You are my favorite «what if»

~2011 — Мне кажется, «Lovesong» у The Cure вообще величайшая песня о любви всех времен. Чан говорит это, не отрывая взгляда от неба. Они лежат на пледе на парковке, делят одни наушники и слушают его iPod. — Поясни, — Хёнджин приподнимается на локте, глядя на Чана поверх солнечных очков. — Ты не согласен? Она звучит ровно как ощущение, когда тебя держат, пока ты кончаешь! Хёнджин взрывается смехом — таким долгим, что кажется, он никогда не закончится. Да… похоже. Именно так. — …И текст тоже! Там есть какая-то… простота, которая такая уязвимая и честная! Она универсальная! Второй кивает, вроде бы внимательно слушая, но смех все еще играет на его губах, и из-за этого аргумент продать сложнее. — А я думаю, лучшая песня о любви — это «Stand Inside Your Love» у Pumpkins. — Потому что ты помешан! — теперь очередь басиста смеяться. — Потому что это чистая поэзия! Там все ПРОПИТАНО обладанием, жертвой и тоской! Она идеальна! Он широко разводит руки, подводя итог своему монологу, и в этот момент Чан тянет его вниз за поцелуем — глубоким и медленным, пока спор просто не растворяется. ~ Слишком быстро приходит зима, и Pluto’s Moons, и Return of Orpheus собираются выпускать новые синглы в один и тот же день. Лейблы хотят устроить борьбу за чарты, что, вообще-то, нечестно, потому что при всей субъективности музыки и успеха, только одной из групп управляет Ким Сынмин. Не то чтобы Хёнджину или Чану было до этого дело. Они оба слишком хорошо чувствуют негласное соглашение: дать их новым отношениям имя они смогут только после релиза музыки. От этого желание поскорее все выпустить становится только сильнее — как бы ни вышло. Сплетенные в постели Хёнджина, они заключают пакт: слушать свои записи только в ночь релиза, скрепляя сделку кровью из прикушенных губ друг друга. — Если раньше Джисон и Чанбин время от времени писали каждый свои песни и в основном оставляли тексты Чану, то после возвращения Return of Orpheus начали куда больше делить между собой эту часть творческого процесса. Этот более совместный формат неожиданно снял массу напряжений, о существовании которых они даже не подозревали до перерыва, но главное — именно сейчас Чан чувствует себя творчески наиболее реализованным за всю жизнь. То, как они перебивают друг друга, пытаясь нащупать точную формулировку, как искренне загораются идеями друг друга не меньше, чем своими собственными, по-настоящему греет ему сердце Поэтому Чану немного неловко поднимать «Fourth of July», когда песня уже почти готова и он так бережно относится к каждой ее части, но все сразу понимают, что это такое. Это его большое любовное письмо Хёнджину, над которым он работал еще до перерыва и до воссоединения — и группы, и с бывшим. Иногда напряжение в комнате становится почти физическим, когда они оттачивают текст и записывают партии, потому что чувства Чанбина и Джисона друг к другу слишком уж явно рифмуются с чувствами Чана к Хёнджину. Наблюдать, как они вдвоем придумывают строку «и все мои мысли о тебе могут либо согреть, либо остудить комнату», было похоже на магию. У Чана перехватило дыхание от их взгляда — он почти был уверен, что вот сейчас это и есть оно. Сердце разрывается, когда его лучшие друзья напевают «жаль, что я не знал, как сильно ты меня любил, жаль, что мне не хватило смелости это понять», намеренно избегая зрительного контакта и по очереди бросая на него взгляды побитых щенков. Сынмин наблюдает за этим с легкой