая головой в такт словам Ибрагим-паши и утвердительно моргая.       — Вы правы, Ибрагим-паша-эфенди, — неожиданно произнёс он небрежным тоном. — Мне приятно сеять страх. Вы спросили это так, словно заранее знали, что я стану отпираться. Не бойтесь делать смелых предположений, паша, они бывают правильными. На этом вы могли закончить свою красивую длинную речь, потому что вашими умными и велеречивыми словами вам меня, паша, не перекроить. Сколько людей говорили мне, хватали меня за руки и вешались мне на шею, крича: «Стой, Али, ты ошибаешься, Али». Но я сбрасывал их и говорил, что знаю, что делаю. Очень часто, когда ты делаешь что-то эдакое, что-то новое для всех, они будут пытаться утянуть тебя назад, боясь неизвестного. Надо уметь идти вперёд и не оборачиваться. Я ценю ваш цепкий ум, но хочу сказать вам кое-что, и вы не обижайтесь, я говорю это вам, как ваш хороший друг: вы ошибаетесь на мой счёт. Уж поверьте, если я в один прекрасный и тёплый солнечный день вырежу целую деревню, то это будет что-то новенькое. Куда к такому привыкнуть, а, паша?       И он рассмеялся, видя в этом лишь невинное развлечение.       — И если вы недоумевали, почему я славен тем, что предпочитаю, чтобы непокорных казнили и бичевали у меня на глазах... Надеюсь, что теперь вы знаете меня самую чуточку получше. Мне приятно.       Губы Али-паши сложились в такую противную, ехидную ухмылку, что Ибрагим-паше стало тошно. На этом он захотел прекратить разговор на сегодня: он ушёл в нежелательное русло вежливых (насколько это было возможно со стороны Али-паши) препирательств об управлении бейлербейликом, где никто из визирей не мог бы переспорить, так как каждый твёрдо держался своего мнения. Встать и уйти он, конечно же, не мог, так как он был в гостях, и ему оставалось лишь ждать, когда самому Али-паше надоест его общество, и он, наконец, отпустит его восвояси.       — Вечереет, Ибрагим-паша... Вы читаете акшам? — спросил Али-паша, выглядывая за полог шатра, сквозь который проникали розовые лучи заходящего солнца.       — Да, стоило бы, — хрипло вздохнул Ибрагим-паша.       — В таком случае, может, пройдёмся? Погода славная стоит. И я всё-таки хочу показать вам своё войско, — предложил Али-паша.       — Не буду отказываться. Я почти никогда не видел этот тоскливый край в свете вечера. Но вечер меняет всё. Может, я и увижу какую-то скрытую красоту напоследок, — согласился Ибрагим-паша, радостный, что наконец свободен от тяжёлого общества Али-паши: по крайней мере, на этот день.       Слуги спешно подошли и помогли обоим сановникам встать на ноги. Али-паше подали его дарёную саблю и споро помогли подвесить её на перевязи у пояса. Стараясь шагать медленно, чтобы не утомлять своего пожилого гостя, Али-паша вместе с Ибрагим-пашой вышел из походного шатра. Веял прохладный ветерок, который играл с перьями на тюрбанах обоих: прекрасным расшитым пером у Ибрагим-паши и простым, без украшений павлиньим пером Али-паши. Первый шёл величественно и медленно, глядя перед собой и думая свою печальную думу. Второй шагал армейским шагом, заложив руки за спину и судорожно оглядываясь по сторонам.       — Вот, посмотрите на моих бойцов. Все, как один, красивые, искушённые в бою, и с ружьями умелые. В бой, как на охоту, — Али-паша задержался и указал рукой на компанию своих албанцев, сидевших и гревшихся у костра. Как ни странно это для солдатского лагеря, не слышно было ни разговоров, ни шуток. Всё будто вымерло, и албанцы сидели у своих костров тихо, без слова. Ещё больше они притихли, когда к ним подошли оба паши.       — Миредите, бре. Вставайте и кланяйтесь, сукины дети, покуда живы! Или не видите, кто перед вами?! — рявкнул на них Али-паша.       Солдаты тут же повскакали со своих мест и склонились в низком поясном поклоне перед визирями. Али-паша молча обернулся и протянул руку к одному из слуг, безмолвно следовавших за ним, как тень. Тот вложил в неё увесистый батог.       — Болваны! Болваны! Болваны! Подлецы! — Али-паша выплёвывал ругательства, с каждым словом нанося своим солдатам увесистый удар палкой под колени. — Где ваша дисциплина, шейтанские выродки?       Один из юношей не выдержал силы удара и рухнул на колени перед пашой, упершись перед собой руками и пытаясь спрятать голову.       — Вставай, бре!       Батог свистнул над головой юноши, едва не задев его.       — Я... вы... Али-паша... господин... я не нарочно... клянусь... клянусь Аллахом... — забормотал юноша, вставая на ноги и глядя на пашу большими смущёнными глазами.       — Так-то лучше. Впредь будьте внимательней. Не беспутствовать.       Лицо паши из гневного сделалось мрачным и безразличным.       — Вольно, вольно.              Он распустил солдат взмахом палки и мановением руки пригласил Ибрагим-пашу, который чувствовал себя так, будто увидел сцену семейной ссоры, идти за ним.       — Я извиняюсь перед вами, честно и искренне, если вам такое видеть было досадно. Так я и держу их в кулаке, Ибрагим-паша. Вот этой самой палкой, — Али-паша приподнял руку и показал палку, которую держал. — Ну, вы не обращайте на это внимания, потому как это между мной и ими. Вы же будьте ко всему этому глухи и слепы, не дайте таким мелочам вас задеть. Я ваш друг, а друзей я уважаю.       — И это работает? Эта ваша палка? — спросил Ибрагим-паша, желая уязвить собеседника. Тот не заметил его язвительного голоса.       — Ещё как работает! Славно, бре, работает, получше любых приказов работает. На ком не работает, на том работает сабля. Но вы за них не переживайте, у нас всё полюбовно, — рассмеялся Али-паша. — У меня дома в Стамбуле, в моём поместье, я держу в каждой комнате по розге. Если что, то я сразу...       Али-паша не закончил. Какое-то время оба тяжело шагали молча, плечом к плечу, рассматривая звёздное небо и серп месяца. Али-паша замедлил свой шаг, скрестил руки на груди и устремил взгляд на город, где мерцали редкие огни фонарей.       — Если вы не против, я буду рад, если вы верхом покажете мне Новый Пазар и окрестности. Хоть погляжу, с чем работать придётся. Вы не откажетесь? — предложил он своему спутнику, но будто бы через силу. Он явно не знал, чем развлечь гостя.       — Благодарю, я подумаю об этом, — ушёл от прямого ответа Ибрагим-паша.       — Славно, славно, — кивнул Али-паша, поглаживая усы.       Воцарилось молчание. Али-паша беспокойно оглядывался вокруг, и лицо его было сонным. Ибрагим-паша застыл на месте, как идол, и задумался о том, о чём им ещё предстоит побеседовать в грядущие несколько дней. Сколько вестей о грядущей судьбе боснийцев он сумеет собрать из этих разговоров? Сколько он ещё узнает из них о себе и о кровавой «гончей Сиятельной Порты»? Сколько дел ещё решится: народных и личных?       — Пожалуй, мне время идти, — сказал он наконец.       — Мне проводить вас? Стемнело; я могу послать слугу с фонарём.       — Не стоит, меня проводят мои ичогланы. Я знаю, куда мне ехать.       — Раз так, то ладно. Я был рад скоротать время в вашем обществе. Хорошего вечера и покойных снов вам, эфендим. Увидимся завтра, даст Бог.       На этом они и расстались. Ибрагим-паша медленно направился к своему коню, чтобы отъехать к месту стоянки его и его свиты, а Али-паша быстрым, широким шагом отправился к себе. Когда он проходил мимо солдат, они вставали и кланялись ему. Он не удостаивал их и косым взглядом.              В одном визири в этот вечер были похожи: оба были счастливы отдохнуть от общества друг друга. Возвратившись в свой шатёр, Али-паша, чтобы успокоить нервы, продолжил медленно, буква за буквой, разбирать письмо его старшего тридцатичетырёхлетнего сына, чернобородого богатыря, уже также паши, которого успела приметить Порта. Он читал, пока его не одолела дремота. Ибрагим-паша прибегнул к обществу своего верного помощника, тефтедара Тахир-бега, разговоры с которым всегда наполняли его сердце столь желанным спокойствием. За приятной беседой он лучше понимал самого себя, и все чувства будто расставлялись по полочкам, как в библиотеке. Утомившись от долгого плодотворного разговора, и он решил, что пора отойти ко сну.