Homecoming
27 января 2026 г., 14:00
Смотреть на Хёнджина на сцене всегда было одним из любимых занятий Чана. Он помнит, как сидел на усилителях на Warped — обдолбанный и так безнадежно влюбленный, что казалось, трезвым он больше никогда не станет, — и думал, что наблюдать за тем, как этот человек выступает, все равно что впадать в транс, быть свидетелем чего-то, что человеческое сознание вообще не должно быть способно осмыслить. А потом Хёнджин, расхаживая по сцене с мокрыми от пота волосами и сияющими глазами, бросал на него взгляд и одаривал той самой змеиной улыбкой, будто она предназначалась только ему… От этого по коже пробегала дрожь: осознавать, что этот бог — его мальчик, что он так отчаянно хочет быть его, что будет искать его взглядом, несмотря на толпу поклонников у своих ног. Это ощущалось как богохульство. И как спасение.
Теперь, столько лет спустя, Чан смотрит на, кажется, тысячи разных ракурсов Хёнджина, который буквально пригвождает его взглядом и обнажает зубы. Это уже не те личные улыбки. Это нечто куда более опасное.
Это заявление — гораздо смелее, чем то, что сделал Чан, когда его бывший поет о том, что готов ждать всю жизнь, чтобы любить его. Не из-за слов, а из-за того, как он это делает: публично и напрямую. Это никогда, никогда не было стилем Хёнджина.
И именно этому Чан всегда тайно и до ужаса завидовал: Хёнджин мог написать миллион песен, которые никто не услышит, нарисовать миллиард полотен, которые никто не увидит, вести дневник каждый день, чтобы потом сжечь его в конце года — и ему было бы достаточно просто знать, что он воплотил эти вещи в жизнь. Он никогда не хотел отдавать слишком много своего сердца миру, всегда настороженно относясь к его попыткам растоптать все чистое и хрупкое своим сапогом.
В этом и заключалась причина их вечных споров: Хёнджин кричал: «Ты пишешь мне все эти стихи, но не держишь меня за руку средь бела дня». А Чан не мог подобрать слов, чтобы признаться, что никогда не чувствовал себя достойным той любви, о которой писал, — не говоря уже о той, что Хёнджин давал ему и требовал в ответ. Поэтому вместо этого он орал: «Ты будешь любить меня, только пока не останется никаких документальных свидетельств». Они оба кричали друг другу: «Разве ты не видишь, я пытаюсь любить тебя так, как умею?», и одновременно умоляли: «Неужели ты не видишь, что я просто пытаюсь тебя защитить?».
И все же вот он — Хёнджин, почти пятнадцать лет спустя, весь в поту, разрывающий сцену, поющий одну из любимых песен Чана, сам того не зная, для него, перед десятками тысяч людей. Вот он, человек, которого он любит, ловит его на слове. Это больше, чем признание. Больше, чем открывающийся путь к примирению. Это вызов.
Чан не может поверить, что это происходит. Он не в состоянии связать Хёнджина, который в 2012м сказал ему, что он может подавиться своими извинениями, с тем, кто сейчас стоит на сцене и приглашает весь мир стать свидетелем того, как он клянется любить этого самого человека — любить Чана — до смерти. Он чувствует ту самую дрожь, которую всегда вызывало в нем то, что Хёнджин его «присваивал»: наполовину паника, наполовину возбуждение — такое густое, что глаза закатывались. Сейчас он скучает по нему сильнее, чем когда-либо, хочет умолять о прощении, о разговоре, о том голодном взгляде. Чан хочет понять, когда и как он изменился, хочет поблагодарить его, хочет снова почувствовать, как кончик его сигареты выжигает обещание на его коже.
Та часть его, что впадает в панику от того, что его присваивают, хочет выскочить на сцену, наброситься на него, тянуть за волосы, пока тот не заскулит, и спросить в микрофон, он что, блять, совсем тупой — давать Чану еще один шанс.
Мемберы и менеджер вваливаются к нему в номер, пока он все еще пересматривает все возможные ракурсы того, как Хёнджин рычит в микрофон: «тебе есть что доказывать еще». Ну конечно. Конечно они это видели.
— И ЧТО ТЕПЕРЬ?! — грохочущий голос Чанбина вырывает из него почти истерический смешок.
— Теперь он дает мне шанс, но все еще злится на меня, — Чан тыкает пальцем в экран телефона, где видео стоит на паузе.
Джисон понимающе кивает. Сынмин закатывает глаза.
— Вы реально… — менеджер зажимает американо в сгибе локтя, чтобы выразительнее показать кавычки пальцами, — …занимаетесь этим «общением через музыку», да? Вы что, не могли просто написать друг другу в инстаграме, как нормальные люди?
— То, что в этот раз это взаимно, — уже огромный прогресс, — замечает барабанщик. — И он больше не женат!
Мемберы хлопают друг друга по ладоням. Чан смеется. Сынмин щипает себя за переносицу.
— Это тот момент, когда ты заставишь меня искать туториал на YouTube, как играть «G.I.N.A.S.F.S», да? Потому что я ничерта не помню, как это играется, — сухо бросает Джисон, уже разводя руки, чтобы поймать падающего в обморок Чанбина, который вот-вот начнет выть про все эти изменения и свою хрупкую душевную организацию через 3… 2… Вот. Пошло.
Что бы ни случилось с Хёнджином дальше, Чан знает, что с ним все будет в порядке.