складкой на идеально выстроенном скучающем лице — той самой, что означает: он прокручивает в голове несколько вариантов вмешательства, каждый жестче предыдущего. История Джисона и Чанбина тянется с детства, с тех времен, когда их троих растили бок о бок. В подростковом возрасте все обострилось как раз тогда, когда они оттачивали мастерство в своих инструментах: Чан — написавший и спродюсировавший два полноформатных альбома, попавших в чарты, еще до шестнадцати; Чанбин — четырнадцатилетний джазовый вундеркинд; Джисон — тринадцатилетний бог метала. И именно это — голод, мощь, которые они видели друг в друге и подпитывали, — со временем стало ощущаться чем-то более священным, чем любая романтическая любовь, на которую они были способны. Чан тоже был внутри этого — в тех же кругах чудо-детей, в тех же хаотичных, захлестывающих экспериментах. Разница лишь в том, что Чан отступил. Потому что он всегда отступал. В семнадцать он убежал от этого, а они побежали за ним, держась за руки, и с тех пор уже не отпускали. И именно поэтому между ними существует эта динамика, которую за годы журналисты, музыкальные критики и фанаты называли чем-то вроде секретного оружия: тем фактом, что все трое — на каком-то уровне — откровенно влюблены друг в друга. За прошедшие годы Чан пару раз задумывался о том, что могло бы быть, если бы он позволил им любить себя до конца, о трехконечной звезде их сердец, переплетенной, сияющей, как маяк, который видят все, насколько ослепительной она была бы, если бы пересекла эту черту… Как бы то ни было, он счастливее, купаясь в свете чистоты любви Чанбина и Джисона. Это нечто лишенное острых зубов, что нравится Чану, но от этого не менее голодное. С тех пор, как они начали трахаться в начале учебы в старшей школе, они никогда не прекращали. У них были девушки, парни и даже несколько помолвок, и они всегда возвращались друг к другу с такими же открытыми сердцами и ртами. Откровенно влюбленные. И все же. Это далеко не первый раз, когда песня выдвигает их романтическое напряжение на первый план, но работа над записью на фоне того, что Чан наконец сделал шаг к мужчине, которого любит, сильно их задела. Они шепчут ему об этом за спинами друг друга — им так много хочется сказать, но кажется, что слов не хватает, будто просить большего, чем у них уже есть, — слишком много, будто это все равно ничего не изменит. Чан говорит им обоим одно и то же: «Вы знаете, что любите друг друга, вы почти ни с кем больше не трахаетесь, все свободное время проводите вместе. ПОГОВОРИ С НИМ!» После недели приглушенных разговоров все окончательно выходит из-под контроля, когда они заканчивают свою часть для сингла и начинают работать над треками альбома. В частности — над песней Джисона «Favorite Record». Тоска в ней слишком болезненная, она звенит по студии, как ультиматум: ты был песней, застрявшей у меня в голове, каждой песней, которую я когда-либо любил, включай ее снова, и снова, и снова, можешь получить все, что хочешь — но этого все равно никогда не хватает. Не успевает он опомниться, как Сынмин хватает ошарашенного Чана за руку, выдергивает его из кресла и тащит за дверь, во всю глотку крича: — К ХУЯМ ТВОЙ ПЛАН СОРОКАЛЕТНЕГО БРАКА ИЛИ КАКАЯ ТАМ У ТЕБЯ ЕЩЕ ОТМАЗКА! Я ОТКРОЮ ЭТУ ДВЕРЬ ТОЛЬКО КОГДА ВЫ ДВОЕ ПРИЗНАЕТЕСЬ И ЧТО-НИБУДЬ С ЭТИМ СДЕЛАЕТЕ! — после чего захлопывает и запирает дверь. Лидер и менеджер осознают свой просчет только когда пытаются приложить ухо к двери и вспоминают, что