Первая мысль Хёнджина, когда он просыпается, — «я вчера поцеловал Криса Бана», и это ощущается примерно как воспоминание об одном из тех снов, которые распадаются на монтаж бессмысленных сцен: поцелуй с Чаном, поездка верхом на жирафе, выплевывание зубов, Чонин с рыбьим хвостом и в ковбойской шляпе. Все одинаково сюрреалистично. И все же. Он действительно поцеловал Чана. Жестко
. Хёнджин целовал Чана так, будто это и правда был сон, где время и пространство расплавятся вокруг них, стоит ему начаться. Хёнджин целовал Кристофера Бана так, будто никаких последствий не существует. Как он всегда это делал.
А теперь неизвестный контакт пишет ему: «не могу поверить, что у тебя все еще тот же номер», и Хёнджин почти физически ощущает, как его желудок с глухим стуком падает на пол под кровать. Потому что, разумеется, последствия есть.
Он задумывается, не его ли это шанс — наконец-то самому уйти от басиста, устроить ему ту самую расплату, о которой он так часто фантазировал… Пару минут он играет в голове со всеми мелочными, мстительными сценариями, где он мог бы потрахаться с Чаном и унизить его, поиграть его чувствами, оставить его сломанным и растерянным. Последствие. Возмездие. Наказание.
me
у тебя все еще выжжены мои инициалы на бедре?
Хёнджин хотел бы отправить это сообщение собранным и томным, но на деле он катается по кровати, едва сдерживая хохот. Ему хочется болтать ногами и швырнуть телефон куда подальше, когда он видит, как индикатор набора у Чана появляется и исчезает снова… и снова… и снова… Примерно на третьей минуте ожидания улыбка сползает с его лица — он начинает думать, что бывший пишет ему сообщение о том, что все кончено. У Хёнджина дрожат руки, слезы уже наворачиваются на глаза при мысли о том, что он снова позволил себе надеяться. Он представляет, как будет рассказывать всем, что его опять бросил тот же самый мужчина; как закажет на него киллера и либо окажется слишком убитым любовью, чтобы довести дело до конца, либо сядет в тюрьму за убийство. Пресса бы взорвалась. Феликсу лучше бы запереть его у себя, как криминального босса, после того как он поощрил все это безумие. А вообще-то, если подумать, Феликс сам должен убить Бана и сесть.
Unknown
навсегда
Черт, он хорош. Хёнджин думает, что, возможно, его судьба — это снова и снова позволять Чану разбивать ему сердце. Но, с другой стороны, он отказывается лишать себя хоть какой-то радости, какой бы мимолетной она ни была. Если это слабость — позволять себе чувствовать и проживать это, значит, так тому и быть.
И вот так гитарист Pluto’s Moons и басист Return of Orpheus снова общаются. Официально. И часто.
⎯⎯⎯⎯⎯
biel @0rpehusagain • 10ч
ДА НУ НАХРЕН
↳
R.O. Central @ReturnOfCentral
Все знаменитости, которые пришли поддержать RO на финальном шоу в честь их воссоединительного тура: тред.
hyunchan bot @hyunchanbot • 13ч
Я НЕ ВЕРИЛ КОГДА ВЫ ЭТО ПИСАЛИ НО Я ТОЛЬКО ЧТО УВИДЕЛ ВИДЕО ГДЕ ХЁНДЖИН ВЧЕРА В ТОЛПЕ ПОЕТ BANG THE DOLDRUMS КАКОГО ЧЕРТА ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ
chupacu @glossybokkie • 12ч
В ответ @hyunchanbot
ОН БЫЛ ЕЩЕ И НА АФТЕПАТИ AKSJAKJSJSJ ТАМ ЕСТЬ ФОТКИ Я ТЕБЕ В ДМ КИНУ
…
ceo of yaoi @omegaversity • 12ч
ТАМ ЕСТЬ ФОТО?????
↳
shadow @sshhad0w
У КОГО ЕСТЬ ФОТКА В 360p ГДЕ ХЁНДЖИН И ЧАН ЦЕЛУЮТСЯ В ТУАЛЕТЕ ОТЗОВИТЕСЬ
⎯⎯⎯⎯⎯
Они изо всех сил изображают медленность и целомудрие: перекидываются мелкими деталями о своих днях, туманными жалобами на процесс написания песен, короткими ностальгическими отступлениями, музыкальными рекомендациями…
«Мы с Джисоном снова серфим каждое утро, и все дети на нашем обычном месте теперь с усами»
«Обхожу магазины кастомной мебели и арт-галереи для нового жилья, и кураторы вообще не выкупают мой уютно-гранжевый вайб»
«В мелодии чего-то не хватает, но ничего из того, что мы пробовали, не подходит… уже весь день…»
«Все рифмы тупые и заезженные!!!! Нам срочно нужно вернуть наш книжный клуб по бит-поэзии на двоих»
«В последнее время снова залип на Beastie Boys»
«Ты помнишь, как мы сходили с ума по «Porcelina» у Pumpkins?»
У них неплохо получается, пока все не начинает хромать. Пока они впервые не цепляются ногами за грань между дружбой и любовью — и дальше уже только спотыкаются.
cb
кто-то распустил слух что мы тогда целовались в туалете лол
me
хорошо что сказали «в туалете» а то я бы подумал что слили cctv
cb
IJBOL
me
что за хрень что это вообще знаааачитт
—
Прошло чуть больше месяца их постоянного общения, и они находятся на той ранней стадии, когда любое действие всего в одном повторении от ритуала, — и начало свободного падения случается как раз во время одного из таких новых ритуалов: привычного звонка по FaceTime, чтобы покурить и поболтать, параллельно занимаясь какой-нибудь рутиной.
