You are my favorite «what if»

Разбивающая сердце истина вселенной, как понял Хёнджин, в том, что любви почти никогда не бывает достаточно. Вполне возможно — и на самом деле довольно часто, — что две души сталкиваются друг с другом, мчась в противоположных направлениях: желая остаться вместе, но не зная как; волоча и размывая друг друга сквозь время и пространство, пока сама ткань их сущности не раскалывается на миллион осколков и не разлетается повсюду. На каком-то уровне Хёнджин и Чан знали с самого начала, что обречены — с той же уверенностью, с какой понимали, что хотят друг друга с первого же взгляда. Они пытались это игнорировать, выкладывались полностью, но в какой-то момент им обоим стало ясно: быть вместе — это форма селфхарма. Трагедия была в том, что они любили друг друга настолько безусловно, в настолько катастрофически неправильное время и неправильным образом, что просто не могли не разбиться вдребезги. Чан хотел стать величайшей рок-звездой своего поколения, Хёнджин хотел Чана — всего, целиком, только для себя. Чану нужна была власть, Хёнджину — любовь. Чану нужно было писать свои чувства, Хёнджину — проживать их. Чан был беспечным, Хёнджин — ревнив. Чан разбил ему сердце, а Хёнджин думал, что сможет все исправить, если исправит его. В конце концов, он не смог исправить этого человека — и Чан порвал с ним в последний раз. По переписке. В ночь перед их свиданием, ровно в тот момент, когда Хёнджин собирался уйти от жены ради него. Он рыдал месяцами, и еще сильнее, когда видел череду заголовков про «Загулы Бана», как называли их в СМИ. Он смотрел, как человек, которого он любил, медленно убивает себя; слышал в новостях о нескольких передозировках и знал о еще большем числе через закулисные шепотки. Он пытался ему позвонить, но Феликс не позволял. Пытался отправить цветы, но их так и не доставили. Он был полностью отрезан от своего любимого «наркотика», беспомощно наблюдая, как Чан исчезает в своих собственных. Хуже всего — тот ни разу ему не позвонил. Ни разу. И тогда его горе превратилось в ненависть, а брак из отвлекающего маневра стал настоящей любовью; как раз вовремя, чтобы лидер Return of Orpheus протрезвел и написал, казалось, миллион песен о нем, так ни разу и не удостоив его ни звонком, ни даже взглядом в глаза. Эгоистичный уебок. Так что, пожалуй, это даже символично: как раз в тот момент, когда брак Хёнджина просачивается сквозь пальцы, словно песок, этот играющий на басу дьявол выходит из затишья и возвращается в поле его зрения именно тогда, когда Хёнджин меньше всего способен это игнорировать. И заметьте, гитарист Pluto’s Moons приложил для этого героические усилия. Он не был виноват в том, что скучал по сексу с мужчинами, и что так много его новых партнеров так или иначе подходили под описание его бывшего. Он бы дошел до того, что назвал бы несправедливым судить его за выбор обесцвеченных блондинов, ведь Чан не красился в блонд уже сто лет. Но, с другой стороны, друзья бы спросили — а откуда он это знает? Все это к тому, что после расставания, каждый раз, когда его мемберы начинали проталкивать пропаганду Бан Чана, Хёнджин посылал их к черту — вместе с этим австралийским демоном в придачу. (Феликс, разумеется, оскорбился именно этой формулировкой, будто это был не он в первых рядах тех, кто больше всех изводил своего лучшего друга.) Хёнджина это не задевало. До тех пор, пока пару ночей назад он и Йеджи не составили вместе черновик заявления о разводе. Он был на взводе, они оба были. Они плакали в объятиях друг друга, извинялись и снова и снова желали друг другу счастья. Это далеко не первый раз, когда они обсуждают разрыв, но этот раз станет последним. Он больше не влюблен в нее, но он любит ее, и в этот момент его разрывает на части от того, что этого не может быть