комната полностью звукоизолирована. Так что они просто выключают уведомления на ближайшие два часа и усаживаются ждать на маленький диванчик снаружи. Чан лежит, положив голову Сынмину на колени, а тот развлекается тем, что кошмарит маркетологов и затягивается своим ярко-розовым вейпом, похожим на флешку. Басист усмехается, вспоминая замечание Хёнджина о том, что в его группе вообще никто не курит «как взрослый человек». В итоге они засыпают своей маленькой кучей из двух щенков и просыпаются только через три часа от того, что телефон Сынмина буквально разрывается от звонков — журналисты, достаточно важные, чтобы пробиться сквозь режим «Не беспокоить», требуют комментарий. Оказывается, напарники Чана не только разобрались в своих чувствах, но и успели сделать все официальным в интернете. По их заглушенному чату ясно, что объявление было сделано наспех — в попытке привлечь внимание своих «пленителей», — но их это волнует меньше, чем тот факт, что им просто хочется поехать домой и потрахаться в собственных кроватях. Впрочем, уйти сразу им все равно не дают — начинается хаотичное празднование с многократными пересказами признания, кучей криков, объятий и открыванием газированной воды, как будто это шампанское. — Когда Хёнджин приезжает забрать Чана, тот выскакивает из машины прямо в… объятия Джисона? Они визжат, как школьницы, на парковке — обнимаются, подпрыгивают, в какой-то момент даже обмениваются большим мокрым чмоком в губы. Когда из студии выходит Чанбин, его встречает примерно такая же истерика, и он принимает ее с тем же энтузиазмом — за исключением поцелуя, что, судя по короткому взгляду, которым он и Чан обмениваются, радует Джисона ровно так же, как и его самого. Сынмин уходит первым (с по-настоящему маниакальной бодростью в походке), чтобы возглавить срочное собрание с PR- и маркетинговой командой, к явному разочарованию Хёнджина. Когда тот наконец добирается до Чана, он весь вспотевший и красный, будто пробежал милю — и басист думает, что сам выглядит не менее помятым. Чан наблюдает, как Хёнджин в реальном времени прикидывает, стоит ли целовать его при друзьях, в то время как его собственные ладони уже сами собой ложатся на бедра любимого. — Привет, — тихо говорит Чан с застенчивостью, совершенно неподобающей мужчине его возраста, но все равно доставляющей ему удовольствие. — Привет! — смеется Хёнджин, не отрывая взгляда от его губ. — У меня для тебя сюрприз… Чан решает за него: слегка приподнимается на носках и соединяет их губы — быстро, но уверенно. Джисон и Чанбин ликуют, уже направляясь к нелепому красному Ferrari младшего. В своей роскошной машине Хёнджин заставляет Чана пересказать историю признания с самого начала, опуская окна, чтобы можно было курить. В ответ басист слушает про инстаграм-пост, где его мемберы целуются с языком, а подпись гласит «да» с эмодзи бриллиантового кольца. Хёнджин рассказывает о реакции остальных участников группы: Минхо и Чонин уныло размышляли, не возьмут ли их все-таки третьими, что вылилось в армрестлинг, который пришлось прервать из-за вопиющего жульничества с обеих сторон; Феликс немного отпраздновал с Хёнджином, а потом умчался, чтобы сделать загадочный телефонный звонок… После этого четверо из них еще полчаса строили все более безумные теории о том, что все это значит, исходя из их знания этих мужчин. Складывая воедино, как их общие друзья в последнее время говорили с каждым из них по отдельности, подталкивая использовать