Дела народные и личные

      На другой день визири встретились рано утром. Али-пашины слуги, «палкой и саблей» приученные хранить молчание, провели Ибрагим-пашу в шатёр. Там его, как и вчера, ждал Али-паша. Он выглядел более свежим и бодрым, чем вечером. Лицо нового визиря приобрело здоровый румянец, впрочем, малозаметный на его загорелой коже, и глаза его были менее мутными. В остальном он был таким же, как и вчера, и в той же одежде: в том же зелёном кафтане (ещё один болезненный намёк на милость Порты) и в том же опрятном белом тюрбане с павлиньим пером.       — Доброе утро, Ибрагим-паша-эфенди, — мягко поприветствовал его Али-паша, фальшиво улыбаясь и щурясь, как кот.       — Доброе утро, Али-паша, — чинно ответил ему Ибрагим-паша, от внимания которого не ускользнула эта натянутая улыбка. — Как прошла очередная ваша ночь в боснийском краю?       — Так... Обыкновенно, бре. В дороге спится плохо; к тому же холодно и ветер завывает так, что я, наверное, мучился бы кошмарами, если бы видел сны. Ещё и сыро: не заболеть бы. В остальном... Не жалуюсь. Я привык к походам, — ответил Али-паша как бы нехотя, продолжая щуриться, но уже без улыбки. — Читал сабах, но не завтракал: вас ждал. Разделите со мной трапезу, Ибрагим-паша?       — Почту за честь, — медленно, по складам произнёс Ибрагим-паша.       Он привык к пище, которую готовили его повара, так что предпочёл бы позавтракать вместе со своими чиновниками, но из соображений дипломатии, да и хотя бы потому, что, отказавшись, он бы продержал Али-пашу без завтрака лишних пару часов (а поскольку он и так был злой, страшно было подумать, насколько злым он был в голодном виде), он согласился.       — Вот и хорошо. Знаете, за хорошим завтраком люди друг друга лучше понимают. Недаром во всех землях заведено, чтобы завтрак все ели вместе. Вы, конечно, извините, у меня по-походному. Изысканных кушаний не ждите, но я обещаю, что вы недовольным не останетесь, — заверил его Али-паша и дал знак слуге, стоящему рядом. Он тут же поклонился и, быстро пятясь, вышел.       — От этой земли вам не придётся ждать вкусной еды. Здешние бедные поля едва ли дают достаточно плодов, в особенности чтобы накормить вечно голодную райю, — сообщил ему Ибрагим-паша, готовя своего преемника к тому, что будет ждать его.       Сделал он это из вежливости, предупреждением скрывая своё совершенное равнодушие к судьбе нового визиря. Даже если бы тому пришлось жевать солому, ему было бы совершено всё равно.       — А я, бре, не переборчивый, — ответил Али-паша с зыбкой усмешкой. — Я в одиннадцать... Ах, зачем вам это знать. Забудьте. Короче говоря, я не избалованный. Поэтому меня и послали сюда. Я везде приживусь. За это и ношу этот кафтан. Гм. Он, к слову, шёлковый...       Али-паша посмотрел вокруг себя и предложил своему сановному гостю пересесть к столу, находившемуся ближе ко входу. Ибрагим-паша подумал, что дорожный шатёр Али-паши напоминает, скорее, юрту кочевника — с одной стороны, там не было почти ничего, и с другой — там было всё, что нужно с точки зрения её неприхотливого обитателя. Шатёр был разделён на несколько частей: в одной новый визирь спал и вообще обитал большую часть свободного времени, в другой принимал гостей и в третьей принимал пищу. Всё было аккуратно и чисто, нигде не было ничего лишнего. Сколько Ибрагим-паша не смотрел, он не мог найти хотя бы чего-то, что выбивалось бы из общего примерного порядка. Пол был застелен красивыми коврами, скудная дорожная мебель стояла там, где ей было место, и, несмотря на грязь и слякоть снаружи, внутри было чисто и сухо. Всё это, хотя и радовало глаз Ибрагим-паши, напоминало ему о болезненной одержимости своего преемника порядком. Он и весь мир вокруг себя хотел превратить в полупустую юрту, где всему было своё место, и не был готов остановиться ни перед чем.       — Знаете, Али-паша... Народ в Травнике непростой, — начал он, в продолжение своей мысли об Али-пашином терроре дисциплиной. — Но со временем, если вы научитесь их понять и найдёте способы с ними «сторговаться», они станут если не не покорными, то хотя бы смирятся с вами. Но приготовьтесь к тому, что всех, кто приезжает из Стамбула, они встречают отнюдь не радушно. А вот провожают, если вы придётесь им по сердцу, уже теплее.       Сухие тонкие губы старика-визиря дрогнули. Али-паша улыбнулся: высокомерно, с почти осязаемым презрением.              — Торговаться я не умею, Ибрагим-паша, я не торговец, — отрезал он. — Я воевать умею. Я, бре, солдат душой и телом. С разными за свою жизнь воевал, повоюю и с ними. Вон, взгляните, если вам угодно.       Али-паша дрожащими, как от нервного напряжения, пальцами расстегнул ворот камзола и оттянул его, показывая белёсый шрам над ключицей, выделявшийся на его смуглой коже.       — Вам видно? Воевал с русскими... Едва не подстрелили, псы гяурские, но пуля прошла косо, только чуть задела. Вот, осталось... напоминание, о днях беззаботной юности.       Али-паша с кривой улыбкой на лице погладил шрам пальцами и застегнулся.       Он казался Ибрагим-паше всё время одурманенным опиумом, но оснований так полагать у него не было. Зато были основания думать, что Али-паша попросту невменяем — это вполне соответствовало тому, что он о нём слышал, и его многочисленным причудам и странностям. Пока Ибрагим-паша рассуждал о природе странностей Али-паши, загнанные и перепуганные слуги последнего бесшумно вошли и преподнесли визирям первое блюдо в их дорожной трапезе: суп. Ибрагим-паша смутился простотой приёма и блюдом, присущим, скорее, простолюдинам.       Слуги принесли воду, чтобы оба вымыли руки. После этого, Али-паша довольно заулыбался и наклонился к Ибрагим-паше:       — На завтрак миска доброй чорбы — это то, что надо любому, будь он беден или богат. Силы, паша, нужны всем: и тем, кто сеет, и тем, кто решает людские судьбы, — наставительно сказал он, будто бы выговаривая ребёнку, который воротит нос от завтрака, сготовленного матушкой. — Берите хлеб, угощайтесь. Хлеб, как говорится... того... всему голова. Если вы не желаете — мало ли, может, вы привыкли к чему-то познатнее, всё-таки, недаром вы были великий визирь, — только скажите, я велю слугам принести что-нибудь другое. Я в продовольствии не стеснён. Не смущайтесь меня, я вас прошу. Вы мой друг, Ибрагим-паша. Приятного аппетита.       С этими словами Али-паша приступил к еде. Ел он расторопно и в полном молчании, не прерываясь ни на мгновение и не отнимая лица от миски с супом. Хотя он и не делал ничего дурного и ел аккуратно и тихо, Ибрагим-паше, вяло приступившему к угощению, всё равно было неприятно на него смотреть. Ему всё казалось, что Али-паше не хватает возвышенности и грации. Что он не наслаждается пищей, а просто ест. Когда Али-паша расправился с супом, Ибрагим-паша только доедал его.       — Эй! Принеси нам сладкого на закуску. Шевелись только! — визгливо прикрикнул Али-паша на низенького забитого юношу, ожидавшего приказаний. — И не вздумай ко мне спиной поворачиваться, а то я твою кровь в лукум сцежу. Потурченец проклятый, чтоб тебе ни дна ни покрышки... — прорычал он сквозь зубы, и пальцы его скрючились, словно когти дракона.       Подняв глаза на Ибрагим-пашу, он дёрнул плечами и рассеянно улыбнулся:       — Извиняюсь. Что я сделаю — потурченец он и есть потурченец... Я как-то слышал такой хадис, что если вы молитесь, то молитву вашу могут осквернить три вещи: пёс, осёл и м... гм... забыл слово...       — Мавали? Вы правильно его передали, но это ложный хадис. — подсказал Ибрагим-паша, борясь с чувством стыда за своего преемника и сокрушаясь о судьбе улемы, который предстояло каким-то образом существовать под властью человека, который знал, похоже, только один хадис, и тот по ошибке. — Мавали — это персы, перешедшие в магометанство из поклонения огню, то есть зороастризма. Строго говоря, это сыны любых народов, перешедшие в магометанство, включая и нас с вами, но этот хадис был измышлен арабами, которые хотели очернить имя своих новых единоверцев, персов.       