достаточно. Опьяненный горем от завершения еще одной великой любви, Хёнджин целует ее. Их лица мокры от слез; она отвечает на поцелуй лишь на секунду, прежде чем отстраниться. — Не делай этого с нами, Хённи… Я наконец встретила кое-кого, — умоляет Йеджи, ее лисьи глаза блестят от слез. Их лбы соприкасаются. — Разве мы не можем попробовать в последний раз? — всхлипывает мужчина. Она так нежно держит его лицо, и любовь в ее глазах снова разбивает ему сердце: в них нет даже тени того огня, что горел раньше. — Мы оба всегда знали, что это не навсегда. Я не могу и не буду делить свое сердце надвое… Ты обещал отпустить меня, когда придет время — так же, как и я отпустила тебя, — ее подбородок дрожит, но голос остается ровным. — Мне так жаль, Йейе… — Хёнджин опускается на колени прямо с дивана, на котором они в последний раз сидели вместе, и снова понимает, что она, должно быть, чувствовала все те годы назад, когда он и Чан… — Мне так жаль, любовь моя. Хотел бы я быть для тебя лучше… Хотел бы, чтобы нас было достаточно… Я… Его руки дрожат, когда он держит ее ладони, и их обручальные кольца в последний раз тихо звякают друг о друга. — Не извиняйся, любовь моя. То, что у нас было, было достаточно… Этого было так много. Мы прожили прекрасную жизнь вместе — и теперь пришло время жить ее порознь. Когда она говорит о жизни, ее улыбка такая чистая, что ею невозможно не заразиться. Боже, Хёнджин будет скучать по ней с каждым ударом своего мрачного маленького сердца. — Спасибо. Спасибо тебе огромное. Спасибоспасибоспасибо… Это все, что он способен сказать, целуя ее руки, пока слезы переходят в смех — как это так часто бывало с ней. — Мы делили с ним гримерку на прошлой неделе, знаешь ли? — Хёнджин чувствует, как его мокрые глаза округляются, глядя на нее снизу вверх, как сирота на Мадонну. — Если тебе нужно мое прощение, чтобы позволить себе быть по-настоящему счастливым, знай: оно у тебя есть. Она целует его руки, по очереди каждую, прежде чем помочь ему подняться. Как всегда. Хёнджин сдерживает очередной всхлип: он должен ей хотя бы это. — Я правда рад за тебя, Йейе. От всего сердца. Никто не заслуживает этого больше, чем ты… Он надеется, что она не будет против слез, если это слезы счастья. Они долго держат друг друга в объятиях, молча покачиваясь в ритме своей близости — так же естественно, как дышать. — Я так счастлива… — шепчет Йеджи ему в шею. — Я так рад… правда, — выдыхает он ей у уха. Прежде чем уйти, захватив с собой кипу документов для юристов и пиарщиков, пока тур Хёнджина продолжается, она говорит: — Думаю, вы двое могли бы сделать друг друга счастливыми на этот раз, если позволите себе попробовать снова… Он смеется. — Тебе бы самой позволить себе попробовать поцеловать меня еще раз, — ухмыляется гитарист из дверного проема, в основном в шутку. Она понарошку бьет его кулаком и уходит, оставляя после себя смех и аромат духов. И потому в ночь после их последней встречи, когда Хёнджин исполняет Landslide группы Fleetwood Mac — голос тяжел от слез, но с каждым словом становится легче на душе, — он посвящает ее своей Йейе. А неделю спустя, когда Феликс и остальные его друзья-предатели начинают проявлять все больший интерес к готовности Хёнджина простить некоего Кристофера Бана, гитарист встречает их уже лишь с третью привычного яда. Подыгрывает им. И все же не может не спросить своего австралийского демина — неужели тот и правда осмелился быть настолько бесстыдным, чтобы выкладывать соблазнительные фото, адресованные своему только что ставшему свободным бывшему, после десяти лет брака… что ж — конечно, осмелился. Самовлюбленный мудак, кем он и является. Он, его рельефный пресс, ямочки на щеках, татуировки, его так называемое чувство юмора, выпирающие вены, толстые, загрубевшие пальцы — пусть катятся к черту. Нужно куда