камбэк группы как новое начало и для их отношений тоже, Чан чувствует, как его накрывают эмоции. Он скучал по их легкому товариществу, но проблески зрелости, которые он теперь видит — то, как они спокойно и ненавязчиво поддерживают друг друга советами, а не отвлечениями, — заставляют его душу петь. — Хёнджин-а… банда Warped снова в сборе… — это все, что он смог выдавить. Хёнджин потянулся, поцеловал его руку и, улыбаясь, кивнул. — Как только они приезжают к дому Хёнджина, Чана тут же бесцеремонно утаскивают в общий душ — якобы чтобы они не опоздали на загадочное бронирование. Под струями воды Хёнджин насаживается на Чана до основания и дает ему затвердеть во влажном жаре своего рта, проводя вверх-вниз по всей длине, одновременно работая пальцами у него между ягодиц, доводя до грани именно так, как Чан любит, будто у них впереди целая вечность. Когда басист начинает умолять, а крупные блестящие слезы застилают ему зрение, его наконец прижимают к плитке и трахают так жестко и глубоко, что он чувствует это в горле. Жар душа, вкус воды на языке, ощущение и запах Хёнджина, захватывающего все чувства, теснящего и окутывающего его целиком, кружат Чану голову — он осознает лишь то, как подается назад бедрами и как его раздавливают самым лучшим образом. Когда он кончает, это происходит по приказу Хёнджина, экстаз всепоглощающий. Он даже не понимает, что умоляет своего мужчину кончить в него, пока это не происходит, и радость от столь щедрой награды ощущается как высочайший кайф. По всем правилам они должны были бы опоздать, когда выходят из дома, но, очевидно, Хёнджин все предусмотрел. Когда они подъезжают к месту и Чан видит вывеску, он вслух ахает. Он не может поверить, что забыл! Когда Линн писала несколько месяцев назад, что они приедут, он мог поклясться, что внес это в календарь — и она, и остальные из группы ничего ему не сказали, а это на них не похоже… — Я надеялся, что ты забудешь, поэтому попросил их всех молчать, — Хёнджин улыбается ему, открывая пассажирскую дверь. Ох. До Чана доходит, что это настоящее свидание — с явным романтическим намерением и без притворства дружбы. Хёнджин сознательно сказал кому-то вне их близкого круга, что он… что, встречается с Чаном? Ему хочется знать, что именно было сказано и как, но времени нет — они спешат за браслетами и проходят за кулисы. Они не держатся за руки, но Хёнджин всю дорогу держит кончики пальцев на пояснице Чана — направляя, успокаивая, заявляя права. Когда они заходят в гримерку, Чан ожидает, что они разойдутся и будут общаться по отдельности, но Хёнджин остается рядом настолько близко, что когда Линдси подходит их обнять, она обнимает их как единое целое. Фраза Линн «Так рада вас обоих видеть!» — все, что было сказано в признание их пары, но и этого более чем достаточно. «Вместе» подразумевалось, как и «снова». А вот «навсегда» — это уже было целиком про Чана. Несмотря на то, что они вели параллельные беседы, Хенджин держался рядом. Когда начался саундчек, после того, как они отклонили приглашения на гостевое выступление, пара устроилась на сцене рядом с усилителем, чтобы наблюдать, молча прижимаясь друг к другу и подпевая каждой реплике. Они почти не смотрят друг другу в глаза, но когда Чан кладет руку на бедро своего возлюбленного, Хёнджин придерживает ее. Они даже не обращают внимания на то, что менеджер по социальным сетям снимает их, слишком увлеченные друг другом и радостью от возможности снова делиться музыкой.