Хёнджин настраивает гитару, а Чан натирает воском свою доску для серфинга. Без майки — и это, по правде говоря, первое препятствие, потому что это первый нормальный вид, который Хёнджин получает с той ночи, и без отвлекающего фактора в виде поцелуев до потери дыхания и блуждающих рук он действительно может разглядеть, насколько Чан стал крупнее.
Настолько, что сначала Чан вообще не помещается в кадр — пока не ставит телефон куда-то, освобождая обе руки. Его загорелое тело обнажено на солнце, на шее поблескивает одна серебряная цепочка, пирсинги в сосках ловят свет, а доска лежит у него на коленях.
Поймав взгляд Хёнджина, Чан откидывается назад и машет ему пальцами, напрягая мышцы и буквально кривясь в усмешке с языком за щекой.
— Шлюха! — выплевывает Хёнджин, пытаясь разрядить напряжение. Это должно было прозвучать как шутка, но выходит не так легко и беззаботно, как он рассчитывал.
У Чана сбивается дыхание. Он медленно кивает, взгляд мутный.
Черт. Это плохо, но ничего, смена темы должна все исправить. Хёнджину просто нужно–
— Ты так же легко прогибаешься под других или это только со мной?
То, как при покачивании головы у Чана напрягается пресс, заставляет тело гитариста вздрогнуть. Так не пойдет.
— Скажи.
— Нет… Только с тобой, — он медленно моргает, облизывает губы. — И я не прогнулся, просто… — тяжелый вздох, — …все как в тумане. Прости.
— У тебя встал? — спрашивает Хёнджин, прикуривая сигарету и отмечая едва заметное покачивание доски у Чана на коленях.
Бывший стонет, зажмурившись. Потом кивает.
— Прости, эм… — басист не смотрит в телефон, когда говорит это, а потом молниеносно тянется к нему. — Давай поговорим позже!
Прежде чем Хёнджин успевает сказать что-нибудь еще, звонок обрывается.
Поставив гитару и телефон на пол, Хёнджин позволяет своему телу обмякнуть и растечься на диване, делая долгую, дрожащую затяжку сигаретой. Перед глазами пляшут пятна, пока он смотрит в потолок. У него стоит так сильно, что палатка в шортах выглядит уже комично. Вся эта ситуация вообще пиздец, потому что какого хуя он только что попытался задоминировать Криса Бана через экран? И почему у него это почти получилось?
Хёнджин, стягивая шорты и обхватывая себя рукой, думает о том, делает ли Чан сейчас то же самое. Вынул ли он член прямо на траве у себя во дворе, плюнул на него с прерывистым вздохом и начал дрочить сразу после того, как нажал красную кнопку. Может, даже не выпуская телефон из руки, сжимая его до побелевших пальцев…
Думает ли он о Хёнджине или он слишком ебучий чувствительный идиот, чтобы делать это после того, как его отшил? У Хёнджина таких сомнений нет. Все еще затягиваясь сигаретой, он наполовину воображает, наполовину вспоминает Чана: сочащийся член, блестящий на солнце, Чан задыхается, смотрит на него стеклянными глазами, с высунутым языком, умоляя Хёнджина позволить ему быть хорошим. Он представляет, как шлепает своим вставшим членом по лицу Чана, как трет головкой о вертикальный лабрет на этих пухлых губах. Чан бы отсосал тогда — жадно, потому что жадность перевесила бы желание быть хорошим и делать только то, что ему велят, — а Хёнджин бы позволил. Потому что он всегда позволял. Хёнджин бы позволил, потому что никогда не отказывал себе в удовольствии. Хёнджин бы позволил, потому что даже так, сведенный к самым примитивным инстинктам и желанию угодить, Чан всегда знал лучше самого Хёнджина, как доставить ему удовольствие.
Когда он толкается в собственный кулак, образ Чана с носом, уткнувшимся в лобок Хёнджина, который влажно моргает, глядя снизу вверх, мерцает между двумя версиями: одна — обесцвеченный блондин с размазанной подводкой, другая — брюнет с чистым лицом. Вторая — более размытая, за нее труднее ухватиться. Хёнджина накрывает осознание: он никогда не видел, как этот Крис берет его в горло, не имеет ни малейшего представления, как ощущались бы его натуральные волосы, намотанные на пальцы под таким углом. У него просто нет точки отсчета, чтобы представить, как выглядели бы его мурашки, когда челюсть раскрыта настолько широко, насколько возможно, чтобы язык мог облизывать яйца Хёнджина. Чан в его голове — наполовину прошлый, наполовину нынешний — выдыхает
«прости», как делал это столько раз во время их звонка, когда Хёнджин выскальзывает изо рта. Готов к наказанию. Всегда умоляющий о наказании.
Хёнджин думает о том, не находится ли Чан сейчас на грани оргазма, скуля «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», выпрашивая разрешение, которого Хёнджин не рядом, чтобы дать. Ему приходит в голову мысль написать ему, приказать держаться, сказать, что он не заслужил кончить. И в тот же миг мир вспыхивает белым.
Проходит будто вечность, прежде чем Хёнджин возвращается в свое тело, ощущая покалывание по всей коже и смутно осознавая, что уронил бычок на пол за диваном, когда, видимо, вцепился в подлокотник, как в спасательный круг. Проверяя время на телефоне, он замечает, что от Чана нет ни одного сообщения, и мысль о том, что тот точно сейчас на грани, почти толкает гитариста обратно — на второй заход, как будто ему, блять, снова двадцать два. Истерический смех поднимается в горле. Ему нужно взять себя в руки.