больше, чем его эгоистичные мелкие намеки, чтобы Хёнджин вообще удостоил этого лузера своим вниманием. — Правда в том, что Хёнджин не принимал это близко к сердцу, пока… Весь мир не обрушился ему на голову. Ноги подкашиваются прямо в лифте по дороге к номеру. Дрожащими руками он смотрит в слишком маленький экран телефона — зернистое, засвеченное видео, звук плоский и сорванный… столько концертных записей, сколько только может найти, — как человек, которого он любил больше всех в своей жизни, впервые в истории играет их песню где-то в случайном городе за тысячи километров, перед толпой людей, которые не способны понять и малой доли того, что это значит. «Bang The Doldrums» — их песня в том смысле, что это три песни в одной: любовь, потеря и тоска. В ней есть та истеричная юношеская влюбленность, которая заставляла двух парней целоваться на задних сиденьях такси в начале 2010х, будто их любовь, такая чистая, никогда не могла стать смертельной. То, как они трахались с упоением где угодно и когда угодно, и все равно твердили всем, что они просто друзья — просто ради забавы, храня этот секрет у всех на виду. Вот чем была оригинальная песня — той самой, которую Хёнджин слышал пропетой ему в шею тем летом, когда его штаны были спущены до щиколоток. А потом — чертовы проблемы Чана с обязательствами, обрекшие их с самого начала и разбившие им обоим сердца, но в первую очередь — Хёнджину. Снова и снова. Это, кажется, добавилось где-то во время их первых серьезных ссор. Они бесконечно спорили о том, как правильно любить, перекладывая вину по кругу. Они срывали голоса, крича друг на друга, так же часто, как запирали все внутри и копили обиду за непониманием. Тогда они обменивались догадками и обвинениями так же легко, как поцелуями… Когда Хёнджин впервые услышал запись, рефрен «ты ошибаешься» звучал для него как издевка — «ты ошибаешься насчет меня». То есть: «я никогда тебя не любил». Теперь же, глядя на горстку пикселей, где Чан сжимает микрофон и выкрикивает бридж песни так, будто в него вложена вся сила его тела, Хёнджин наконец понимает песню такой, какой она всегда была: молитвой о том, чтобы он всегда возвращался. Теперь он понимает — возможно, с самой кристальной ясностью в жизни, — что полные фразы звучат как «ты ошибаешься насчет нас» и «неужели мы все ошибаемся насчет любви?». Что означает: «вернись ко мне, я бросаю тебе вызов». Что означает: «возвращайся домой, ты мне нужен». Спустя месяцы после выхода альбома он заставил Чана рассказать ему все об этой песне — под всхлипы извинений и «я тебя люблю», когда лежал под ним, с рукой гитариста на своей шее. И все равно по-настоящему его накрыло только сейчас — десятилетие спустя. Но самое худшее — не то, что поет его бывший. И даже не то, что он делает это вживую перед толпой — впервые в жизни. Самое худшее — это то, что он говорит. «Когда стоит оглянуться назад, а когда — двигаться дальше? Я думаю сейчас больше, чем когда-либо, что любовь — это то, что заставляет нас пробовать снова и что двигает нас вперед. Эта группа об этом, и эта песня тоже». Хёнджин в ярости. Он звонит Минхо, тот звонит Чонину, тот — Феликсу. И вот уже все они сидят у него на кровати, наблюдая, как он мечется по комнате, словно пантера перед прыжком, бормоча себе под нос. — Что этот мудак сделал?! — Минхо выглядит так, будто готов убивать. — Он тебе звонил?! — Хуже! — рычит Хёнджин, подаваясь вперед всем телом. — Он сыграл «Bang The Doldrums». Вживую, — говорит Феликс, сжимая телефон в руке. И у него еще хватает наглости выглядеть шокированным. Как раз в тот момент, когда Хёнджин уже собирается сорваться на него — ведь его вмешательство наверняка имеет к этому отношение, — Минхо снова подает голос, на этот раз почти кричит: — Он сыграл ВАШУ песню?! ТУ САМУЮ?! — Да, ТУ сам– — Хёнджина