Ибрагим-паша почувствовал себя мудерисом, который старается втолковать невнимательному ученику урок.       — М-да? — недоверчиво спросил Али-паша, вновь щурясь и поглаживая усы. — Персы? Персы, однако... Я думал, что он в общем про... этих... как вы сказали? Верно, их самых. Но я признаюсь, что не люблю персов, так что хадис этот всё ещё мне по душе, — задумчиво, взвешивая каждое слово, сказал Али-паша, словно бы он изрекал нечто очень мудрое и доселе не слыханное.       — Но он ложный, — с нажимом повторил Ибрагим-паша.       — Ложный... гм... — протянул Али-паша. — Бывает же, однако... Разве это не грешно — решать, какой ложный, а какой правдивый? Тем более, таким людям, как нам с вами... Я имею в виду, вы эфендия, но всё-таки... Совестно... — с наивным, суеверным страхом упрекнул его Али-паша, с укором глядя на него своими дрожащими зрачками.       — Это, дорогой Али-паша, не моё решение. Вы знаете, что̀ есть сахих? Ибрагим-паша всё ещё не до конца осознавал, насколько странным было сейчас его положение, но не мог позволить себе оставить Али-пашу в заблуждении. Он решил терпеливо объяснить ему всё с самого начала, как сыну, тем более, что по возрасту он действительно вполне годился ему в сыновья.       Али-паша, отрицая, щёлкнул языком, всё ещё смотря на Ибрагим-пашу с осуждением. «Эх, ты, бре, гяурский ставленник, всыпать бы тебе по пяткам хорошенько за такие слова. Ногти бы тебе по-одному вырывал. А ещё магометанин! Эфенди! Развелось вас, образованных, что саранчи» — подумал он с какой-то злобной обидой.       За поучительным разговором приход слуги со сладкими лакомствами остался почти незамеченным. Али-паша, чьё лицо от слов Ибрагим-паши посуровело разом, с ожесточением жевал пахлаву в твёрдой уверенности, что его собеседник в лучшем случае бредит, страдая старческим слабоумием, а в худшем — намеренно говорит ересь.       — Был некий аль-Бухари, составивший сахих, то есть сборник правильных хадисов. Он проверял, которые из них настоящие, а которые нет. Ведь в своё время было много людей, которые придумывали хадисы ради своего же блага, как бы подло это ни было, — стал объяснять Ибрагим-паша.       — А он как решил? Откуда у него такое право? Кто дал ему его?       «И этому "некому" бы тоже плетей... Можно подумать, что раз ты из Бухары, так ты сразу всемогущий. Э, нет, братец... Порядок есть порядок...» — подумал про себя Али-паша.       — Он был человек образованный, — тихо ответил Ибрагим-паша, и наконец решился задать мучивший его вопрос: — Что, по-вашему, есть хадис?       — Гм... Я... Изречения. Собранные в книгу. Вроде Корана, — расплывчато ответил Али-паша.       — Верно. Изречения знакомых и очевидцев пророка. Но так как их передавали спустя поколения, кто-то мог подделать их, выдавая за истинные. Поэтому аль-Бухари и занялся тем, что приводил их в порядок.       — В порядок? Это славно, во всём должен быть свой закон, и в хадисах тоже, — закивал Али-паша головой, как попугай (перо, торчавшее на его голове, усиливало сходство).       «Знакомых и очевидцев... Бывает же...»       — Знаете, я всё ещё не совсем понимаю, как можно решить, что истина, а что нет. Я всё-таки останусь при своём. При всём уважении к аль-Бухари, персы — народ подлый. А с ними и остальные потурченцы, — твёрдо уверенный в своих словах, заявил Али-паша и подвинул поднос с пахлавой поближе к Ибрагим-паше.       Ибрагим-паша начинал ненавидеть Али-пашу. Он был всем, что он презирал и не хотел видеть в людях, занимающих высокие должности: наглый, самолюбивый, жестокий, совершенный невежда, бессердечный... Его сердце начинало болеть за боснийцев, и он не представлял, как сможет описать кому-либо своего «наследника», так как невозможно было найти достойных слов, которые могли бы описать эту небесную кару боснийцев, явившуюся в виде кровопийцы с султанской саблей у пояса и павлиньим пером в тюрбане.       