Второй шанс от судьбы

В предыдущей части -» Значит ли это, что судьба сжалилась над ним и всё же решила наградить его небольшим везением за все его шесть с лишним десятков лет?

***

Последнее, что этот мастер помнил, так это то, как в глазах начало темнеть, а тело становилось всё бессильней. За столько месяцев, проведённых в водной тюрьме, Цинцю с трудом помнил, каково это — ходить, отчего стоило слабости накатить на и без того хлипкое тело, как лишь чудо уберегло его от того, чтобы упасть вперёд, прямиком в настенное зеркало, тем самым разбив не только его, но и голову. С глухим ударом о пол сознание покинуло своё новое тело. Тьма и непостижимая тишина медленно, словно с хищной грацией, обволакивали его. Казалось, что в таком подвешенном состоянии он пробыл несколько часов, что, вероятней всего, и правдой-то не было. Сложно ориентироваться во времени, когда перед тобой одна темнота и других ориентиров нет. — Учитель... –слабый, слегка подрагивающий голос прозвучал столь неожиданно, что, будь у Шэня возможность шевелиться, он бы обязательно вздрогнул и, развернувшись на звук, впился в Него с той ненавистью, что мог познать лишь он. Но даже так, не имея возможности и пальцем двинуть (ему не привыкать), мужчина всем своим естеством почувствовал, как всё его тело сковало напряжение. Ему ли не знать, кому мог принадлежать этот голос. Только вот в памяти он был другим — более грубым, не менее слащавым с нужными людьми, но столь же высокомерным, что хотелось ударить его. Сейчас же он мягче и трепетней. От него, пусть и невольно, но вспоминались те прекрасные дни, когда Цинцю ещё мог что-то сделать — наказать лишним кругом вокруг пика, избить, лишить еды или хотя бы запереть в сарае. Вначале заточения эти воспоминания были одним из немногого, что помогало не сломаться. Это перестало спасать, когда Он преподнёс до боли знакомые осколки меча, Его меча.

***

Грудная клетка поднялась резче, чем обычно. Спазм. Воздух вошёл со свистом, но не вышел. Тело на каменном полу лишь слегка дернулось от воспоминаний. Внутри, за сомкнутыми веками, не было ни сна, ни яви — только чёрная пелена, затягивающая в себя обрывки потаённых образов. Когда-то давно Он отрёкся от него, он же за это возненавидел Его. Но сейчас же было больно. Это было хуже любой пытки, что он успел пережить за столь короткий срок. Разве ОН мог ожидать такой реакции? Да. Он мог. И именно этого он и хотел тогда.

***

За время, проведённое в заключении, Цинцю много раз погружался в свои воспоминания, и сейчас, будучи без сознания, не стало исключением. Было больно. Не в физическом плане, нет, — скорее, в душевном. Было больно осознавать, что всё, чего он добился непосильным трудом, вдруг исчезло из-за одной, казалось бы, незначительной преграды. И осознавание всего этого приносило гораздо больше боли, чем могло бы показаться. Единственное, что смогло его сейчас отвлечь, так это слегка дрогнувшая тьма, что, пусть и нехотя, но ослепила мастера. Всё его окружение начало ломаться, а в конечном итоге и вовсе разрушилось. — Возьми. Это лекарство... – от услышанного фантомные глаза этого мастера распахнулись шире. Этот голос... он точно был ему знаком. — Не могу же я позволить, чтобы другие, завидев тебя, решили, будто на горе Цинцзы издеваются над учениками. Это был он. Именно это и был его голос. Именно сейчас перед ним и стояло его собственное тело. Несомненно, это были они. Разве мог Цинцю спутать собственное тело, в коем он прожил всю свою... прошлую жизнь, и не узнать его? Нет, определённо нет. Но вот голос... Да, это был он, тут спорить нельзя. Та же тональность, тот же тембр, только вот был он каким-то не таким. Это фальшивое призрение и сарказм, что явно был добавлен в последний момент, а не продуманный заранее, был столь отвратителен, что, будь у Шэня возможность, его бы лицо перекосило от отвращения.