перебивает Чонин, обдолбанный в хлам, распевая «BETTER OFF AS LOOOOOOOOVERS». Хёнджин жалеет, что травка делает его параноиком. И что он не может врезать младшему по его тупой красивой морде. Феликс толкает его локтем. — Да пошел ты. Смотри, что он СКАЗАЛ! — Хёнджин с трудом справляется с дрожащими руками, пока ищет и показывает им зернистое видео. Минхо перехватывает телефон справа, Чонин втискивается посередине, Феликс — с другого края. — Что он вообще имеет в виду под «оглядываться» и «двигаться дальше»?! Он хочет, чтобы я оглянулся и вернулся к нему — или чтобы я пошел дальше?! Черт, он что, в третий раз со мной расстается?! — гитарист начинает метаться еще быстрее. — Разве ты не говорил, что никогда больше к нему не вернешься? Как он тогда может с тобой расстаться? — Чонин выглядит искренне озадаченным. Ему везет, что Минхо успевает сунуть Хёнджину в руку зажжённую сигарету прежде, чем тот успевает придушить своего коллегу-гитариста. — Ну… ты ведь сам говорил, что подумаешь об этом, только если он сделает грандиозные жесты… — басист смотрит на него снизу вверх из-под своей угольно-черной челки. — ТЫ ЕМУ ЭТО ПОДСКАЗАЛ, ЁНБОК? — Хёнджин орет на Феликса, смутно осознавая, что это уже чистая истерика. Тот так яростно мотает головой, что черты лица расплываются. — ЧТО ОН СКАЗАЛ?! Я ЗНАЮ, ТЫ И ТАК ЭТОМУ МЕЛКОМУ УБЛЮДКУ ВСЕ РАССКАЗЫВАЕШЬ, ТАК ЧТО СПРОСИ ЕГО, ПОЧЕМУ ОН, БЛЯТЬ, ИГРАЕТ С МОИМИ ЧУВСТВАМИ, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ В КУРСЕ! Он с силой топает ногой, тыча в телефон друга, краем сознания замечая, что у него наворачиваются слезы. Глубокая затяжка сигареты помогает проглотить всхлип и снова начать метаться по комнате. — Этот претенциозный мудила… В мифе об Орфее, на котором основана его ебучая группа, оглянуться назад — значит потерять все. Значит, двигаться дальше — это правильно. То есть он хочет, чтобы я двигался дальше, да?! ОН ТОЧНО СО МНОЙ РАССТАЕТСЯ!! Волосы Хёнджина торчат во все стороны от того, сколько раз он уже запускал в них пальцы. — Но почему в этой ситуации ты — Орфей? Это же вообще бессмыслица… — О, Чонин… у этого мальчишки явно суицидальные наклонности, и Хёнджин с радостью ему поможет. — Вот именно! — голос Минхо заставляет его вздрогнуть. — Он же все эти песни писал про тебя, Хённи! Ты — Эвридика! Эти два идиота еще и обмениваются довольными улыбками, а потом смотрят на него так, будто только что решили головоломку. — ЭТО НАМНОГО ХУЖЕ! ЕМУ ТЕПЕРЬ ТОЧНО НЕЛЬЗЯ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ! — даже для него самого это звучит жалко. — Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ЭТОТ ПОДОНОК ДЕРЖАЛ МЕНЯ ВЛЮБЛЕННЫМ В НЕГО ВСЕ ЭТИ ГОДЫ, ПИСАЛ СВОИ ДОЛБАНЫЕ ПЕСЕНКИ, А ТЕПЕРЬ ВОТ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПАЕТ! Хёнджин на грани — либо истерический смех, либо слезы. Сигарета уже почти догорела до фильтра. — По-моему, смысл в том, что мяч сейчас на твоей стороне, и если ты в этот раз пойдешь за ним, он все не проебет… — медленно говорит Чонин, протягивая ему только что прикуренную Marlboro Gold. — ОПЯТЬ?! — кажется, смех все-таки побеждает. — ТЫ ХОЧЕШЬ ЕГО ВЕРНУТЬ ИЛИ НЕТ?! О, он убьет Чонина прямо се– — Ты только что сказал, что был влюблен в него все эти годы? — Минхо держит его за плечо и выглядит слишком уж довольным для человека, наблюдающего, как у его друга едет крыша. Хёнджин стряхивает с себя барабанщика и пожимает плечами, переключая внимание на басиста, который уставился в свой телефон. Он не гордится этим, но выхватывает его. Если честно, у обкуренных всегда легко что-то стащить. Он сразу пролистывает вверх, убеждаясь, что австралийцы и правда не сговаривались сыграть эту песню и окончательно добить его психику. И вот что он видит…

me ЧТО ЗА НАХУЙ?!?!???! Это и был ТОТ самый жест????!!???????((((??