⎯⎯⎯⎯⎯

hyunchan bot @hyunchanbot • 1ч PVRIS ANYONE ELSE И OLD WOUNDS?????? ОНИ ТЕПЕРЬ ПАРОЧКА AKJSKSJSKSJSJSJSHSJSJSKJSJSH ЭТО СВИДАНИЕЕЕ ↳ State of the Scene ✪ @StateoftheScene Рок-звезды Хван Хёнджин (Pluto’s Moons) и Бан Чан (Return of Orpheus) появились вместе на концерте PVRIS. В посте в инстаграме с подписью «почетные гости 🖤» пара уютно прижалась друг к другу, наблюдая за саундчеком группы. ana banana @ratherdrowns • 1ч вам ВСЕМ НАДО перестать спекулировать о жизни этих мужиков типа найдите себе работу омг ↳ shadow @sshhad0w • 1ч ок моя теория такая: хенчаны снова сошлись, потом чан сыграл с ateez и хёнджин приревновал, потом чан выложил кавер pvris чтобы усмирить зверя, и это сработало, так что теперь они ходят на публичные свидания

⎯⎯⎯⎯⎯

После концерта и с выходом их собственных синглов меньше чем через две недели, сдвиг, который уже был в движении, окончательно закрепляется: теперь Чан и Хёнджин ходят на свидания. И им плевать, кто об этом знает. Так вот почему в дождливый вторник Чан обнаруживает себя стоящим на пороге — у кого бы вы думали — Йеджи из ITZY. В руках у него небольшой букет желтых и розовых роз, которые, как заверил его гугл, символизируют прощение и дружбу. Хёнджина здесь нет. Их первая официальная встреча должна состояться только завтра — двойное свидание с ней и ее партнером, — но Чан слишком тревожен, слишком боится опозорить и Хёнджина, и самого себя. За все годы, что они вращались в одних и тех же кругах, ни разу не поговорив по-настоящему напрямую, чувства Чана к другой басистке охватывали, кажется, весь спектр человеческих эмоций. Он ее ненавидел, жалел, восхищался ею и даже любил. Она была всем тем, кем он никогда не смог бы стать. Йеджи была львицей, а Чан — жалкой гиеной, выжидающей, чтобы обглодать ее объедки. Пока однажды он не узнал в ее взгляде ту же отчаянную, запертую в клетке жажду, что жила и в нем самом. ~2018 Чан работает над песней, которой никогда не суждено выйти. Он сидит на полу, вокруг разбросаны листы с текстами. Остальная группа и команда наслаждаются фестивалем — что довольно легко, если у тебя нет проблем с веществами, которые способны уложить тебя умирать на полу туалета спустя два часа после первого глотка алкоголя в настолько паршивый день. День настолько плох, что Чану приходится с пугающей сосредоточенностью держаться за работу, лишь бы не найти утешение в мысли о том, чтобы просто исчезнуть навсегда. И потому он пытается написать собственное спасение: сделать себя слишком полезным, чтобы умереть, незаменимым для других — так, как он никогда не чувствовал себя незаменимым для самого себя. Напомнить себе, что для таких, как он, сдаваться — не вариант. Дверь с грохотом распахивается, и внутрь врывается комета из рыжих волос. — Мне нужна твоя ванная! — булькает женщина, прежде чем буквально протаранить люкс. Чан во многом человек эгоистичный и жестокий, но он — старший брат. Только этим Чан и может объяснить тот защитный инстинкт, который накрывает его, когда он видит капли крови на ковре и слышит плач за дверью. После часа ожидания и тихих уговоров рыжеволосая все-таки выходит — и тут же буквально падает ему в руки. Она вся в холодном поту, дрожит и шипит от боли, а по внутренней стороне бедра все еще тянется алая полоса. Когда она поднимает на него взгляд, он сначала узнает не черты лица, а выражение — как у волка, попавшего в медвежий капкан. И уже потом понимает, кто перед ним. И не имеет значения, что это Она — с большой буквы «О». Это фестиваль, и у ITZY, как у артиста-наполненителя категории C, конечно же, нет собственной гримерки. Чан относит ее к дивану и кидается к мини-холодильнику за синим Gatorade — он помнит, что это ее любимый. Все его болезненное, навязчивое внимание к деталям наконец-то оказывается полезным — самым неожиданным образом. Он не хочет спрашивать «ты в порядке?» — отчасти потому, что ответ очевиден, отчасти