⎯⎯⎯⎯⎯
hyunchan bot @hyunchanbot • 13ч то есть вы хотите сказать что НА СЛЕДУЮЩУЮ ЖЕ НОЧЬ после того как return впервые в жизни сыграли BDD Хёнджин (только что разведенный) подписался на чана и выложил жестко соблазнительные фото А ПОТОМ сыграл песню про вскрытие ран и вечную любовь????????? мне плохо я сейчас упаду chupacu @glossybokkie • 2ч В ответ @hyunchanbot МЫ БЛЯТЬ ВЕРНУЛИСЬ ЭТО КОНЕЦ МЫ ВЕРНУЛИСЬ ЭТО КОНЕЦ МЫ СНОВА ВМЕСТЕ ЭТО ТАКООООЙ КОНЕЦ МЫ БЛЯЯЯЯЯЯТЬ ВЕЕЕЕРНУЛИСЬ angel @binniestitties • 12ч IJBOL ↳ rai @bymyv1ew • 13ч ребят… выглядит так, будто джинни пытается вернуть йеджи :(⎯⎯⎯⎯⎯
Это их энкор, тяжесть бас-гитары, давящей на тазобедренную кость Чана, действует успокаивающе; он держит микрофон обеими руками, и один-единственный прожектор заливает светом его вспотевшую кожу. — Ладно, народ… — говорит он. — Мы сыграем еще одну старую песню, которую никогда раньше не играли… Арена взрывается оглушительными криками, где-то прорываются отдельные «какого хера». — Человека, для которого она написана, сегодня здесь нет, так что, пожалуйста, снимайте, хорошо? Слева от него Джисон где-то свистит; толпа гудит от догадок. Чан жестом просит всех успокоиться, пока все больше телефонов поднимается по всей арене. — Я всегда был ужасно плох в разговорах о своих чувствах… но я стараюсь стать лучше. Есть человек, который значит для меня больше, чем я когда-либо смог бы описать словами, — и я не переставал пытаться с нашего первого поцелуя. Ты знаешь, кто ты. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Он берет одну ноту на басу, ставит микрофон обратно на стойку, и гитара Джисона врывается так резко, что сливается с криками зала в единый рев. Затем гитарист начинает петь. Я полюбил в тебе все, что причиняло боль, Так что дай мне увидеть твои движения, дай мне увидеть твои шаги. Губы прижаты к моим — Чистая верность. Но принц любой рушащейся империи знает: Все хотят, все хотят Мчаться сквозь ночь, если это — Дорога обратно домой… Это напоминает Чану ровно о том, почему эту песню запретили играть вживую: о том, как его более молодой «Я» истекал кровью в строках — так некрасиво и так открыто, что ни ирония, ни метафоры не могли скрыть, насколько отчаянно он скучал по Хёнджину в ту же секунду, как тот исчезал, насколько он был одержим самим ощущением одержимости человеком, которого он никогда не заслуживал. Бесконечный цикл: уйти первым, прежде чем тебя бросят; уйти, чтобы потом вернуться; тосковать по дому, который ты выдумал у себя в голове. Герой возвращается из пути измененным — и больше ничему не принадлежит. Все уже не так, как раньше, в некоторые ночи становится совсем невыносимо. Проще было отдать песню Джисону — пусть он поет, а Чан снова прячется за его ручкой, как делал всегда; зайти в студию, на автомате записать инструментал и бэки — и сделать вид, будто этой песни никогда не существовало. Забыть, насколько до боли он тосковал по Хёнджину. Он поет с закрытыми глазами — пока не настолько смелый, чтобы сделать то, что сделал Хёнджин. Он никогда в жизни не был таким смелым, как Хёнджин. Ты почти тянешься к телефону. Привычная тяжесть Джисона, который наклоняется к нему, напоминает о клятве больше никогда не прятаться от тех, кого он любит. Чан открывает глаза. Поменять твои голубые глаза младенца на широко распахнутые карие, я сплю в твоих старых Футболках и хожу по этому дому в твоей обуви — знаешь, это Странно, это странный способ сказать, что я знаю: я всегда буду любить тебя. Любить тебя. Я всегда буду любить тебя. Он скорее чувствует, чем слышит удивленный выдох, который его лучший друг выпускает ему в плечо. В записанной версии строки были другими — «Я знаю, что должен любить тебя», — но это оригинал. Те самые слова, которые он вычеркнул сразу же, как только записал — слишком напуганный даже мыслью о любви в своем будущем. Джисон наклоняется ближе к микрофону, на его вспотевшем лице — улыбка в форме сердечка. Их лбы наполовину трутся, наполовину сталкиваются, когда они сходятся для следующего куплета: Я уже дважды сдавался, Третий раз — счастливый, третий раз — точно сработает. Я выбросил осторожность на ветер, но у меня Паршивая рука. Пока гитарист подпрыгивая перелетает к Чанбину по пути на другую сторону сцены, Чан продолжает — глядя на море поднятых телефонов и ошеломленных лиц. И я обводил твои тени на стене, теперь я целую их Каждый раз, когда мне плохо, каждый раз, когда мне плохо. Я решил просто разобраться В себе. Очередная смена строки: Чан больше не отказывается разбираться в себе, и он хочет, чтобы Хёнджин знал, что это изменилось. Разворачиваясь так, чтобы видеть своих мемберов и Сынмина у края сцены, но все еще продолжая петь, он направляет следующие две строки прямо им, с улыбкой: Рожденный под плохим знаком, ты спас мне жизнь Той ночью на крыше твоего отеля. Воодушевленный снова, он смотрит прямо в объектив красного айфона в середине толпы и поет дальше — уже напрямую для Хёнджина. Где-то на краю сознания он думает, красный ведь все еще его любимый цвет? «Клянусь сердцем и надеюсь умереть, Осколком из изголовья у меня в глазу». Фотографически запечатленные поцелуи, которые я так хорошо помнил. Поменять твои голубые глаза младенца на широко распахнутые карие, я сплю в твоих старых Футболках и хожу по этому дому в твоей обуви — знаешь, это Странно, это странный способ сказать лишь одно: я все еще люблю тебя. Люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Он мечется по сцене, доигрывая последние ноты вместе с друзьями, прежде чем свет гаснет, давая ему пару секунд вернуться на свое место слева от сцены, где включится единственный прожектор, чтобы он мог подготовиться к последней песне на бис. Чан указывает на фаната с красным телефоном и улыбается в микрофон: — Пожалуйста, обязательно опубликуй это. Дает толпе взорваться, прежде чем позволить Джисону немного поработать с залом. А потом, без всяких предисловий, они влетают с «Bang The Doldrums» и мгновенно заканчивают концерт. * Когда Хёнджин смотрит эти видео, он абсолютно точно не хихикает и не дрыгает ногами, спасибо большое. Он взрослый мужчина, и Чан вообще того не стоит. Он точно не визжит — что бы там ни говорил Феликс. А если вдруг и да, то в этом можно и нужно винить джетлаг… В ту ночь, засыпая с телефоном, сжатым в руках, он позволяет себе последнюю горько-сладкую мысль о своем бывшем — о том, кто пообещал «ждать столько, сколько