chris да хаха просто после всего этого времени… кажется, будто он существо из другой измерения, и я умею общаться с ним только так. «Существо из другого измерения…» — он смеется так горько, что першит в горле. — Да я этот ебаный кусок дерьма САМ В ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ОТПРАВЛЮ. — Хёнджину приходится пролистать переписку чуть выше, потому что сообщения продолжают приходить. Боже, какой же этот человек отстой. chris через музыку. А. Ну да. Претенциозный ублюдок. chris я знаю, мы должны быть мертвы друг для друга. я сам убил наши отношения… это слишком личное, слишком много всего… я даже его имя произнести не могу, хотя только о нем и думаю… я просто подумал… если есть шанс… черт, Ликс, мне не стоило сыпать соль на рану так скоро… он типа только что развелся… пожалуйста пожалуйста, передай ему, что мне жаль. если надо, я завтра извинюсь перед ним прямо со сцены. — ОН СЕБЯ ВИНИТ! О БОЖЕ, Я НЕ МОГУ, БЛЯТЬ, ПОВЕРИТЬ, ЧТО ОН РЕАЛЬНО РАССТАЛСЯ СО МНОЙ В ТРЕТИЙ РАЗ С ПОМОЩЬЮ ЭТОЙ ДЬЯВОЛЬСКОЙ ПЕСНИ. — У Хёнджина кружится голова. Он швыряет телефон на кровать. — Нет, читай дальше! Он тоже в панике, Джинни… — Феликс имеет наглость умолять, суетливо подбирая телефон. — И ПРАВИЛЬНО!!! А ЗНАЕШЬ, КТО НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ В ПАНИКЕ?? — Хёнджин хлопает липкими ладонями себя по груди. — Я!!!!!! Ему хочется разрыдаться и уснуть прямо стоя. Феликс почти тычет перепиской ему в лицо. chris ЧТО ЗНАЧИТ «ВЛЮБЛЕН В МЕНЯ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ»??!???!? ЧТО ЗА ХУЙНЯ СКАЖИ ЕМУ ПРЯМО СЕЙЧАС Я С НИМ НЕ РАССТАЮСЬ О БОЖЕ Я БЫ ДАЖЕ НЕ ПОДУМАЛ ОБ ЭТОМ!!!!! ЭТО ЙЕННА СКАЗАЛА!!!!! я все проебывал в прошлые разы потому что я был мудаком если честно. но я становлюсь лучше и хочу в этот раз все сделать правильно но мне нужно чтобы он мне доверял и я знаю что несправедливо этого просить (потому что я реально ну пиздец как облажался) но я ТОЖЕ был влюблен в него все эти годы Ох… chris можешь показать/переслать это ему если он захочет я жалел каждый раз когда отворачивался от него даже когда знал что должен это сделать не может быть чтобы он не знал что он любовь всей моей жизни. Ох. Истерический, неконтролируемый смех. Хёнджин валится на кровать, забыв про телефон. Сквозь шум в ушах, словно из-под воды, он слышит голос Минхо: — Отлично. И что теперь? Это добивает его окончательно. * На следующее утро Чан просыпается и обнаруживает, что его телефон разрывается от уведомлений — как на секретном фан-аккаунте, так и на основном в инстаграме. Не придавая этому значение, он сначала открывает твиттер и видит, как несколько старых и новых подписчиков тегают его под серией скринов из инстаграма, подробно фиксирующих следующую цепочку событий: Хёнджин подписался на его аккаунт, лайкнул два последних поста и выложил безумно соблазнительное фото, где он опускает фруктовый лед на свой проколотый язык, глядя прямо в камеру, а татуировка «please» на его вытянутой шее видна даже в профиль. Ну, блять. Пора снова звонить Феликсу и доктору Уэю. В таком порядке. * — Я не говорю, что собираюсь к нему вернуться. Я просто говорю, что у нас есть шанс сделать что-то реально смешное, если мы сегодня сыграем эту песню, — Хёнджин развалился на диванчике в люксе Минхо, лениво настраивая гитару. Ему хочется хихикать и болтать ногами — вся эта ситуация просто запредельно