В попытке отвлечься от этих мыслей, которые не могли изменить действительности, а лишь всё больше погружали и так несчастливого старика в омут отчаяния, он взял пахлаву с подноса и стал медленно жевать.       — Мне говорили, что вы сведущи в поэзии, — сказал ему Али-паша. — Можете рассказать мне что-нибудь? Каком-нибудь хороший совет для управления этим краем.       — Я... — Ибрагим-паша задумался и тяжело вздохнул. — Нет, я не думаю, что смогу вспомнить что-то подходящее.       Ибрагим-паша знал много прекрасных произведений, включая стихотворения великих поэтов. Но он ни за что не решился бы бросать их на поругание Али-паше, да и не было таких стихов, пусть и самых искусных, которые бы отговорили этого дикаря от кровопролития. А если бы были, он бы и их перекроил на свой манер, как предпочитал вслепую верить ложному хадису вместо того, чтобы принять идею о равенстве всех мусульман. И Ибрагим-паша не верил в эту идею, так как видел своими глазами, что он и боснийцы неравны. Но он оправдывал это логикой и фактами, а не обманывал сам себя.       Ему вспомнился его добрый приятель, консул Давиль. С ним беседа о поэзии пришлась бы кстати. Он бы принял строки близко к сердцу, был бы тронут и сам вспомнил бы работы европейских поэтов, которые так любил.       Али-паше же все эти вовзышенные материи были чужды. Стихов он не понимал, песен не любил, так как не понимал их устройства и порядка, и только мелодии без слов более или менее услаждали его слух.       «Хм, "не может", конечно. Просто опасается, бре, меня, ведь знает, что я не следую дурным советам, а он едва ли даст мне хороший».       Чувство превосходства Али-паши над своим предшественником росло, и росло настолько быстро, что это даже отчасти было против его воли. Он видел перед собой слабого, побеждённого, изгнанного и отчаявшегося. Он понимал, насколько он превзошёл его. Али-паша был осведомлён о каждой мелочи из жизни Ибрагим-паши, и по ночам перед отъездом из Стамбула он всё сравнивал и сравнивал себя с Ибрагим-пашой, и в сердце его скручивалось, как скорпион, готовый ужалить, злорадное чувство триумфа. Слушая об успехах Ибрагим-паши при дворе султана и о его выдающихся навыках управления в качестве великого визиря, Али-паша ликовал, понимая, что всё это было даром, и на закате своей жизни Ибрагим-паша пал ниже, чем когда-либо. Сознание и тело Али-паши было преисполнено ядом злорадства: вот бывший великий визирь, правая рука самого султана, теперь несчастный и сосланный доживать остаток своих дней куда-то в Азию. А вот он, восходящая звезда, всего несколько раз в жизни столовавшийся у султана, принимает теперь его место. Да, Босния была заброшенным краем, но если Ибрагим-паша был сослан туда с глаз долой, то у Али-паши была чётко прописанная миссия: воцарить в этом краю порядок. Одна мысль об этом посылала молнию дрожи по всему телу Али-паши, его голова кружилась от того, насколько он был доволен самим собой. При этом, он никогда не говорил об этом вслух, с замиранием сердца ожидая восторга каждого, кто увидит его триумф своими собственными глазами. В каждом запуганном взгляде боснийцев он видел признание его могущества, в каждом жесте милосердия, проявленном от вящего страха — резкое осознание райи, что времена бесхарактерного старца прошли, и что настала прекрасная, сиятельная пора Али-паши. И он, совершенно непохожий на того, в честь кого был назван, — Льва Господня, чья жизнь была трагедией и борьбой за несправедливо отнятую власть, — был опьянён своим могуществом. Поэтому и теперь он был так весел, нетерпелив и резок со своим предшественником. Али-паша в самом деле был пьян, но не от вина или опиума, а от собственного успеха. Он старался быть радушным, но скрываться под этой маской ему было всё сложнее. Скорпион злорадства, зревший и росший в его душе, теперь жаждал жалить и отравлять, причинять боль и сокрушать. В разговорах со своим тефтедаром Али-паша всё чаще и чаще замечал, шутя, что ему