нужно», прекрасно зная, что ждать придется совсем недолго. * Следующая неделя проносится размытым пятном: обе новые песни в сетлисте закрепляются окончательно, а тур подходит к концу. У Pluto’s Moons тоже заканчиваются собственные концерты, и при полном отсутствии прямого общения с Хёнджином все, на что Чан может опираться, чтобы понимать, что операция «В третий раз повезет» все еще идет по плану, — это сплетни, которые приносит Феликс, и редкие посты Хёнджина в инстаграме, намекающие на написание песен и возвращение к музыке. По словам Феликса и его задротской задницы, Хёнджин «наверстывает лор» — то есть все песни, которые Чан писал о нем за годы брака, в период, когда тот в основном его игнорировал. Что-то про «увидеть его новыми глазами». Будем надеяться. Так что, разумеется, когда в один из редких выходных группы в сеть попадают фотографии Хёнджина, обедающего со своей бывшей женой, Чан реагирует как нормальный, уравновешенный взрослый человек: идет в гей-бар в паре кварталов от отеля — тот самый, где, судя по отзывам, есть курилка. Это то, что Чан иногда делает, когда начинает чувствовать зуд: вглядывается в пустоту. Будь он менее суетливым, он бы пошел дальше — торчал бы в ванной, пересчитывая каждый след своей зависимости, как будто тянется к старым знакомым в новогоднюю ночь: не чтобы возобновить связь, а просто чтобы убедиться, что они все еще существуют — и такие же дерьмовые, какими ты их помнишь. Чан в обтягивающей белой майке заказывает колу (хах) с лаймом и чувствует взгляды со всех сторон. Для четверга тут довольно набито, и он знает: если задержится еще немного, к нему подкатит медведь слева, а когда получит отказ — поближе придвинется блондинистый твинк в майке, или, может, первым решится тот накачанный тип, чье пристальное внимание он ощущает боковым зрением… Не заинтересованный, Чан берет свой напиток и уходит в курилку. Годы терапии и реабилитации научили его одному: его гордость можно превратить в оружие и использовать себе на пользу. Он заходит в логово львов и ловит кайф от осознания, что приручил их. Он наблюдает, как миллионы возможностей сорваться снова просачиваются между пальцами, как песок. Бульканье бутылок, потные тела, тонкие — и совсем не тонкие — наркосделки… В тесной курилке он повсюду видит расширенные зрачки и слышит слишком громкий смех, чувствует липкие от жары тела, где половина — лето, а половина — тяжелый коктейль из наркотиков, секса и алкоголя. Он скучает по этому. Но не так сильно, как наслаждается контролем трезвости. Если бы времена были другими, Чан выбрал бы того, кто больше всего похож на Хёнджина, и выебал бы в нем всю свою фрустрацию в туалете, отмечая краем глаза остатки кетамина на бортике раковины, когда упирался бы в нее ладонью, чтобы удерживать ногу партнера задранной, а свои толчки — жесткими и глубокими. Но Чан знает: Хёнджин воспринял бы это как предательство. А он сейчас слишком близок к тому, чтобы снова потерять своего мальчика. Мысль о том, что он еще не проиграл, сначала даже не выходит на передний план — ее забивает раскаленная ярость при мысли о Хёнджине с ней снова, о том, что он дает кому-то еще один шанс. Если кто и мог бы быть для Хёнджина кем-то еще, так это Йеджи, и как бы ни уважал его рациональный разум, его чудовищная сторона хочет заложить бомбу в ее машину. Именно в таком состоянии он пишет Феликсу, героически стараясь игнорировать длинноволосого парня с пухлыми губами, который строит ему откровенные «трахни меня» глазки, потому что, по ощущениям, весь последний месяц — это один большой тест на его рассудок.me так значит… хёнджин и йеджи снова вместе???
lix ничего не знаю об этом так что скорее всего нетme я надеюсь что да. надеюсь они снова сойдутся и обновят клятвы теперь когда хён отомстил.
lix крис во-первых пошел ты нахуй со своими истериками мы оба знаем что ты не смог бы на это надеяться даже если бы старался и это не просто месть я бы так с тобой не поступилme прости просто меня сводит с ума быть вот так наполовину вернувшимся и чтобы он тыкал мне в лицо кем-то другим
lix дай этому время братme ага я дам время пока он ножками заигрывает с женой
lix и при этом ты все равно тот кто о нем не затыкается перестань быть мудакомme я тебя ненавижу
lix люблю тебя брат Чан не проиграл, потому что он не может проиграть. Теперь он знает, что это говорит не просто его высокомерие, когда он утверждает, что Хёнджин был его с того самого момента, как они впервые пересеклись — точно так же, как он всегда был Хёнджина. Возможно, именно поэтому поначалу так бесит, что с ним вот так играют, что его заманивают в ловушку, как будто он по привычке снова собирается сбежать, как раньше с Хёнджином, словно ничего не изменилось. Но на самом деле ему и нужно-то лишь подтверждение, чтобы начать находить все происходящее чертовски забавным. Конечно, Хёнджин играет с ним — Чан принадлежит ему, чтобы с ним играть, и сейчас он знает это лучше, чем когда-либо. Так что к тому моменту, когда Сынмин заезжает за ним, Чан уже в достаточно хорошем настроении, чтобы делать вид, будто он не замечает, как его менеджер без особой деликатности проверяет зрачки и ногти, понимая, что конец тура и приближающаяся годовщина трезвости держат их всех в легком напряжении. Через час после того, как он возвращается домой, примерно в два ночи, Хёнджин выкладывает видео, где играет «Bodies» группы Smashing Pumpkins на сколотом вишнево-красном страте, на котором он играл еще на Warped. Он начинает с бриджа и играет до конца, не поет, почти не напевает. Ему это и не нужно — Чан знает текст как свои пять пальцев. Они оба знают. Эта гитара, наверное, и сама могла бы сыграть эту песню, учитывая, как часто они делали это раньше… «Ни одно тело не ощущалось так, как ты. Ни одно» «Любовь — это самоубийство». Чан, как всегда, залипает на его безымянный палец, хотя в этом нет нужды — Хёнджин специально подчеркивает это, медленно и размеренно махая рукой в камеру. Смех вырывается у басиста сам собой. Они возвращаются. Он подумывает выложить «Luna» от Pumpkins, но решает, что это будет перебор, и вместо этого просто твитит: «настоящая любовь для истинных верующих / вечное лето для вечно влюбленных». И выключает телефон. * Хёнджин дремлет, гитара все еще лежит у него на коленях, когда его добавляют в групповой чат с номера, о существовании которого в его телефоне он даже не знал…ТУСОВКА!!!!!