Двадцать минут спустя приходит уведомление.
cb
просто за это
Хёнджин думает, привел ли он себя уже в порядок или все еще весь измазан до груди, тяжело дыша, пока печатает. Хёнджину хочется слизать все это и выплюнуть обратно ему в рот.
cb
но еще
какого хуя
Точно. Они же теперь должны быть просто друзьями.
me
что? ты никогда не занимался сексом по телефону с другом?
cb
я никогда не принимал плохих решений и никогда их не совершал
me
ты хочешь сказать что я плохое решение?
cb
я хочу сказать что не хочу снова все проебать
если мы начнем трахаться мы так и не узнаем друг друга нормально как друзей
me
мы знаем друг друга пятнадцать лет
что вообще значит «нормально»
когда ты стал таким скучным
с каких пор тебе не похуй
просто приезжай и уже, блять, поцелуй меня, трус
но ладно, мне правда жаль, что я продавил твои границы
этого больше не будет
cb
все нормально, мы просто не думали
мы никогда не были просто друзьями
me
и надеюсь что никогда не будем
да хаха
не считается!
наша добродетель все еще в сохранности хаха
И на этом они двигаются дальше. Вскоре их расписания достаточно освобождаются (читать: они набираются смелости), чтобы встретиться лицом к лицу. Вообще-то это уже третий раз за неделю, когда Чан зовет его поехать с ним на пляж, но в этот раз он оказался достаточно умным, чтобы предложить заехать за ним в студию и просто взять кокосовую воду. Минхо подшучивает над ним за то, что он идет смотреть закат со своим «не-парнем», но вообще-то это не было специально.
Дальше следуют несколько недель встреч между студийными сессиями — почти всегда в более-менее публичных местах, и Хёнджин почти уверен, что это не случайно. Чан никогда не зовет его к себе и всегда переводит тему, когда гитарист намекает, что может сделать это сам.
Их свободное падение, впрочем, уже запущено. Оно, по сути, в них прошито: в том, как много они смеются вместе; в том, как Хёнджин смеется, утыкаясь в Криса, почти всегда опираясь рукой на его грудь или плечо, и как эта рука задерживается дольше, чем он хотел бы; в том, как Чан постоянно наклоняется ближе, ладонь на его талии — на автомате; в наэлектризованном зрительном контакте; в напряжении, когда они делят сигареты и вынуждены отводить взгляды; в разговорах о музыке и в том, с какой страстью Крис говорит о «взаимном обмене» в ней, о том, как правильная басовая линия ведет песню изнутри; в том, как иногда они ловят себя на том, что заканчивают фразы друг за другом, наклоняясь все ближе…
*
К середине осени все, как это обычно бывает в жизни, доходит до точки кипения — в первый раз, когда Хёнджин приходит к нему в гости. Надо заметить, что начиналось все как «приличная» тусовка, то есть там были и остальные участники Return of Orpheus.
Логика, в общем-то, железная: раз они теперь друзья, имеет смысл, чтобы хотя бы часть времени, которое они проводят вместе, проходила в компании общих друзей… хотя ощущение, что те здесь в роли сопровождающих, все равно есть. Чану за это даже немного неловко, но, похоже, им это кажется смешным. Как и Хёнджину — до такой степени, что он иногда переглядывается с Чанбином и Джисоном так, будто они втроем в курсе какого-то грандиозного розыгрыша.
Чан не сказал бы, что чувствует ревность, когда Хёнджин лапает Чанбина за грудь. Особенно учитывая, что при этом он смотрит прямо на него. Потому что, конечно, смотрит. Конечно, каждый раз, прикасаясь к другим людям, он думает о Чане.
Это, впрочем, не мешает вкусу крови заполнять рот Чана, а зубам — казаться слишком большими за губами, сдерживающими слишком многое. Злобное, ревнивое, жестокое существо внутри него хочет рвануться вперед, но он давит его усилием воли. Он отказывается представлять, как волосы Хёнджина ощущались бы в его пальцах, или звук его лица, ударяющегося о кофейный столик, раздавленного под ним, как тот все равно держал бы эту самодовольную улыбку и зрительный контакт до тех пор, пока он– Хватит.
Под аккомпанемент их смеха Чан сбегает с заднего двора, где идет барбекю, на кухню, глубоко дыша и разжимая кулаки. По пути он представляет ледяной энергетик со вкусом зеленого яблока в холодильнике, как он зашипит у его верхней губы при первом глотке и каким холодным и кислым будет на вкус. Он думает, остались ли на столе грушевые Marlboro Джисона, над которыми он вечно издевается, чтобы стащить парочку под напиток.
После долгих раздумий о том, что бы принести гостям в гостиную, вид Хёнджина, прислонившегося к дверному проему, заставляет Чана подпрыгнуть, кажется, на добрых десять футов вверх — он едва не роняет на пол большой стеклянный кувшин с соком барбадосской вишни.
Пока его слабое сердце пытается вернуться к нормальному ритму, басист дрожащими руками ставит напитки на столешницу и сверлит другого мужчину взглядом. Тот просто смеется. Держась за грудь, Чан торопливо вскрывает идиотские сладкие сигареты своего коллеги по группе и поджигает одну от конфорки плиты, едва не забыв нажать на этот дурацкий шарик со вкусом, прежде чем сделать длинную, измученную затяжку, стоя спиной к раковине. Он не смотрит на Хёнджина, пока не заканчивает, но когда все-таки поднимает взгляд, его сердце снова пускается вскачь.
То, как Хёнджин на него смотрит, настолько мягко, что это ощущается как пощечина. Небольшая улыбка на его губах такая личная, что просто быть ее свидетелем кажется вторжением. Чан все равно не может отвести взгляд, и потому наблюдает, как внимание высокого мужчины смещается к столешнице, как его тело грациозно отталкивается от дверного проема, а правая рука тянется, чтобы провести пальцем по конденсату, уже собирающемуся на стеклянном графине.