ничегошеньки не будет, даже если он захватит Ибрагим-пашу в плен и будет медленно, день за днём, отрезать по кусочку от его плоти, созерцая его медленную гибель. И хотя это были всего лишь неивнные шутки, и пленить он на деле никого не собирался, они оставляли у него во рту приятный, блаженный сладкий привкус, приумножая его ликование. И чем больше он ликовал в душе, тем более ожесточённым он был для всех посторонних, обжигая и сжигая дотла холодным огнём своих миндалевидных, всегда будто озлобленных тёмно-зелёных глаз. Али-паша чувствовал, что сходит с ума от осознания собственной важности, и был готов с головой нырнуть в это безумие и принять его в свою душу всецело и полностью. В конце концов, его всегда считали невменяемым, так что же отрекаться теперь? Он принял это нелестное звание и от чистого сердца обратил его в свой «двуострый меч». Всех, кто дерзнул бы назвать его так в лицо он, конечно, предал бы избиению, но в душе был бы искренне счастлив: «Они боятся меня... Славно... Что же, я дам им повод».       — Не можете? Ну, и будет. Я ваших знаний испытывать не собираюсь. Вы мой друг, — примирительно ответил Али-паша своему «дорогому гостю» и улыбнулся ему.       — Спасибо вам за вашу дружбу и внимание, — ответил Ибрагим-паша, и ни в одном из этих слов не было ни капли истины. Он предпочёл бы пусть и злейшего врага, но более отёсанного, чем этот «друг», который и сам не верил тому, что говорит. Разговор снова прервался, и не из-за того, что говорить было не о чем. Каждый из визирей, бывший и будущий, чувствовали, что ведут лицемерную словесную борьбу, ни один не был намерен сдаваться, каждый из них презирал своего противника, и силы обоих были равны: их крылья подрезала церемониальность их встречи.       — По̀лно вам, по̀лно... Не благодарите. Я б себе не простил, если бы держался с вами не по-дружески. Я вас люблю и поддерживаю во всём. Вот, скажем, что вы собираетесь делать теперь?       «Знаю, что собираешься делать. Сад свой растить. И когда услышишь, что Али-паша прославился на весь честной свет своими победами, не покриви душой, пошли мне букет славных, душистых цветов граната».       Тем временем, Али-пашины слуги подали второе блюдо — слоёный пирог с мясом. Тем самым они избавили Ибрагим-пашу от нужды ответить на издевательский вопрос. Не ожидая ничего выдающегося после того, как его напоили супом, Ибрагим-паша был несколько удивлён. Они снова приступили к трапезе, и снова Али-паша ел быстро, жадно, аккуратно, как солдат в перерыве между боевыми упражнениями. Как и прежде, он быстро закончил есть свою небольшую порцию и стал ждать, пока насытится и Ибрагим-паша, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.       — А что насчёт... гм... консулов, паша? Как вы находите консулов, австрияка и француза? Славные ли люди? — спросил Али-паша.       Он уже немало знал об обоих консулах, но любопытствовал узнать личное мнение Ибрагим-паши как того, кому приходилось вести с ними дела. Али-паша был человеком крутым и всегда действовал кулаком, а не дипломатией. Общение с консулами было для него в новинку. И хоть он и видел в этом вызов, а не препятствие, он всё-таки хотел знать, как говорить с этими диковинными заморскими зверьми, о которых он до этого знал только понаслышке.       — Оба приятные в обращении мужи, хотя, конечно, будьте готовы к тому, что они будут стараться настроить вас друг против друга, — сухо сказал Ибрагим-паша. — В этом цель их пребывания на этих землях, вставлять друг другу палки в колёса. Так что не удивляйтесь, если будете получать от обоих письма, где один поругает Францию, другой — Австрию, и всё из-за одного и того же события.       