***

Лёгкие горели, требуя вдоха, но диафрагма была скована ледяным ужасом. Рука дёрнулась, но пальцы так и были скованы судорогой — отчаяния, то самое, что когда-то помогало выжить. Рука разжалась, выпуская невидимую тяжесть. Сознание всплыло медленно, словно сквозь толщу грязной, тухлеющей день ото дня воды. От кошмара не осталось ничего, кроме липкого холода между лопатками и стука в висках. Отвратительно. Нет, это никак не мог быть он. Он никогда бы не помог этому зверю, не позволил бы поселиться рядом с собой, он никогда не находил эту проклятую поделку, не спасал и не спас бы его из гробницы Непревзойдённых, он бы в жизни не отдался ему. Никогда и никому бы не позволил это сделать, даже если бы от этого зависела чья-то жизнь. А Он это сделал. Он — сущность с его личиной — всё это делала. Мерзко. Что-то сжалось в груди. Он попытался вдохнуть глубже, но в ответ получил лишь короткий, прерывистый глоток. Трепет в кончиках пальцев перерос в дрожь, что он никак не мог остановить. Слух обострился до боли — он слышал, как кровь гудит в ушах, как с хрипом воздух просачивается в его лёгкие и как с таким же звуком их покидает. Мир стал словно кристалл — мучительно чёток. Солнце же, что так отчаянно двигалось вперёд по своему неизменному пути, никак не помогало; оно лишь чётче позволяло разглядеть пятна пыли и кусочки какой-то еды, что так и остались на полу, — и всё это на фоне нарастающего чувства безысходности. — Всё будет хорошо, – тихий, едва ли уловимый голос выплыл из его воспоминаний. — Не спеши, а делай всё постепенно. В этом деле чем быстрее, тем неуравновешенней оно может стать. Да, когда-то Юэ – глава школы Цанцюн – говорил об этом. Наверное, в очередной раз старался подойти поближе или помогал с успокоением разбушевавшейся ци, когда он был на грани её искажения. Он лежал, не открывая глаз. Сердце всё ещё било куда-то в горло, гулко и глухо, продолжая свою бешеную пляску. Воздух упёрся в сжатые лёгкие, будто на них лежал камень. Да. Он спешил. С того момента, как он попал на хребет Цанцюн, он всегда куда-то спешил. Он пришёл к заклинательству уж слишком поздно, а путь совершенствования был исколечен его прежним учителем. На него смотрели свысока. Его вновь призирали, а Шэнь лишь отвечал тем же. Да, он был отвратительным, но он был самим собой. Этот лорд никогда не оправдывался за свои поступки, будь то похождения в публичные дома или же слишком сильные наказания для учеников. Он всегда оставался таким, каким был. Он не собирался меняться. — Всё будет хорошо, – вновь прозвучало в голове, и было это столь ласково, столь по-обыденному, что на сердце вновь становилось больно. Он позволил напряжению остаться в своей груди. Пусть раньше он и сталкивался с похожим, но тогда он был не один. Тогда Юэ помогал ему, хоть и не был обязан няньчиться с его слабостью. Сейчас же он был один. Ему никто не поможет и никто не уймёт его взбушевавшуюся ци. А была бы она вообще в этом теле? Нет. Нет-нет, не сейчас, позже, но не сейчас. Нельзя позволить усугубить ситуацию. Он должен выжить. Он разжал челюсть, а затем и кулаки; возможно, позже он ещё долго будет жаловаться на то, как болят ладони, на то, как боль отдаётся в зубы, но это будет потом. Подняв руку, он увидел лишь дрожь в кончиках пальцев. Но она подчинялась ему, да, с задержкой, но она выполняла приказы, что в панике выдавал мозг. Он сжал ладонь в кулак — медленно, стараясь прочувствовать каждую мышцу. Разжал. Снова сжал. Простой, примитивный ритм. Воздух начал приходить сам. Сначала медленно, словно нехотя, но после было легче. Дрожь в мышцах сменилась глубокой, почти изнуряющей слабостью. Он открыл глаза и долго смотрел в потолок, просто отмечая, как сердцебиение медленно, с неохотой возвращается в привычный ритм. Паника отступала, оставляя после себя пустоту, странную ясность. Он не говорил себе успокоиться. Он не убеждал себя, что всё в порядке, ибо даже так понимал, что таковым оно не было. Но это говорил Он — добродушный мужчина, что, казалось бы, всё время был рядом. И даже сейчас он продолжал это делать, пусть и не физически. За столько лет ненависть, тревожность и презрение стали неотъемлемой частью его жизни. После предательства Цинцю уже не мог всего этого терпеть. Когда-то он в действительности пытался оправдать Юэ. Он думал, что его друга убили и потому он не вернулся, что его поймали работорговцы или же просто какой-то извращенец, но правда оказалась болезненней. Он просто не пришёл и всё. Даже оправдываться не захотел. Отвратительно. Сейчас же эта ненависть стала словно напускной. Она была с ним так долго, что Шэнь уже не мог её отпустить. Без неё было страшно. Без своего кокона было страшно. Он жил с этим столько лет, что уже просто приспособился к этому. Он не желал меняться, по крайней мере, не сейчас. Он не готов.

Продолжение следует...