Это его любимый. Бабушка с дедушкой Хёнджина держали во дворе дерево барбадосской вишни, и Хёнджин перелезал через их забор, чтобы сорвать самые спелые ягоды с верхушки, а косточки потом выплевывал на соседский участок — Чан помнит эти истории.
С другого конца комнаты он наблюдает, как гитарист чуть прикусывает нижнюю губу, как его личная улыбка грозит разрастись, как на щеках проступает розовый румянец.
Когда Хёнджин снова поднимает взгляд, Чан тянет к нему жадные руки — в сторону ярко-зелёной банки рядом с кувшином, поднимая стакан с сушилки в качестве обмена.
Кажется, будто Хёнджин движется в замедленной съемке, подходя с их напитками. Он ставит их на столешницу прямо за спиной Чана, загоняя его в угол, забирает стакан из его руки — и от того, что басисту приходится смотреть на него снизу вверх на таком расстоянии, у него кружится голова.
Кончики пальцев касаются его губ, когда Хёнджин вынимает сигарету из его рта. Чан осознает, что она исчезла, только когда видит, как другой мужчина затягивается и корчит целую серию выражений лица, в момент, когда до него доходит, что сигарета со вкусом.
И именно в этот миг все встает на свои места:
я в него влюблен.
Не «я его люблю», не «я любил его», даже не «я буду любить его до смерти». Это момент, когда любовь к Хёнджину снова становится активной, а не пассивной. Вот она — после конца лета, спустя все эти годы: спасение.
~2011
Душный день, как и все остальные. Хёнджин, как всегда, с запрокинутой головой, дым клубится изо рта в нос. Запутавшийся в затхлой темноте гастрольного автобуса, красная краска для волос стекает по его виску, смешиваясь со следами слез, текущим по розовым щекам после того, как его трахнули в горло каких-то двадцать минут назад.
— Ты мог бы затушить это об меня, знаешь… — Чан думает вслух. Не уверенный — никогда не уверенный, — где заканчивается его эйфория и начинается Хёнджин. Гитарист дергается у него на бедре. Поднятая бровь, кривоватая улыбка. Всегда готов поймать его на слове и поднять ставки.
— Я мог бы сделать с тобой все, что захочу, щенок. — Дым ему прямо в лицо. Полное содрогание тела. Может, звук. Может, кивок. Когда пепел оставляет поцелуи бабочки на его липких руках, Чан парит футов на пятнадцать над собственным телом. Глаза Хёнджина расширяются, скользя по его обнаженному телу — наполовину неверие, наполовину расчет. Мокрый, горячий поцелуй, от которого у него перехватывает дыхание, и он смотрит снизу вверх на Хёнджина. Поднеся сигарету к его рту, хозяин Чана позволяет ему сделать последнюю затяжку, смакуя жжение. Между их ртами все еще тянется слюна, пока они смотрят, как кожа Чана шипит в рваном маленьком кружке. Мало. Всегда мало. Невозможно сказать, где заканчивается Хёнджин и начинается боль. Невозможно понять, произносит ли он это или только думает. Я люблю тебя. Я твой. Вырежи свое имя на моей руке. Не уходи, не уходи, не уходи.
В ту ночь, когда они перепрыгивали обратно через забор, на который забрались, чтобы посмотреть фейерверк, запрыгивая на заднее сиденье такси, с поясом Чана, давящим на ожог, и смехом Хёнджина у него на шее, не имеет значения — сказал он это или подумал. Он знает: это то самое чувство, о котором пишут поэты.
~
— Кстати, все уже ушли, — голос Хёнджина возвращает его в настоящее.
Он уже наполовину докурил сигарету, явно пережив свой краткий кризис. Чан смутно осознает, что на автопилоте успел сказать ему, что они со вкусом груши и что это сигареты Джисона.
Лицо Хёнджина так близко, что его волосы щекочут Чану нос.
И прежде чем он успевает это осознать, они целуются.
— Я знаю, что тогда сказал, что нам не стоит трахаться, и ты правда держался за это, но– — Хёнджин снова тянется к нему с грязным поцелуем, стонет, когда Чан сжимает его задницу. — Я– Блять– Я отменяю это. Прямо сейчас. — Он обхватывает лицо басиста ладонями и действительно смотрит ему в глаза, когда говорит это.
Значит, прямо сейчас — так прямо сейчас.
Чан подхватывает его на руки и несет через весь огромный дом, прижимая к каждой попавшейся стене, кроша пространство зубами, языком и руками, заново отвоевывая кожу, теряя и возвращая сознание.
В мгновение ока Хёнджин уже распластался на кровати — волосы растрепаны, рот влажный, тело блестит от пота, и он смотрит на Чана глазами, горящими, как фары в темноте.
Чан чувствует себя диким зверем, застрявшим между «бей» и «беги». Он пытается синхронизировать их сбившееся дыхание: раз, два… И тут Хёнджин прикусывает губу.
Чан бросается вперед.
Его зубы сразу находят яремную вену, чувствуя, как она пульсирует под языком. С закрытыми глазами он воображает, что резкий вдох Хёнджина, заполняющий его рот, — это прилив свежей крови. Представляет себя таким же чудовищным, каким он себя ощущает, разрывающим плоть, вгрызаясь в кость.
Когда острые ногти впиваются ему в спину, Чан раскрывается, как зачитанная книга, и его собственные пальцы наконец справляются с застежкой на брюках возлюбленного. Тонкий звон раздается по комнате, как обеденный колокольчик, когда он стягивает их вниз — прочь, на пол. Он позволяет этому звуку вести себя дальше, машинально раздеваясь, щелкая пальцами два раза.