Ибрагим-паша не знал, насколько искушён его преемник в тонкостях дипломатии, но из того, что слышал — тот всецело полагался на информаторов и наушников, сообщавших ему обо всём, что происходило вокруг. Таким образом, он по меньшей мере мог (но хотел ли?) смотреть на отношения держав с более широкой точки зрения, не получая информацию от одних только консулов, которые, конечно, каждый тянул одеяло на себя. И, зная его верность Сиятельной Порте, Ибрагим-паша вполне ожидал, что Али будет досконально следовать политике Империи по отношению к обеим державам. Проще говоря, если отношения с одной из стран охладеют, то и визирь будет более прохладным с консулом этой страны и, может, сбросит свою уродливую, неубедительную маску лебезения и учтивости, под которой скрывалась бесконечная и ранимая любовь к себе и к себе одному. Ибрагим-паша сомневался, что этот моральный урод способен на любовь к кому-то, кроме себя и дисциплины, которую он блюл с такой сакральностью, что она стала частью его существа.       — Эх, паша! Вы зря так меня недооцениваете.       Али-паша презрительно рассмеялся, склонив голову набок.       — Я, бре, в управлении не первый день и своё дело знаю. Не думайте, что меня так легко обвести вокруг пальца. И я̀ отлично умею лгать в глаза. А если сомневаетесь, то вы грамотный человек. Могу дать фирман — прочтёте, — вызывающим тоном предложил он и скрестил руки на груди.       — Не дерзите мне, Али. Я всё ещё имею возможности и связи, — сурово оборвал его Ибрагим-паша.       — Али-паша, — с едкой злобой поправил его «Али», и на рябом лице его промелькнуло звериное, нечеловеческое выражение. — Я попрошу. Я... в конце концов... благородный человек. — добавил он с плохо сдерживаемой яростью.       Его руки дрожали от гнева, и это было заметно, хоть он и старался скрыть эту нервную дрожь, вцепляясь пальцами в свой шёлковый кафтан.       — Я не дерзил вам. Я просил дружеского совета, а получил снисходительное поучение. Так нельзя. Так не пойдёт. Я... — возмущённо начал он.       «Я сверну твою шею, проклятый старик, это научит тебя учтивости» — думалось ему в тот же час.       — Я... Всё-таки... Гм...       «Я всё-таки воин и победитель, который одним своим взглядом воцарил порядок в Боснии. Молчи, гяурский ставленник»       — Как сказать... Я всё-таки заслуживаю отношения, как к равному, — закончил он, с выражением глубоко уязвлённого человека.       «Целуй мои ноги, бесстыдная шавка, и, может быть, заслужишь прощения».       Скольких сил, какого самообладания стоило Али-паше проглотить эту обиду! Он чувствовал, что его зубы ноют от того, как крепко он сжал челюсти, чтобы не сказать неуместного слова. Он чувствовал, как его пальцы, судорожно сжимавшие кафтан с волнистыми и гранатовыми узорами, начинают неметь, так как он превозмогал себя, чтобы не броситься с ножом на сидящего перед ним истукана. Это столкновение умов стало для него настоящим испытанием, так как впервые в жизни ему пришлось молча проглотить удар по своей гордости, которая была столь же ранимой, сколь и колоссальной.       — Во всяком случае, извиняюсь, если оскорбил. С фирманом и тем, что знаю, что делаю... Знаете, в походе... Совершенно нервы истощает. А я ведь и так по природе горячая голова. Этим, знаете, и заслужил... н-да, — со скромной ухмылкой, наконец, «извинился» он, в душе чрезвычайно гордый тем, что нашёл в себе силы не убить Ибрагим-пашу.       Когда Ибрагим-паша наблюдал за тем, как Али-паша боролся с собой, чувство омерзения и ужаса обуяло всё его существо. Он видел, каких титанических усилий стоило ему сдержать себя и не вспыхнуть гневом в ответ на прохладное замечание. И тогда к нему ярче прежнего пришло осознание, что Али-паша ни за что не приложит этих усилий, имея дело с райей. Он не будет сжимать кулаки, пока не побелеют костяшки пальцев. Он не будет скрежетать зубами. Он будет рвать и метать, раздавая кровавые приказы. В мире идеальной дисциплины, одному Силиктару была дозволена невоздержанность, и видно было, что он собирается упиваться ей, как вином.       