You are my favorite «what if»

Для некоторых людей страх парализующий. Но не для меня. Я сначала действую, а в ступор впадаю потом. Я дрожу не от страха — от ярости, когда всем телом влетаю в дверь этого пятизвездочного гостиничного номера, который наверняка застану разгромленным. БАХ! И на долю секунды, когда боль от удара накрывает снова, я надеюсь найти его мертвым по ту сторону. Чтобы все это имело смысл. Слезы размывают зрение, локоть в крови — я врезался в дверную ручку. Я цепляюсь за боль, даю ей разрастись в ярость, надеясь, что она сделает меня достаточно сильным, чтобы наконец проломить эту чертову дверь. БАХ! К этому моменту саднение в горле напоминает: я ору уже давно. Его имя — и в основном мат. Я кричу, что он пустое место — БАХ!, неудачник — БАХ!, предатель — БАХ!, все ругательства, от самых примитивных до самых изощренных. Так долго нет ответа, что я почти забываю, зачем вообще это делаю. Тело — нет. БАХ! Удивительно, сколько человек способен сделать на автопилоте… сколько он способен пережить. Это не первый раз ни для кого из нас: я наполовину ослеп на левый глаз после последнего сердечного приступа, у него — вечная дрожь в руках от слишком большого количества ватных комков, ушедших в вены. Я точно знаю, как это больно и как страшно — быть наполовину под кайфом, когда тело начинает бунтовать. БАХ! Боже, после этого мне понадобится доза. И самое худшее — я ее не получу. БАХ! После сегодняшнего дня я больше никогда не прикоснусь к наркотикам — и это еще одна причина его ненавидеть. БАХ! Он знает, что мне это нужно, и отнимает это у меня так эгоистично. БАХ! Он знает, что я всегда хотел умереть первым. БАХ! Как он смеет отнимать у меня все сразу — и даже не быть в сознании, чтобы это увидеть?! БАХ! На секунду я осмеливаюсь подумать, что доза помогла бы. Вспоминаю какой-то факт о солдате Первой мировой, который первым попробовал мет и вырвался из плена, будто обрел суперсилы… И мне становится смешно от того, что даже сейчас я ничем от него не лучше. Я захлебываюсь очередным рыданием. БАХ! Как все пошло так неправильно? БАХ! Я ненавижу, как сильно мне сейчас не все равно. Как после всего этого я с ужасающей, катастрофической ясностью понимаю: я правда не могу без него жить. БАХ! До того, как все пошло к черту, до секса, наркотиков и всех осложнений… Или, может, поверх всего этого — он всегда был для меня маяком. Его существование — маяк, а его голос — прожектор, который всегда указывал путь. БАХ! Я знал, что люблю его, когда мы познакомились. Но когда я услышал, как он поет, я понял — с такой же смертельной уверенностью, как чувствую сейчас, — что пойду за ним хоть в ад. И вот я здесь. БАХ! Я проламываю дверь. Инъекции героина — это грязно, особенно для зависимого. В какой-то момент становится все труднее находить вены — одна за другой они схлопываются. И как поэтично, что именно схлопываются. Сизиф, крошащийся под тяжестью валуна. Сопротивление повторению, саморазрушение как спасение, отказ от сопротивления. «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Суть в том, что, войдя в номер Чана, первое, что ты неизбежно видишь, — кровь. Капли крови на стенах, на полу, раковина в люксе завалена шприцами, когда проходишь мимо. Я знаю это, потому что был здесь раньше. Пару часов назад — с дилерами и группи. Но сейчас, врываясь внутрь, я не вижу ничего, кроме него: он распростерт на кровати, губы синие, глаза закатились. За ту долю секунды, что мне нужно, чтобы добраться до него, я замечаю, какой он маленький. Когда я прижимаю его к себе, самое страшное — это то, какой он легкий… Будто там почти ничего нет. Крепость, которой он был, рассыпается песком под моими пальцами, и мелькает мысль быть с ним осторожным, чтобы он не рассыпался окончательно. Но времени на это нет. Нет времени ни на доброту, ни на любовь — я пытаюсь привести его в чувство. Какая-то милая девушка позвонила мне, в панике, когда он вырубился и все, кто был на вечеринке, разошлись, преследуемые его последними пробормотанными словами: «Если будет выглядеть так, будто я умираю — все нормально. Только не говорите моей группе, им будет очень больно». Я ненавижу его за то, что он пощадил их, а не меня. Я хочу, чтобы он полз и умолял о моем прощении — и чтобы я ему отказал. Я хочу стащить его с небес и заставить прожить тот ад, в который он загоняет меня сейчас. Для начала ему нужно выжить. Боже, как я ненавижу, что это зависит от меня. Я надеюсь сломать ему ребра, вдавливая костяшки в грудь и считая до десяти. Я даже не осознаю, что вызываю скорую, когда достаю из кармана налоксон. Затыкая ему ноздрю, я надеюсь сломать ему его идиотский нос. Руки дрожат, когда я запрокидываю его голову и впрыскиваю первую дозу. Слезы полностью ослепляют меня, когда я делаю ему искусственное дыхание — он не реагирует на первую дозу. Я не знаю, откуда беру воздух, чтобы вдохнуть в его легкие, но когда после второй дозы налоксона я переворачиваю его на бок, я уже раскачиваюсь вместе с ним, рыдая, прижимая его к себе. Вся моя ярость вытряхнута из меня всхлипами и плачем — я умоляю его не оставлять меня. Я не могу вынести мысли о речи на его похоронной церемонии, но именно она снова и снова всплывает в голове, пока я торгуюсь с богом, в которого никогда не верил, чтобы он оставил мне моего лучшего друга. Он не может оставить меня писать его прощальную песню. Я задыхаюсь от рыданий, голос сорван, когда наконец слышу, как он хрипло выдавливает моё имя: — …Феликс?