По их старому сигналу Хёнджин тоже мгновенно включается: срывает с себя остатки одежды и спрыгивает на пол, опускаясь на колени у ног Чана.
Картина под ним одновременно знакомая и чужая — временные линии наслаиваются друг на друга. Первые несколько неуклюжих разов в тесных туровых автобусах и убогих туалетах, с потекшей подводкой и скинни, спущенными к щиколоткам, с волосами, убитыми дешевым отбеливателем и краской из супермаркета, с мутными от наркотиков головами и наглостью людей, которые наконец-то стали настоящими рок-звездами, которые впервые в жизни влюбились… Последние разы — в пятизвездочных отелях и частных джетах, с уже устоявшейся динамикой, разрушенными отношениями, блеском обручального кольца и слезами, катящимися по щекам, с наркотиками и любовью как оружием самоуничтожения... Годы порознь, когда Чан иногда тайком сохранял фотографии с концертов — гитарист на коленях, с непристойными выражениями лица, липкий, удушливый стыд по чему-то, чего он вообще никогда не заслуживал… Все это закручивается, чтобы явить мужчину перед ним сейчас — вдвое более мускулистого, с легкой осанкой, которая приходит с практикой и уверенностью. В его глазах больше нет любопытства, но и печали или отстраненности тоже нет. И все же каждая версия Хёнджина на коленях молит об одном и том же. Это желание поет и в венах самого Чана:
Вернись домой.
Его член дергается в каких-то сантиметрах от лица младшего, и он видит, как эти яркие глаза стекленеют. Хёнджин подается ближе, утыкается, глубоко вдыхает — и от этого Чана прошибает дрожью.
Чан зарывается пальцами в длинные черные волосы и закручивает их, заставляя поднять взгляд и отвернуть лицо. Медленно моргая, с прядями челки, прилипшими к ресницам, Хёнджин смотрит на него снизу вверх, задыхаясь.
— Ты отменил это, теперь я хочу, чтобы ты это сказал, — приказывает Чан, чувствуя, как у его мальчика встают дыбом волоски на затылке. Он сжимает сильнее.
— Хочу, чтобы ты меня трахнул… — тянет Хёнджин, наклоняя голову так, чтобы подойти еще ближе, выдохнуть это прямо на его длину.
— Почему? — Чан не ослабляет хватку.
— А почему нет? Глупо не… это не имело бы значения…
Руки Хёнджина скользят с его собственных бедер — из «правильного» положения — на бедра Чана, мягко водя кругами, за что он получил бы пощечину, если бы слова не околдовывали второго.
— Ты говорил, что будет слишком грязно. — Рывок превращается в ласку.
— Плевать… я уже принадлежу тебе… — бормочет Хёнджин у его члена, не разрывая зрительного контакта, пока язык медленно и горячо скользит вверх. Чан задыхается от слов сильнее, чем от самого ощущения.
— Ммм… Скучал по этому… — Хёнджин шепчет это у самой головки, почти себе под нос.
Когда шарик пирсинга на языке Хёнджина скользит по принцу-Альберту Чана, весь мир вспыхивает, как засвеченная фотография, и становится все ярче и ярче, пока его не сжимает это горячее, мокрое горло и перед глазами не остается одна белизна. Он даже не осознает, что начинает толкаться, пока звон в ушах не стихает настолько, чтобы он расслышал ритмичные позывы рвоты.
Когда зрение снова собирается в полноценные краски, вид густых бровей, сведенных к переносице, глаз, сжатых в полумесяцы, пота, стекающего и смешивающегося с густой пенистой слюной, покрывающей его любовь от носа до подбородка, заставляет Чана вдавить его до конца и глубоко вбиться.
— Скучал по мне.
Стон, который Хёнджин издает прямо на нем, выбивает воздух из легких Чана.
И ровно в этот момент Чан это чувствует. Кончик пальца, прижатый к его бедру. Прямо к самому первому шраму. Пулевое отверстие. Выходное ранение. Клеймо. Напоминание: ты тоже принадлежишь мне.
Тягучие нити слюны тянутся от лица Хёнджина к паху Чана, когда его оттаскивают от члена, и самодовольная улыбка уже начинает поблескивать, когда он смотрит вверх.
— Ты ебанутый, — Чан сжимает его скользкую челюсть, чувствуя, как кость трется под податливой кожей. Хёнджин смеется и кивает. Он выглядит абсолютно безумным. Идеально.
Оставляя большой палец на этом идеальном подбородке, Чан другой рукой дает пощечину — достаточно сильную, чтобы обжечь, но без размаха, чтобы по-настоящему навредить. Хёнджин тает в ней, как в поцелуе.
— Лицом вниз, задом вверх, на кровать.
Чану даже не нужно заканчивать фразу — Хёнджин ныряет туда головой, выгибая спину. С края кровати Чан смотрит, как его дырка подмигивает ему.
Когда басист тянется к тумбочке за смазкой и презервативами, его возлюбленный медленно моргает ему в ответ, уткнувшись лицом в наволочку.
— Нам стоит сдать анализы, чтобы ты мог трахать меня без резинки, — тянет Хёнджин, покачивая бедрами из стороны в сторону и утыкаясь лицом в ткань.
«Давай трахаться без всего прямо сейчас. Мне плевать, если мы заразим друг друга. Зарази меня» — мгновенно думает Чан, но не говорит этого вслух, крепко дергая поводок собственного желания.
Лишь когда его язык зарывается в чужую задницу, басист обретает достаточно ясности, чтобы осознать две вещи: обязательство, которое Хёнджин только что молчаливо предложил, и то, что до смешного легко оказалось в него войти.