bini ЙО в это воскресенье конец нашего тура и чанни-хен отметит 8 лет трезвости так что я создал эту группу чтобы пригласить тебя на концерт и афтепати за кулисами очевидно алкоголя и наркотиков не будет а если принесете — мы убедимся что ваше лицо окажется на другой футболке, чем та к которой вы привыкли минни взял пропуска для всех так что просто приходите и назовите свое имя на входе кстати это сюрприз так что ни слова bokkie будут шарики??? jisungie ну да innie бесплатные билеты, приглашения на вечеринку И угрозы убийством? я тащусь lino омг убивааааете innie подождите а марихуана считается И правда, Хёнджин не планировал так скоро выходить на контакт, но он может признать себе, что смотреть, как Чан каждый вечер играет песни, написанные для него, начинает растапливать лед вокруг имени этого человека в его сердце. И это не только песни на энкоре с первого после-Warped-альбома — кажется, что песни о Хёнджине занимают хотя бы треть сетлиста группы, а те, что не про него, кажутся еще более завораживающими благодаря тому, как они раскрывают, каким человеком стал Чан за годы их разлуки. Довольно быстро Хёнджин стал следить за обновлениями с каждого шоу, смотря дерьмовенькие видео со звуком на максималках, прикрепленные к безумным подписям. Смотря, он замечает блеск в глазах бывшего, который, как Хёнджин теперь понимает, почти полностью исчез во время их романа; есть способ, которым Чан пишет тексты о самой музыке как о чистящем даре и проклятии от карающего бога; есть песни про связь трио друг с другом и фанатами; есть взаимодействия на сцене… Все это так трогает его, что он несколько раз готов расплакаться. И вот, за пару недель, Хёнджин обнаруживает, что становится одержим Чаном так, как никогда не ожидал — как фанат. Когда он не погружен в размышления о траектории своей жизни и о том, стоит ли снова нырять в отношения с человеком, который разбивал ему сердце больше одного раза, он сидит на YouTube, смотрит фан-видео, пытаясь собрать воедино образ молодого человека, которого любил и потерял, с рок-звездой, которой он всегда был, со всеми теми искренними моментами, которыми Чан так легко делился с миром, и которые бережно сложили те, кто влюбился в него, даже не зная лично. С некоторой горечью Хёнджин считает их счастливчиками, что их сердце никогда не было разбито им, но он также поражен тем, насколько последовательным остается человек на камере и тот, кого он знал за кулисами. В этом путешествии гитарист понимает не только то, как сильно он скучал по Чану, но и по его мемберам и менеджеру, вспоминая, насколько близок он был с Чанбином; как у него и Джисона сначала были трудности, но потом они стали неразлучны; как баланс шалости и мудрости Сынмина всегда его завораживал… И внезапно он не может дождаться, когда снова окажется в одной комнате с Return of Orpheus. Так что когда Чан в воскресенье твитит «Восемь лет трезвым — такое кайфовое чувство», руки Хёнджина дрожат, пока он печатает «поздравляю!» в комментариях. Когда он читает ответ «спасибо, хённи, скучаю!», он не падает в обморок, но чуть-чуть чувствует слабость. Он звонит Феликсу и не визжит, а спокойно обсуждает ситуацию… Очень громко. * Феликс нисколько не удивился, когда вошел в гримерку арены (с домашними брауни) и увидел, как Сынмин и Чанбин надувают красные и синие шарики для вечеринки в стиле Человека-Паука, но это все же рассмешило его. Обычно такие мероприятия доверяли персоналу, но трезвость Чана — это то, к чему его друзья относятся с особой осторожностью, особенно после третьего года их отношений, когда шутка о том, что он как ребенок, а они — его дяди, стала особенно щепетильной. Тема прошлого года — морские обитатели. На звук его смеха Чанбин тоже рассмеялся, шарик вырвался из его рта и полетел по комнате, вызывая почти истерический хохот со всех сторон. Когда им удалось успокоиться, барабанщик поцеловал Феликса в щеку, а тот (как ни странно, еще больше, чем раньше) проверил его мускулы, Сынмин взъерошил Феликсу волосы и передал ему насос для велосипеда (ну да), а сам пошел проверить персонал, которому поручили разносить кусочки торта, закуски и сок фанатам в очереди за два часа до открытия ворот. Пока его не было, Джисон с трудом ввалился в комнату под тяжестью нескольких больших пакетов с конфетами, декорациями в стиле Человека-Паука и… еще одного насоса, на этот раз бледно-розового. — Не беспокойтесь… удивительный Человек-Хан… здесь! — воскликнул гитарист, но эффект слегка испортила его запыхавшаяся речь, когда он ронял пакеты на пол, наконец заметив... — САНШАЙН-БОЙ!!! — вот и все предупреждение, которое Феликс успел услышать, прежде чем его завалил друг. Мужчины беззаботно сплетничали и препирались, объедаясь конфетами весь день, пока набивали сладостями и лакомствами пакеты с Человеком-Пауком для тридцати с лишним гостей, чтобы те могли забрать их домой, и готовили шары, из которых Феликс и Сынмин соорудят арку, пока группа на саундчеке. Тем временем Чан где-то в другом конце города делает себе татуировку, даже не подозревая обо всем этом. К тому моменту, когда концерт вот-вот должен начаться, в зал постепенно стекаются остальные мемберы группы Феликса и множество общих друзей его и Чана: кто-то, как и он, держится у боковой сцены, другие проходят в зарезервированную VIP-зону для гостей на арене. Хёнджин мечется между вариантами, пытаясь понять, где его с меньшей вероятностью заметят, и неясно, от кого он вообще прячется — от Чана или от фанатов. В итоге он выбирает