Али-паша думал другие думы. Он был счастлив, что в шатре в наличии нет твёрдых стен, иначе он от души вмазал бы Ибрагим-пашу головой в стену и создал бы прецедент в отношениях двух высокопоставленных чиновников. В таком случае ему точно грозили бы подземелья и кандалы, так что он, не желая себе судьбы постыдно заключённого вспыльчивого безумца, сдерживался и вёл себя примерно и вполне безобидно, стараясь настолько вежливо, насколько он вообще мог, убедить собеседника в своей правоте. Наибольшая доля из его скудных запасов учтивости предназначалась, впрочем, только падишаху, а тем, кто принадлежал к более низким кастам, оставалось довольствоваться неуклюжими оборотами вежливости, фальшивыми улыбками и пустыми заверениями в любви, дружбе и верности, как будто из строк дешёвого французского романа. Али-паша не обманывался на этот счёт и знал, что по натуре своей резок и несдержан. Обычно это не мешало ему; и баланса между хладнокровными жестокими приказами и картинной неестественной вежливостью ему вполне хватало для существования. Но здесь, в этой дикой земле, среди прочих досадных событий, с ним случилось невиданное: ему пришлось вести спор с равным ему, притом спор такой, где оставалось только отстаивать свою точку зрения от нападок, так как оба паши знали, что не смогут друг друга переубедить. Али-паша знал это заранее: он привык к тому, что мало кто, кроме тех, кто пользуется его услугами, разделяет его методы управления. Ибрагим-паша же сначала намеревался внедрить в своего преемника капельку благоразумия, но и он вскоре понял, что это бесполезно, и что Али-паша останется при своей приверженности кровавому террору.       — Что же, как вам угодно.       Ибрагим-паша безразлично шевельнул рукой, не желая в открытую принимать столь неохотное извинение.       — Вы позволите мне дать вам ещё несколько «дружеских советов» касаемо консулов, паша? — спросил он.       — Да, буду премного благодарен, — согласился Али-паша, в знак уважения приклонив голову. — Я хотел у вас спросить... Говорят ли они по-турецки? Для меня будет не в тягость нанять переводчиков, ну, в случае чего... Но всё-таки живая речь, когда ты понимаешь, что тебе говорят, всегда к сердцу ближе.       — Немец говорит, и весьма хорошо, а вот с французом вам потребуется переводчик. К счастью, один уже служит при консульстве. Но даже через переводчика вас ждёт множество интересных бесед с этим благородным мужем. Он очень учтив, терпелив, приятен в обращении, и всегда готов выслушать.       «В отличие от вас, Али-паша».       — Вправду? Что же, тогда славно. С нетерпением жду побеседовать с ним. Как вы считаете, я смогу укрепить наши отношения с Францией или с Австрией? Я прослыл недурным политиком... Что касается внутренних дел, конечно: дисциплины и прочего... — спросил Али-паша с прежней напускной скромностью, но по его глазам можно было сказать, что, будь его воля, он велел бы воздвигнуть памятник в свою честь. При этом, желательно, в Париже, где-нибудь на Марсовом поле, или в Вене, в знак признания его внешнеполитических заслуг.       — К сожалению, этого я знать не могу, — отрезал Ибрагим-паша, не желая говорить Али-паше комплиментов, на которые он так напрашивался.       — Верно. Одному Всевышнему известно, что завтра станется, — согласился он, весьма по-фарисейски. — Кто может знать, что завтра будет. — повторил он. — Одних воцаряют, других свергают, и только звёзды и Всевышний знают, когда придёт чей час.       Как только он сказал это, у Ибрагим-паши так защемило на сердце, что ему показалось, что он вот-вот упадёт в обморок, или его хватит удар. Али-паша, очевидно, превосходно видел слабости противника и знал, на что надавить, чтобы вконец сокрушить его. Такой лёгкий, как бы невзначай, намёк на свержение Селима III и на изменчивость судьбы был настолько неуместным и жестоким, что Ибрагим-паша сперва даже не поверил своим ушам. Но сомнений в том, что Али-паша имел в виду именно это, не было. Несчастный старик онемел, и лицо его словно закостенело, ставши ещё более неподвижным. Али-паша смотрел на него с триумфальной полуулыбкой, приподняв голову, и павлинье перо покачивалось на его тюрбане, поддаваясь дуновению ветерка. Павлины — прекрасные, но хвастливые птицы, желающие затмить всех роскошью своих перьев, подумалось Ибрагим-паше. Таким же был и Али-паша, стремившийся быть лучше всех...       