Когда он обхватывает его губами и слабая водянистая сладость ударяет по задней стенке горла, Чан понимает, что до сих пор наизусть помнит вкус любимой смазки Хёнджина.
С громким шлепком Чан сразу же вгоняет внутрь два пальца, наваливаясь телом на Хёнджина, пока тот скулит. Скольжение оказывается ровно таким легким, как он и ожидал.
— Кто тебя так растянул, а? — спрашивает Чан, жестко и глубоко трахая его двумя пальцами.
Хёнджин лишь качает головой, тяжело дыша.
— Ты пришел ко мне домой уже с растянутой дыркой… — Чан добавляет третий палец, — Так что либо тебя выебали перед тем, как ты пришел сюда, либо ты готовился для меня.
— Д-для те–Ох! — Хёнджин почти теряет связную речь, все его внимание сосредоточено на том, как он подается навстречу руке Чана.
Спустя еще несколько минут, так же внезапно, как начал, Чан вытаскивает пальцы. Хёнджин тут же выдыхает его имя и все еще бормочет мантру из «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…», когда другой мужчина переворачивает его на спину.
Само время замирает, затаив дыхание, когда их взгляды встречаются — словно они видят друг друга впервые и снова влюбляются с первого взгляда. Поцелуй и объятие, что за ним следует, длятся века, их тела переплетаются, будто они проваливаются друг в друга здесь, где законы физики отступают, оставляя их наедине.
— Ты собираешься заниматься со мной любовью в миссионерской, Чанни? — шепчет Хёнджин, водя пальцами мягкими кругами по его шее и спине.
Вопрос должен был прозвучать как ироничный укол, но под блеском этих глаз он выходит скорее как снисходительная просьба. Чан кивает еще до того, как Хёнджин заканчивает фразу, и улыбка, которой его за это награждают, ослепительна.
Наблюдать, как Хёнджин принимает его член впервые за десятилетие, должно было бы вызвать у Чана то же дежавю, но он почти не осознает этого — настолько все ощущается уникальным и всепоглощающим. Они одновременно резко вдыхают, когда он полностью входит.
Их секс, каким бы сентиментальным он ни был, никогда не был слишком мягким или медленным: здесь есть зубы и ногти, удушение и пощечины, плевки в рот, дерганье за волосы и обмен грязными словами.
Так продолжается, пока они не выматываются. Тело Хёнджина оседает на собственное мокрое пятно на груди Чана, он рассеянно прикусывает место между плечом и шеей, пока другой мужчина медленно выскальзывает из его тепла.
Наконец вынырнув, Хёнджин делает указательным и безымянным пальцами жест, похожий на ножницы, ровно в тот момент, когда Чан тянется к тумбочке. Они улыбаются друг другу.
— Не могу поверить, что ты заставишь меня курить Camels! — возмущение Хёнджина сходит на нет на полуслове — явно потому, что он залипает, глядя, как старший мужчина прикуривает.
— Внизу есть грушевые Malboro Джисона… — Чан улыбается на выдохе, передавая ему сигарету и поджигая себе вторую.
— А кто-нибудь в твоей группе вообще курит как взрослый человек?
Чан рассеянно смеется, глядя на маленькую стальную пепельницу сбоку, и тянет ее поближе. Мысль о том, как Хёнджин стряхивает пепел ему на кожу, как волшебную пыльцу, пускает дрожь по всему телу. Он игнорирует это и ставит холодный металл себе на грудь, чувствуя тепло кожи под ним.
Он не замечает, как закрывает глаза, пока не чувствует рывок за кольцо в соске; ресницы трепещут, как занавески, открывая яркие глаза Хёнджина и идеальный цилиндр пепла, держащийся на сигарете, которую тот держит над ним.
Чан кивает — все тело словно наэлектризовано. Ожог мягче любого поцелуя, что они когда-либо делили, и заканчивается еще до того, как успевает начаться. Их бедра дергаются навстречу друг другу в собственном возвращении домой, прежде чем Хёнджин отползает назад и встает на колени, чтобы лучше рассмотреть россыпь шрамов на бедрах и тазу Чана. Басист наблюдает, как взгляд другого мужчины цепляется за две буквы
«Х», по одной с каждой стороны, в созвездии ожогов.
Когда его любовь вдавливает вишневый уголек в самый старый шрам, выше всего на бедре, дежавю накрывает с такой силой, что басист чувствует себя наполовину в бреду. Очарованный, Чан думает, что именно это и есть завершение их связи, обновление их клятв.
—
Утро застает Чана, вцепившегося в Хёнджина: тот скинул одеяло и несколько подушек на пол, одна рука свисает с края кровати, из уголка рта слегка течет слюна.
Они трахались — и мир не рухнул.
Доктор Уэй предупреждал его, что так может быть. Неделями он ковырял эту тему своим каким-то странно успокаивающим гнусавым тоном, спрашивая, не кажется ли Чану, что его упорство в целибате — это проекция стыда и вины, продолжение самоуничижения и самобичевания.
За этим ему и правда нужно следить: при его склонности к одержимости важно напоминать себе, что контроль и дисциплина — не единственное, что удерживает его жизнь в целости. Терапевт снова и снова говорил, что ничто добровольное между ними двумя не может в одиночку разрушить их воссоединение, и часть Чана не верила в это — до тех пор, пока первым движением Хёнджина, после зевка и пробуждения, не стало то, что он прижался к нему и захихикал.
Если бы его телефон не был… вероятно, все еще во дворе, если задуматься… Чан был бы слишком сильно искушен сделать фото и отправить его доктору Уэю. И, возможно, всем их друзьям. И, может быть, в инстаграм. И, может быть, вообще всем новостным агентствам.