VIP-зону, чтобы не пришлось разговаривать с Чаном прямо перед выходом того на сцену, что вообще-то глупо, потому что он пришел на концерт Чана, чтобы потом пойти на афтепати Чана… Может, он такой дерганый из-за того, что Феликс серьезно с ним поговорил: попросил не расстраивать друга в годовщину трезвости и сказал, что если он собирается устраивать разборки со старшим — а Феликс считает, что Хёнджин имеет на это право, — то пусть уходит и оставляет это на любой другой день. Ладно. Он переживет. Все складывается удачно, потому что почти все, кто тусуется у боковой сцены, в какой-то момент выйдут на сцену сами: в основном это друзья-музыканты группы и Чана, легенды хардкор-сцены и не только, пришедшие отдать дань уважения. Лил Уэйн здесь. За кулисами — сплошное мельтешение старых друзей и суперзвезд, с которыми, как Феликс постоянно забывает, его лучший друг на короткой ноге; Сынмин носится туда-сюда, следя за тем, чтобы все знали, когда и выйдут ли они сегодня на сцену, проверяя, что все довольны и никто не проболтался об их секрете. Чан выглядит сияющим и немного смущенным — так, как он выглядит всегда, когда оказывается в центре внимания, — легко и непринужденно очаровывая комнату. В нем сейчас есть что-то притягательное: он живой, собранный, настороженно-энергичный. Феликс так счастлив, что он вообще жив, что у него перехватывает дыхание. А потом все начинается. Они открывают шоу с «Thriller» — Чан и Джисон поют в гармонии «так что да здравствуют сердца, пострадавшие в автокатастрофе», и Феликс наблюдает с края сцены, как весь стадион подпевает. Когда песня заканчивается, на Чана падает одинокий прожектор — время вступительной речи: — Всем привет, меня зовут Чан Бан, и мы — Return of Orpheus, — один за другим в свет выходят Джисон и Чанбин, каждый играет короткое соло, прежде чем представиться. — …Сегодня очень особенный вечер, как многие из вас знают… — толпа ревет, когда Чан снова начинает говорить. — Это последний день тура… — зал дружно тянет «оо». — …но! Когда тур закончится, мы начнем работать над новым альбомом! — самые громкие овации за весь вечер, какие только слышал Феликс. — И… это еще и годовщина моей трезвости! — ладно, стало гораздо громче. — …Так что сегодня у нас будет несколько очень особенных гостей, чтобы отметить этот вечер, и прежде чем мы продолжим, я хочу поблагодарить всех, кто пришел и был частью этого пути до сих пор, включая вас! Поднимите руку, если вам удалось урвать кусочек торта, который мы отправили в зал чуть раньше… Рук поднимается и криков раздается довольно много. Феликс почти физически чувствует самодовольную улыбку, исходящую от Сынмина у него за спиной. Накормить целый стадион — логистический кошмар для кого угодно, кроме этого фрика. Иногда даже страшно, насколько он компетентен, и это как-то так сексуально, что у Феликса временами кружится голова. — С учетом всего этого я хочу сказать отдельное спасибо нашему менеджеру Сынмину, а также Джисону и Чанбину — за то, что они никогда не оставляли ни меня, ни Return of Orpheus, даже когда я был на самом дне. И еще я хочу поблагодарить моего друга Феликса за то, что он был рядом со мной все это время. Пока Чан это говорит, Феликс и Сынмин обнимают друг друга у боковой сцены. Глаза уже щиплет от слез. — Шоу вот-вот начнется, так что у меня есть всего одна последняя вещь, которую я хочу сказать всем здесь, кто чувствует себя потерянным: вы дома. Если прямо сейчас вы проходите через ад, мы здесь, чтобы напомнить вам — продолжайте идти вперед с поднятой головой. Надежда есть всегда, всегда есть рука во тьме, ищущая вашу, и если вы еще не нашли ее — пусть вас найдут наши песни. Пусть каждый из вас найдет себя сегодня. Ну все. Теперь Феликс рыдает. Прекрасно. По крайней мере, сейчас они будут играть бодрые песни минут пятнадцать без остановки. Он украдкой смотрит туда, где стоят его мемберы в толпе, и замечает такого же заплаканного Чонина, прижавшегося к Хёнджину с подозрительно блестящими глазами, которого поддерживает в целом вполне адекватный Минхо. На второй песне Лил Уэйн (!!!) дает пять Сынмину (!!!) и, проходя мимо, хлопает Феликса по плечу, прежде чем выйти на сцену, чтобы спеть свою партию в «Tiffany Blews». После этого он обнимает группу и исчезает. Теперь, когда эмоции немного отпускают, Феликс наконец может наблюдать, как Хёнджин смотрит на Чана — и как Чан смотрит на Хёнджина. Басист, кажется, до конца еще не осознал факт, что Хёнджин действительно здесь, но сам Хёнджин выглядит… зачарованным. Он не знает, в какой именно момент Чан замечает присутствие Хёнджина, но к тому времени, как они доходят до «Disloyal Order of Water Buffaloes», он видит, как басист смещается ближе к той стороне сцены, где стоит Хёнджин, беззвучно проговаривая «какая пара: я наполовину обречен, а ты — почти что сладость» с объективно сокрушительной улыбкой на лице, глядя прямо на него. Хёнджин качает головой и закатывает глаза, но он улыбается и подпевает, пока Чонин и Минхо толкают его, прыгая, и орут «BOYCOTT LOVE». Сразу после этого они без паузы врываются с «Headfirst Slide»: сценическая энергетика искрит, Джисон у микрофона, Чан носится по сцене, заводя толпу, а потом, словно притянутый магнитом, снова возвращается к Хёнджину, падая на колени, не сбиваясь ни на ноту, беззвучно произнося «о, дорогой, я знаю, через что ты проходишь…» с полуприкрытыми глазами. Феликс видит, как у самого Хёнджина мутнеет взгляд, когда басист повторяет: «о, дорогой, о, дорогой, о, дорогой». Слишком