тупая. — Ты буквально сказал, что был влюблен в него все это время и рыдал, потому что представил, как он снова с тобой расстается, — сухо замечает Минхо, слегка выпутываясь из объятий с Феликсом на кровати, чтобы лучше на него посмотреть. Правда, это не особо работает, учитывая, как он отчаянно борется с улыбкой. Ровно по сигналу Чонин и Ёнбок начинают ржать, как гиены, какими они и являются. — Я все еще не могу в это поверить… — Инни судорожно втягивает воздух, передавая косяк обратно Минхо. — Ты выложил это фото! — СРАЗУ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ПОДПИСАЛСЯ НА НЕГО! — орет Феликс, вскидывая обе руки и задевая при этом обоих участников группы. Смех. Еще смех. Хёнджин тоже смеется, тянется жадными руками к зажигалке, прежде чем Минхо окончательно не отбирает ее. — Он там совсем сдох? — Хёнджин сверкает глазами в сторону Феликса. Господи, как же приятно быть в теме. Даже если все ни к чему не приведет — это чертовски весело. Его мстительная часть надеется, что фотки довели Бан Чана до ебаного инсульта и вывели из строя навсегда, прежде чем он успеет сделать что-нибудь реально тупое. Они по очереди устраивают драматическое чтение переписки его бывшего, сходящего с ума, ржут над всеми «что за хуйня», «что значит», «феликс ответь мне», «что он тебе сказал» и «ты уже поговорил с ним». Чан всегда был отчаянным… Про себя Хёнджин может признать: он до сих пор отчетливо помнит этот ноющий, умоляющий тон его голоса. Кристально ясно. Он представляет его — растерянного, возбужденного, умоляющего об ответах… Умоляющего о Хёнджине… — КАКАЯ КОНЦЕПЦИЯ РОК-ФОТОСЕССИИ ПРЕДПОЛАГАЕТ ФРУКТОВЫЙ ЛЕД?! — полукрик, полухрип Чонина сбивает ход мыслей гитариста. К счастью. Они смеются до слез. Полчаса спустя, когда все более-менее успокаиваются, Феликс снова поворачивается к Хёнджину, тычет в него пальцем и заявляет: — Вы оба ебанутые. Давайте сделаем это! И вот так — в один момент — они собираются вписаться в самый безумный перформанс в своей жизни. — Если Хёнджин в своей жизни и знает что-то наверняка, так это как подчинять себе толпу. Он истекает потом — как всегда под конец их сета, — дает себе секунду вытереться, щедро плескает воду в горло и на шею, снимает микрофон со стойки и начинает расхаживать по сцене, оглядывая забитую до отказа арену. — Ну что… — тянет он. — Это тот момент концерта, где мы с Инни меняемся местами, и я играю кавер. Толпа взрывается криками, Чонин в шутку показывает ему средний палец с места за синтезатором, который роуди в последний момент все-таки сумели для них раздобыть. Смех, визг. — …Но раз это последний концерт всего тура… — он делает паузу, слышит «уууу», а потом бросает в зал свое мокрое полотенце в качестве утешительного приза. — Сегодня я сыграю вам кое-что другое. Он замечает, как количество телефонов, направленных на сцену, почти удваивается… Хорошо. — …Обычно я бы сказал вам убрать нахуй телефоны и насладиться моментом, потому что жизнь и правда проносится как вспышка… Но на этот раз… — Он старается установить зрительный контакт с как можно большим числом (теперь притихших) людей. — Этот момент я хочу, чтобы вы снимали сколько душе угодно. На случай, если вы почувствуете… Как это слово?.. — Ленивый взмах руки, улыбка медленно, как мед, и смертельно, как цианид, расплывается на его пухлых губах. — …ностальгию. — Он смотрит прямо в одну из камер