Довольный впечатлением, которое произвела его дерзость, Али-паша раскрепостился, настороженность покинула его движения, он сидел свободно и прямо, но непринуждённо. Он громко приказал слугам принести кофе, шербет и угощения, а сам развернулся к побеждённому сопернику, надменно ему улыбаясь.       — Не переживайте в отношении консулов. Быть может, мы не станем лучшими друзьями, и на обрезание сыновей я их и не приглашу, но уверяю вас, что под моим крылом оба будут в сохранности и безопасности. Потому что, к сожалению, опасностей здесь в изобилии. Помните? Несчастные из дому выйти не могли, покуда райя непокорствовала. Ну, что же, при мне такого не будет. Пусть расхаживают где пожелают и будут дорогими гостями. Вы согласны? Гости государства должны чувствовать себя в безопасности?              — Вы глумитесь надо мной, вы глумитесь... — хрипло пробормотал Ибрагим-паша ослабевшим голосом, поддавшись приступу неожиданной беспомощности.       — Я вас люблю и уважаю. Я ваш друг, — снова повторил с нажимом Али-паша, а на губах его играла такая хитрая, ребячливая улыбка, что на него было больно смотреть.       «С такими друзьями не надо врагов. Он издевается надо мной; этот невежда смеётся надо всем, что мне так дорого» — текли круговоротом мысли в голове Ибрагим-паши.       Слуги злорадствующего триумфатора принесли угощения. И только теперь Ибрагим-паше пришло в голову, что все эти угощения — брезгливая милость к побеждённому, как остатки от обеда, которые богач велит отдать нищим и утверждает, что это милостыня. Он был не голоден и прежде, но теперь кусок совсем не лез в горло. Старику вспомнился тот приснопамятный, тягчайший день, когда ему сообщили о смерти падишаха, и это ощущение боли и безнадёжности почему-то вернулось к нему. Глядя на своего «преемника»، он понимал, что будущего нет, что солнце зашло, и что дальше будет только хуже и империи, и боснийцам. Когда правитель прибегает к таким чиновникам, то конец близко. Али был действительно не больше, чем гончим псом, но ведь и гончую охотник пускает вперёд себя, когда понимает, что сам не сможет загнать и изловить добычу. Его назначение на должность визиря было признанием слабости султана и закона в этом отдалённом уголке империи, и раз уж прибегли к его помощи, то значит, что дело было совсем плохо. Если прежде шёл расчёт на международные отношения, то теперь, на фоне грозящей ликвидации консульств, отпала нужда и в умелом дипломате, умеющим действовать на благо империи. Теперь на место умелого дипломата и всесторонне образованного мужа заступал лицемерный и безграмотный вояка, который служил только одной цели: «навести порядок». Он взялся за это дело обеими руками и с небывалым рвением, но руки эти были в крови по локоть, а рвение было болезненным, нездоровым, маниакальным. Как во сне, смотрел Ибрагим-паша на Али-пашу, который что-то ворковал ему, предлагал своему «другу» угоститься, пил шербет, на который ещё вчера жаловался, и с видимым удовольствием уплетал угощения. Он был счастлив. Он по праву считал себя победителем. Ибрагим-паша не сомневался, что Али-пашу ждут ещё провалы в политике и, желательно, восстания, но пока что он ликовал и был неприкосновенен, как бог войны. Его большие зелёные глаза с характерным разрезом озорно блестели, как у лихорадочного. Из-под белоснежных усов сверкали красивые, мелкие зубы. Шёлк его прекрасного кафтана отливал изумрудным блеском и резал взор. Парчовый минтан под ним был цвета крови. Его длинные жилистые пальцы, в которых Али-паша протягивал своему предшественнику стакан шербета, дрожали в каком-то сладостном напряжении.       — Эйвала, Ибрагим-паша-эфенди, отчего не хотите угоститься? Не обижайте своего старого друга... Я ещё желаю вас лукумом попотчевать. اما نه كوزل؟