быстро песня заканчивается, свет гаснет, и это сигнал к медленной части сета — «Golden». Это еще более душераздирающе, когда он видит, как Чан разворачивает корпус прочь от зоны для гостей: он еще не готов быть настолько уязвимым на их глазах, но выбора у него нет — это его песня, и ее нужно спеть. Когда и с этим покончено, снова наступает темнота. Роуди выбегают на сцену, устанавливают два микрофона в центре и приносят акустическую гитару для Джисона, а Чанбин выходит из-за барабанов, чтобы сесть рядом с ним на платформе. А значит — Феликсу пора выходить на сцену. — Ну как вы тут, как настроение? — спрашивает Чан у зала, оказавшись в центре сцены, в темноте, под одним прожектором и туманом из дым-машины. Он мягко, немного смущенно смеется в ответ на вопли, поза неловкая без баса в руках. Делает вид, что удивлен второму микрофону, и с показной наивностью спрашивает: — И для кого же это может быть? — вызывая еще одну волну криков. — Это очень особенная песня, и я хочу, чтобы вы как можно теплее поприветствовали одного из моих любимых артистов, который, по счастливому совпадению, еще и один из моих самых близких друзей на всем свете… — начинают звучать первые ноты. — …Феликса из Pluto’s Moons! Феликс выходит на сцену, чуть дрожащий, и сразу попадает в короткое объятие. А потом Чан начинает петь… Когда меня одели и посадили на самолет до Мемфиса, Ну, Элвиса я так и не увидел… Наблюдая за тем, как он поет — кажется, уже в десятый раз за этот вечер, — младшего накрывает осознанием: его друг жив. Они оба живы. Несмотря ни на что. Он поднимает свой микрофон… Я просто выплеснул все эмоции в гостиничном номере, Но, думаю, король бы меня понял… Та ночь много лет назад — это то, о чем никто никогда не говорит прямо. Как и обо всех ночах, что были до нее. Обо всех моментах, когда они вдвоем почти не дожили до утра. Никто не любит вспоминать ночь, когда Феликс выломал дверь гостиничного номера и нашел по ту сторону почти бездыханного Чана. Тем более сейчас, спустя столько времени. И потому выбор именно этой песни имеет особое, почти катарсическое значение. Глядя на яркие огни улыбки, заполняющие полностью распроданный стадион, Феликс поражен тем, как далеко они зашли вместе; слезы снова подступают к глазам, когда он поет в гармонии со своим лучшим другом: И если я доживу до утра, Я, наверное, должен был предупредить заранее. И если я доберусь до сцены, Я покажу тебе, что значит Быть спасенным. За эти годы они много говорили о том, что «рок-звездность» порой отнимает больше, чем дает, и все же именно сочинение песен и выступления остаются теми моментами, в которые они чувствуют себя наиболее живыми — словно исполняя предназначение, куда большее, чем они сами по отдельности. Каждый вечер смотреть в море подростков, которые искренне верят и открыто говорят, что музыка спасла им жизнь, особенно тяжело, когда тебя самого часто накрывают суицидальные мысли: этот груз то ощущается короной, то — валуном, прижимающим горло. Увидеть, как Чан несколько лет назад все бросил и какую волну траура это вызвало, окончательно убедило Феликса, что он хочет остаться. А теперь, видя, как его друг возвращается в свою стихию, младший чувствует, будто с плеч спадает тяжесть, словно равновесие во вселенной наконец восстановилось. Король сцены снова на своем законном троне. И после каждого тура, клянусь, я уйду, Все кончено, парни, вот и финал. Но зов все равно приходит снова, А песни, как дети, Умоляют родиться. Но, о, кажется, я получил свое желание, Но что угодно, что угодно, что угодно — только не это. И все же Чан откидывается назад, оставляя Феликсу весь прожектор, когда тот берет высокую ноту, к которой никогда бы не прикоснулся, если бы так долго не был чист. В этом и есть его особенность, думает он: Чан рожден вести за собой, но отказывается делать это в одиночку. Поэтому сегодня он окружен друзьями — всегда тянется к другим и вытаскивает их за собой вверх, боясь самого себя, но больше всего на свете страшась того, что кому-то придется в одиночку сражаться со всеми теми монстрами, с которыми он сражался и продолжает сражаться сам. Поэтому он всегда старается отступить, когда ему предлагают помощь. Этот страх — помешать там, где он хочет помочь; заразить других тем, что считает своим проклятием. Поэтому он впустил Феликса ближе всех, веря, что сможет вытянуть тьму друга на себя, приняв роль мученика. И если я доберусь до сцены, Я покажу тебе, что значит Быть спасенным. Они заканчивают песню в объятиях, соприкасаясь лбами, опираясь друг на друга — как будто так было всегда; сама кровь в их венах словно поет в унисон: «Я жив, я жив…». Толпа орет так громко, что у Феликса звенит в ушах, он уже рыдает по-настоящему, а остальные участники группы обнимают их обоих. Когда они рассоединяются, он берет микрофон и рычит в него: — ВСЕ АПЛОДИСМЕНТЫ КРИСТОФЕРУ БАНУ — ВОСЕМЬ ЛЕТ ТРЕЗВОСТИ СЕГОДНЯ! Вся арена взрывается какофонией. Младший все еще плачет, когда начинает говорить: — Я так сильно тебя люблю, Крис. Ты мне как брат, и меня бы здесь не было без тебя. Каждый божий день я безмерно благодарен за то, что ты жив. Феликс низко кланяется ему, и толпа сходит с ума. Все еще удерживая Чана, Джисон поднимает микрофон и начинает говорить: — Когда мы ушли на перерыв, многие думали, что мы отдалились друг от друга, но на самом деле все эти годы мы жили полностью по принципу «один за всех и все за одного»… — Он другой рукой притягивает к себе Чанбина, с Чаном посередине между