*
Если честно, в их новой динамике не так уж много меняется — разве что они трахаются каждый раз, когда остаются наедине. Что, впрочем, не так уж часто, потому что они оба засели (ха) в своих студиях в разных районах, пишут песни, которыми пока не готовы делиться друг с другом.
Зато они стараются видеться почти каждый день: заскакивают поесть вместе или покурить на перерыве, продолжают свои регулярные звонки по FaceTime. Да, иногда все… обостряется, но это нормально.
В течение следующего месяца, на этих сессиях, Хёнджин иногда играет Чану небольшие куски песен, которые пишет, чтобы разобраться со своими чувствами: колючие, горькие вещи, настолько пропитанные тоской, что Чан чувствует себя обнаженным — и не в хорошем смысле. Он слушает серьезно, делясь своими текстами только тогда, когда его об этом прямо просят. Что-то очень похожее на психотерапию во всем этом — про «взятие ответственности», «не захватывать нарратив» и «твоя очередь говорить» и все такое.
Иногда Хёнджина пугает, как быстро он снова привык к присутствию старшего мужчины в своей жизни, как тот из запретной темы превратился в главного героя каждой его мысли.
Порой это ощущается так, будто он сходит с ума: он думает о басисте каждый день, пишет столько музыки, словно в него кто-то вселился. Гитарист живет на сигаретах, диетической коле, своей гитаре — и на нем. Так что, по сути, все как раньше, только без наркотиков и без ощущения надвигающейся катастрофы.
Это хорошо. Хёнджин никогда бы себе не простил, если бы не прожил это.
А потом Чан вдруг начинает упоминать Сонхва буквально постоянно. Он в студии — с Сонхва. Возвращается с терапии — с Сонхва. А потом он НА СЦЕНЕ — С СОНХВА.
И это, вообще-то, нормально. Это друг Чана, который просто заехал в их город на туровую остановку, да к тому же он женат. Но у них есть химия на сцене. То, как их тела рассекают свет стадионных прожекторов, когда они играют спина к спине, соприкасаясь вспотевшими лбами, с ленивыми ухмылками на губах, выглядит как гравюра желания. И это было бы пустяком, если бы у Хёнджина было право минут пятнадцать позлиться и отпустить ситуацию, но поскольку они на самом деле не бойфренды — по его собственной просьбе — он в итоге злится достаточно долго, чтобы открыть твиттер, что затем приводит к переписке с Феликсом (оба варианта одинаково разрушительны).
⎯⎯⎯⎯⎯
hwa big naturals @hungjoong • 2ч
СВОРАЧИВАЙТЕ ЛАВОЧКУ ХЁНЧАН-ШИППЕРЫ МЫ ВСЕ ЗНАЕМ ЧТО ЧАН ЛЮБИТ ТОЛЬКО ЖЕНАТЫХ
↳
R.O. Central @ReturnOfCentral
СЮРПРИЗ! Сегодня на туре ATEEZ Чан появился как специальный гость и исполнил «Stitches» — песню, написанную вместе с гитаристом Сонхва. Также они намекнули на будущую коллаборацию.
lestat understander @hardercorer • 2ч
В ответ @hungjoong
ОНЫ БЫЛИ БЫ ВМЕСТЕ ТАКИМИ ГОРЯЧИМИ Я ШИППЕРЮ ИХ МНЕ ПЛЕВАТЬ
angel @binniestitties • 2ч
В ответ @hungjoong
НЕ ЭТОТ ДВОЙНИК ХЁНДЖИНА АХАХАХАЖСХА
siren SAW PLUTOS MOONS @hyunlixxxer • 2ч
В ответ @hungjoong
надеюсь этот демон слишком занят тем что разрушает брак вашей фавки и до моей не дойдет 🤩
⎯⎯⎯⎯⎯
На самом деле все это совершенно иррационально — все, что он вываливает Феликсу про Чана и этого мужчину, которого он едва знает. Хёнджину просто нужно выговориться, выпустить пар, позволить себе немного накрутиться мыслями о том, что Чан может встречаться с кем-то другим, пока он сам был слишком утоплен в своих чувствах, чтобы «застолбить» его. Может, теперь, когда все стало простым и спокойным, тому другому станет скучно, и он потянется к чему-нибудь с большими ставками…
Он уже по уши в своей второй тираде — о том, что этот Сонхва буквально ВСЮ песню к нему лип, и что если задуматься, он вообще-то стопроцентно во вкусе Чана, и как каждый раз, когда они вдвоем появлялись во время звонка в FaceTime, тот едва ли вообще признавал существование Хёнджина, зато строил Чану глазки из слепой зоны камеры…
И тут от Феликса прилетает вложение — скрин переписки с тем самым басистом, обрезанный так, чтобы было видно только три сообщения:
chris
мне не нужен хва, никогда не был и не будет.
мы просто друзья, ты можешь сделать скриншот и показать хённи
я знаю что моя репутация в этом плане выглядит плохо но клянусь бином
Осознание того, что Чан стал свидетелем его глупого приступа ревности — и ответил на него с таким спокойствием и ясностью, — почти хватает, чтобы остановить бабочек, рвущихся из живота прямо к горлу, но все равно вырывается восторженный, слегка истеричный смешок.
Между тем в их с Чаном собственном чате день идет своим чередом: они обмениваются привычными редкими сообщениями, к счастью, вообще никак не касаясь произошедшего.
Ровно до тех пор, пока Чан не присылает ссылку на видео в инстаграме со своего аккаунта — без подписи, кроме черного сердечка.
На экране Чан в студии: черная бейсболка, худи, прижатая к груди акустическая гитара. Он ничего не говорит — просто машет в камеру и начинает играть.
О, моя кровь была моей,
Но ты коснулся и стал ей владеть.