в фан-зоне. Он чувствует, будто способен пройти сквозь огонь — и знает, что это написано у него на лице. Он наблюдает, как люди, у которых телефоны еще не были в руках, лихорадочно роются в карманах и сумках, пытаясь навести камеру как можно лучше. Кто-то, наоборот, демонстративно убирает телефон. Он тихо усмехается, возвращая микрофон на стойку. — …Это песня наших друзей из PVRIS, называется «Old Wounds». Свет усиливается. И только сейчас до него доходит, что он никогда в жизни не нервничал так на сцене. Рев толпы ощущается как тот самый порыв воздуха, которого ему не хватало в легких, чтобы решиться. Он закрывает глаза и начинает петь: Говорят — не вскрывай старые раны, Но ты все еще будто новый. И все те пожары, сквозь которые ты, по твоим словам, прошел, Доказывают — тебе есть что доказывать еще. Хёнджин ловит прямой зрительный контакт с объективами в первом ряду. Он отклоняется назад, увлекая за собой стойку, прижимая ее к себе, будто возлюбленного, пока голос взмывает вверх. Однажды я отдам тебе свое сердце, Когда оно перестанет быть расколотым надвое. Говорят — не вскрывай старые раны, Но я это сделаю. Там, где секунду назад в его взгляде была дерзость, эмоции почти накрывают его с головой, когда он замирает перед следующим куплетом — как будто собираясь выдать и тайну, и угрозу одновременно. Я думаю, я смог бы любить тебя до самого дня твоей смерти, Если ты позволишь мне любить тебя, когда придет нужное время. Он начинает играть на гитаре, двигаясь в такт барабанам Минхо. И если бы мне сказали, что нужно — клянусь, я бы ждал всю жизнь. Я думаю, я смог бы любить тебя до самого дня твоей смерти. Воздух будто наэлектризован. Он вглядывается в каждую камеру в зале, снимает микрофон со стойки и начинает снова. Говорят — не вскрывай старые раны, Но это все еще что-то новое. И мне больше нечего терять, кроме тебя, А тебя я уже однажды потерял. Хёнджин дрожащей рукой прижимает ладонь к груди, позволяя сердцу отбивать ритм. Что еще ты можешь сделать? Говорят — не вскрывай старые раны… Но я хочу. Признавать это было бы жалко, если бы не песня, но в тот момент он никогда не был так уверен. Думает, что никогда бы не позволил себе почувствовать это… больше никогда… Блять, он всегда ненавидел, когда претенциозная фигня Чана имела смысл. Встреча снова через чертову музыку. Он ненавидит этого человека. Хочет разрушить его для всех остальных. Хёнджин чувствует себя живым сильнее, чем за последние годы, когда рычит в микрофон, барабаны дребезжат в ребрах в такт со сценическим светом, гитара вопит под его пальцами, а толпа лежит у его ног: О, я думаю, что мог бы любить тебя… Думаю, мог бы любить тебя… Он никогда не пел лучше и ровнее, чем в этой песне, даже когда чувствует, как вся его сила уходит при финальном «о». Адреналиновый обвал лишь на мгновение сдерживают оглушительные крики со всей арены и друзья, обнимающие его со всех сторон, с улыбками до ушей. — Спасибо вам огромное, с вами были Pluto’s Moons! — рычит Феликс в микрофон, прежде чем они кланяются, наполовину неся Хёнджина со сцены. — Он сейчас, блять, сдохнет, — смеется Ёнбок у него на шее, когда они мчатся за кулисы, обнявшись, передавая инструменты персоналу по пути. — Это же он хотел снова встретиться через музыку, да? Хёнджин улыбается и понимает, что тревога, которая колотила его все это время, — это бабочки в животе. Какого черта.