Джисоном и Феликсом. — На протяжении нашей карьеры мы пережили все самые большие взлеты и падения, которые только может дать рок-н-ролл, и мы наконец вышли по ту сторону — рука об руку и больше никогда не оглядываясь назад. Гитарист начинает всхлипывать: — Лучшим решением в моей жизни было довериться вам с закрытыми глазами. Чан-хен, спасибо, что все эти годы верил в себя и в нас. Это было и всегда будет честью — проходить ад вместе с тобой. К тому моменту, как микрофон берет Чанбин, плачут все, кроме него — глаза на мокром месте, подбородок дрожит, но он еще держится, не перейдя точку невозврата: — Return of Orpheus — это про вторые шансы и про силу музыки, способной спасать жизни. Прежде всего наша группа — это про надежду, любовь и доверие. Я пойду в ад ради тебя столько раз, сколько понадобится, Кристофер Чан Бан. Очевидно, он говорит как можно меньше, лишь бы не разрыдаться. И вот выходит главный герой вечера: — Мне очень повезло в этой жизни: сначала найти музыку, потом найти эти две половины себя — и все еще иметь возможность делать с ними музыку… — Чан тянется рукой к Феликсу. — Мне повезло, что рядом были люди, которые не отказались от меня, когда я сам от себя отказался. Благодаря всем вам, кто здесь сегодня, я все еще стою крепко сегодня вечером — и каждый другой вечер. Спасибо вам всем огромное. Он выходит из их объятий, низко кланяется им, потом разворачивается и делает то же самое для зала. Свет гаснет, и сцену готовят ко второй (и последней) части шоу. * Пока он еще употреблял, у Чана иногда случались эпизоды, когда ему мерещился Хёнджин в толпе, и даже сейчас, будучи трезвым, первые пару раз, заметив его, он думает, что это всего лишь отголосок тех галлюцинаций. Но довольно скоро он понимает, что все из Pluto’s Moons и правда здесь — в толпе, плечом к плечу с семьей Чана и другими его друзьями. Хёнджин действительно стоит там, высокий и по-прежнему ослепительно красивый, смотрит ему прямо в глаза и подпевает каждому слову, будто… будто снова 2011 год. Весь вечер проходит как в тумане. Чан смутно осознает, насколько его трогает и впечатляет устроенная для него неожиданная вечеринка к годовщине трезвости; он успевает поздороваться и немного пообщаться со всеми — как можно быстрее, лишь бы добраться до него. Того, кто только махнул ему рукой и бросил несколько многозначительных взглядов через всю комнату, когда никто не смотрел, потягивая газировку и улыбаясь его друзьям так, будто не держит сердце Чана в заднем кармане своих обтягивающих виниловых штанов. Когда он поднимает руки, умиляясь Дебби (да, той самой, из Blondie), и из-под одежды выглядывает пояс Versace, Чан едва замечает, как банка Monster в его руке почти превращается в смятый ком. Он продолжает пялиться, пока они снова не встречаются взглядами, после чего Чан кивает в сторону коридора — туда, где, он знает, дальше по холлу есть пустая гримерка, — стараясь быть настолько незаметным, насколько вообще способен (возможно, совсем не способен). Как только дверь закрывается, Хёнджин набрасывается на него. Чана швыряют к стене, тяжелая ладонь ложится ему на шею, прижимая голову навстречу самому голодному рту, который он когда-либо знал. От силы, от чистого импульса, да еще и с их разницей в росте, зубы должны бы стукнуться, губы — не совпасть, но этого не происходит. Они сходятся так же идеально, как всегда, будто созданы пожирать друг друга… как в старые времена. Их пирсинги в губах тихо звякают друг о друга, а штанга в языке Хёнджина скользит по его мышце, словно раскалённое клеймо. У Чана перехватывает дыхание, все плывет, и это ощущение усиливается, когда он чувствует, как пальцы второй руки Хёнджина надавливают на его бедра, находя старые шрамы от сигаретных ожогов — словно кнопки, на которые нажимают, перезапуск, заставляющий Чана снова чувствовать себя 22-летним и безнадежно влюбленным. Чан скулит в губы Хёнджина, как побитая собака, вцепляясь в его волосы и толкая бедра вперед, прижимаясь к бедру между ног. Он дергает голову Хёнджина в сторону, чтобы впиться ртом в его шею, пока они трутся друг о друга, брюки наполовину расстегнуты, руки жадно хватают и скользят под белье, собственнически, в то время как Хёнджин сжимает пальцы по бокам его шеи сильнее, заставляя зрение исчезнуть. Рыкнув, Чан наполовину тянет возлюбленного за волосы, наполовину толкает бедрами, пока они не освобождаются настолько, чтобы он мог отправить стройное тело Хёнджина валиться на диван. Тот задыхается, глядя на него снизу вверх, с влажным ртом, как спелая вишня. На мгновение они просто смотрят друг на друга — и тогда Чан замечает это: редкие седые волоски, разбросанные по голове Хёнджина. Его прекрасной, ебанутой маленькой голове. И в этот момент все меняется. — Нам… сначала надо поговорить, — выдыхает Чан, размышляя, позволить ли себе опуститься на подкашивающиеся колени, пока его бывший, так же задыхаясь, кивает в ответ. Он решает сесть на подлокотник дивана, давая Хёнджину пространство, но не нависая над ним. То, что в этой позе Чан оказывается ближе всего к двери (читать: как преграда), смутно регистрируется где-то на уровне подсознания. — Мы будто разговаривали дымовыми сигналами, но я скучал по тебе каждый божий день. Мне пиздец как жаль за все эти смешанные сигналы, — начинает басист. — …Тогда мне в каждый момент казалось, что я тебе не подхожу. И это было так, и я снова и снова пытался это доказать, чтобы ты ушел. Прости меня. Мысль о том, что ты оставишь Йеджи ради меня, была