Что ты сделал?
Что ты сделал со мной?
Да, я знаю — я ушел, оставил одного,
Только не думай, что я отпустил.
Я не отпустил,
Я никогда не отпускал.
Я мог бы коснуться тысяч других душ,
Но ни одна из них — не дом.
И куда бы я ни шел, как бы ни блуждал,
Ты — единственный, кого я знаю.
Я не принадлежу никому другому,
Я не принадлежу никому другому,
Я не принадлежу никому другому,
Я не принадлежу никому другому.
У Хёнджина перехватывает дыхание. Ему требуется несколько секунд, чтобы заставить пальцы двигаться достаточно точно — открыть сообщения и перечитать слова Чана еще раз. Просто чтобы убедиться.
cb
для тебя 🖤
me
я даже не знаю, что сказать
мне немного стыдно, что ты узнал, что мне было некомфортно из-за твоего общения с СХ
я понимаю, что это не мое дело, учитывая, что у нас сейчас нет ничего серьезного
cb
у нас 13 лет общей истории.
то, что есть между нами, никогда не может быть несерьезным.
мы идем медленно, и я уважаю твое время, особенно после всего, что я натворил, но для меня это вообще не жертва: сказать всему миру, что я не принадлежу никому другому.
я и так это делаю.
me
на самом деле ты невыносимый хвастун
cb
прости…
me
.заткнись, мне на самом деле это очень понравилось
cb
я только сейчас понял, что, может, ты бы хотел, чтобы я отправил видео только тебе или просто… сказал это, наверное.
me
как будто у нас когда-нибудь были нормальные разговоры
теперь, когда я позволил себе обо всем этом думать
впервые, кажется, я понимаю, что каждая песня RO в итоге оказывалась про меня
cb
ЭЙ
просто чтобы ты знал: СХ продюсирует нашу новую песню, и он раньше был моим спонсором в АА
он дорогой друг, к которому у меня нет ни романтических, ни сексуальных чувств.
me
я понимаю. тебе не обязательно было это объяснять, но спасибо, что сделал это. я тебе доверяю…
cb
я только что расплакался. обещаю, ты об этом не пожалеешь.
me
когда ты там заканчиваешь? я заеду за тобой
В тот вечер, с головой Хёнджина на груди и сигаретой в губах, Чан набирает пост и показывает его ему. Они смеются, кажется, всю ночь.
⎯⎯⎯⎯⎯
Bang! ✪ @returnofbang
То, что я был вторым номером, еще не значит, что я изменяю! Это ВЫ неверные, а не Я!!!
⎯⎯⎯⎯⎯
Хёнджин не помнит, чтобы когда-нибудь чувствовал себя настолько счастливым, свернувшись калачиком под одеялом рядом с Чаном и смеясь над теми же фанатскими спекуляциями, которые утром так выбили его из колеи. Это ощущение снова подкрадывается к нему — уверенность, что вот оно. Все.
На следующее утро Хёнджин подвозит Чана к пляжу на его выходной, а потом едет к Минхо на бранч. Они целуются через окно машины: обе руки Чана держат его лицо, и улыбка, которой он светится снизу вверх, кружит Хёнджину голову так сильно, что он не может тронуться с места, пока его мужчина уже не уходит далеко, обмениваясь замысловатыми рукопожатиями с небольшой компанией серферов. Уезжая, Хёнджину приходится прикусить губу, чтобы не расхохотаться, наблюдая, как вся группа с энтузиазмом ему машет.
Хёнджин едва успевает переступить порог дома Минхо, как его встречают аплодисменты и крики — слова
«Я не принадлежу никому другому» в их исполнении звучат как футбольная кричалка.
Ну а как иначе — конечно, темой станет личная жизнь Хёнджина, а не загадочная поездка Феликса в Европу одновременно с неким Ким Сынмином, и не тот факт, что соглашение Минхо о «совместной опеке над котом» с бывшим мужем, кажется, включает минеты при каждом уходе и возвращении, и даже не то, что новая женщина, с которой встречается Чонин, замужем за одним из руководителей NME.
— Да-да, смейтесь. Это все вина Феликса. — Хёнджин закатывает глаза, но тоже смеется, падая на диван наполовину сверху на Чонина.
— С его стороны это был гениальный ход, учитывая, какого извращенца он заполучил. — Инни смеется, а Хёнджин (в основном) делает вид, что душит его как-Гомер-Симпсон, крича:
— ОН МЕНЯ ЕЩЕ НЕ ЗАПОЛУЧИЛ!
— И чего ты вообще ждешь, чтобы сделать это официальным? — спрашивает Феликс с набитым ттокпокки ртом, напоминая Хёнджину, что надо бы наполнить свою тарелку.
— Не могу поверить, что вслух соглашаюсь с этим претенциозным мудаком, но… мне правда очень нравится вся эта история с «встречаемся через музыку».
— Фу. Вы реально соулмейты, меня от этого ТОШНИТ! — Феликс орет так громко, что у него самого уши закладывает.
— Почему ты называешь его мудаком, как будто мы не видели, как ты называл этого мужика «малыш» буквально на этой неделе, — замечает Минхо, протягивая Хёнджину ледяную стеклянную бутылку фанты.
— Он заставляет меня в него влюбляться, а потом тащит по твиттеру за неверность. Он ТАКОЙ мудак. — Хёнджин делает паузу для драматического эффекта, прежде чем продолжить страдальческим голосом — Я никогда в жизни не был так взволнован.
— Я уже скучаю по тем временам, когда ты делал вид, что не хочешь этого мужика, — Минхо легко дает ему по затылку. — Кстати о музыке: думаю, мы готовы записывать ту песню, которую ты для него написал.
Как раз к зиме.