самым страшным кошмаром на свете, потому что я знал, что я — развалина, и не хотел, чтобы ты застрял со мной, но я просто не знал, как отпустить. Хёнджин почти не дает ему договорить — глаза у него такие же грозовые, какими Чан помнит их с их последней ссоры: — Ты вообще понимаешь, что это было не только твое решение? То, что ты ушел от меня, потому что считал, будто я должен уйти от тебя, звучит так, будто ты либо был слишком труслив, чтобы признать, что сам не хотел оставаться, либо считал меня слишком тупым, чтобы я мог принимать собственные решения. — Я знаю. Но я выбрал оттолкнуть тебя. Тогда я не был готов становиться лучше — даже ради тебя. И, типа… лучшее, что я смог придумать, — это оттолкнуть тебя, чтобы ты не остался и не видел меня таким. Может, это высокомерие, но я не мог… я не хотел, чтобы ты… ну, чтобы ты запомнил меня в самом худшем состоянии, наверное. Я не знаю. В какой-то момент все стало совсем плохо, и я был ужасным со всеми, и я знаю, что это меня не оправдывает, но именно поэтому я не жалею, что все закончил. — Если ты об этом не жалеешь, тогда почему ты сейчас все это делаешь? Почему я здесь? — Хёнджин проводит дрожащей рукой по волосам; в его голосе раздражение почти на грани слез. Чану хочется дотянуться до него, обнять, но он знает — еще не время. — Малы– Послушай. Я тебя не заслуживал — и не до конца знаю, заслуживаю ли сейчас, но я хочу попытаться. Я хожу на терапию, и она реально помогла мне и понять, и научиться действовать более здраво. Я делаю это потому, что знаю: я никогда не переставал тебя любить. И я думаю, что ты все еще любишь меня тоже. Поэтому я хочу попробовать все исправить. Даже если мы просто останемся друзьями… Думаю, ты здесь потому, что тоже это чувствуешь. Хёнджин смотрит на него с приоткрытым ртом, сведенными бровями и влажными глазами, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить: — Мне нужно время, чтобы разложить свои чувства по полочкам… Я был готов бросить ради тебя вообще все, и как бы я ни понимал твою сторону, ты все равно разбил мне сердце и подорвал мое доверие — больше одного раза. Чан кивает, и он продолжает: — Эта боль помогла мне сблизиться с Йеджи, и мы прожили вместе что-то по-настоящему прекрасное. Если честно, огромная причина, по которой я вообще все это рассматриваю, в том, что она, типа… теперь тебя любит? Они одновременно делают одинаково растерянные лица и тихо смеются. — Все, кто был рядом с тобой последние пару лет, будто бы подталкивают меня к этому, и, наверное, я хочу понять почему. Вот она — эта самодовольная улыбка, закат глаз и легкий наклон головы… Чан так по нему скучал, что мог бы вскрыть себе грудную клетку и залезть внутрь. — То есть ты по мне вообще не скучал, да? Все эти песни — ничего не значили? — дразнит Чан, уже зная ответ. — Мы оба знаем, что нам понадобилась бы парочка лоботомий, чтобы мы смогли забыть друг друга. — Зрительный контакт бьет током. Ему хочется броситься на него, прижать к полу и трахать до слез. К счастью, прежде чем самоконтроль успевает окончательно дать трещину, Хёнджин продолжает — на этот раз смущенно опуская взгляд и отворачиваясь от Чана: — Я не позволял себе слишком много думать о том, что у нас было. Мне пришлось превратить свою любовь и свое горе в злость, чтобы суметь двигаться дальше… так что, если мы собираемся это попробовать, думаю, я тоже заслуживаю найти свой голос через музыку. Так же, как ты делал все это время. Их взгляды — раскаленные, но мягкие. Такое ощущение, будто они держат друг друга, не прикасаясь. — Это нормально… Но можем ли мы разговаривать друг с другом, пока это происходит? Может, попробовать быть друзьями? — Да, мне бы этого хотелось… Думаю, мне это даже нужно. Типа, чтобы ты был рядом, чтобы я видел, что ты правда способен на это. — Ай! — Дистанция не делает мое сердце нежнее, ты же знаешь. — Этот наклон головы, очередная связка «закат глаз — прямой взгляд»… ему хочется упасть на колени. — Тогда… можно я подойду ближе? — осмеливается Чан. — Мм… вообще-то, нет. — Выражение лица Хёнджина меняется с возбужденного на задумчивое. — Если мы сейчас подойдем ближе, мы поцелуемся. Если поцелуемся — мы переспим. Если переспим — все очень быстро станет грязным и хаотичным, как каждый раз, когда раньше все летело к чертям. Давай будем просто друзьями шесть месяцев. Я хочу увидеть, сможешь ли ты все еще любить меня зимой. — Самодовольная улыбка. — Я мог бы любить тебя в любое время, мой дорогой. — Чан видит, как тот слегка вздрагивает. — Ладно. Договорились. С этими словами они пожимают друг другу руки и соглашаются стать друзьями. Что бы это ни значило для двух людей, которые смотрят друг на друга вот так. Когда они достают телефоны, чтобы вбить номера, оба обнаруживают, что их чаты забиты сообщениями от друзей, гадающих, они дерутся или трахаются. Они смеются до слез — от того, что каким-то образом никто не угадал правильно, — и в итоге остаются в своем маленьком мирке куда дольше, чем планировали, наверстывая упущенное и рассказывая друг другу обо всем, что пропустили. Когда Чан возвращается домой той ночью, он обнаруживает, что номер в заметках уже сохранен как «НЕ ЗВОНИТЬ/НЕ ПИСАТЬ!!», а когда он открывает их переписку, последним сообщением там оказываются слова, которые он никогда не смог бы забыть: «Когда ты об этом пожалеешь, пути назад уже не будет». Он тихо смеется сам себе и отправляет Хёнджину свое первое сообщение в этом десятилетии: «не могу поверить, что у тебя все еще тот же номер».