потому, что ни один из них не ожидает, что ему вообще есть дело. Но ему есть. Поэтому он спрашивает то, что сам всегда хотел бы услышать в такие моменты: — Тебе обнять? Он тут же чувствует отвращение к себе — слова выходят тихими, дрожащими, жалкими. Что за извращенец предлагает прикосновения женщине, которая проходит через– Йеджи кивает. Чан опускается на колени и держит ее, пока она рыдает, проводя неуверенными пальцами по ее влажным от пота волосам. Оранжевая краска остается на его руке, и в голову без приглашения лезут воспоминания о Хёнджине. Он отмахивается от них. — Можешь занять комнату, я попрошу менеджера принести твои вещи. Твоя группа… мне… мне позвонить кому-нибудь? — бормочет Чан ей в плечо. Он знает, что это не его место — задавать такие вопросы, даже если он догадывается, что именно происходит. Он слишком остро осознает, что вообще не должен об этом знать, и от этого искушение спросить становится только сильнее — «Твоя группа в курсе? Мне прикрыть тебя? Ты правда не хочешь, чтобы рядом был кто-то получше?». Йеджи делает глубокий, дрожащий вдох и отстраняется, ложась на спину, не сводя с него глаз. Подводка чуть потекла, глаза покраснели, а губы побледнели, просвечиваясь сквозь трещины в красной помаде. — Девочки знают. Пока еще рано, я… — она захлебывается всхлипом, сжимая руками живот. — Я не думала, что будет настолько плохо так быстро, когда выпила таблетку. Чан чувствует, как у него расширяются глаза, и потому закрывает их, кивая, все так же гладя ее по волосам, ощущая, как сердце ломается за нее. Бормоча «прости», которое звучит совершенно недостаточно, он успевает подумать, есть ли у нее прокладка, или стоит порыться в дорожной сумке их гастрольной гитаристки на столешнице. Он не может представить, что могло подтолкнуть ее к такому решению, но он знает, каково это — отказаться от чего-то, что все вокруг считают лучшим, что только могло с тобой случиться. — Я… я не смогла. Я не готова, я даже не знаю, хочу ли вообще когда-нибудь… — болезненный вдох обрывает ее, тело корчится на диване. — Черт! Мне выходить на сцену минут через двадцать! — она смеется, всхлипывая. — Нет, не нужно. Я все улажу, — Чан подается вперед, собираясь встать. — Только попробуй отменить мой сет, — рычит Йеджи, вонзая ногти в следы от уколов на его левой руке. Очевидно, что она выйдет из этой комнаты — хромая и истекая кровью, если понадобится, — лишь бы сыграть свою музыку. Она уйдет от чего угодно ради этого. В этом они похожи. — Я не отменю. Я попрошу поменять тебе слот на более поздний сегодня, — его голос становится жестким, отвечая на ее агрессию. Для него это тоже серьезно. Она приподнимает брови, будто спрашивая, как он вообще собирается это провернуть. Чан делает глубокий вдох. Сейчас не время бодаться. — Поверь мне, мой менеджер это устроит. Чан бросается к телефону на стойке, аккуратно кладет рядом с ней маленький фиолетовый чехол и выходит наружу, чтобы позвонить Сынмину — на всякий случай. Когда он возвращается, она листает его тетрадь с текстами, и взгляд у нее уже куда яснее. В ней снова появляется то спокойствие, которое его всегда в ней раздражало, но теперь он вдруг понимает: она вовсе не та Мадонна, какой он ее себе выдумал. Чан не знает, что с этим делать — разве что рухнуть к ее ногам и умолять о прощении. — Твоя группа будет здесь через десять минут. Ты играешь на сцене Sunset в семь вечера. Мы дадим тебе немного времени, прежде чем роуди придут за нашим оборудованием. Чан уже готов схватить все, что сможет унести, и рвануть в новую гримерку, которую Сынмин буквально выбил у организаторов, когда слышит, как Йеджи задыхается на полуслове благодарности и снова сворачивается клубком. Он остается с ней, держит ее за руку во время накатывающих волн боли. Ей первой он говорит, что думает о том, что, возможно, ему нужно уйти из группы. ~ С тех пор они об этом не говорили, храня тайны друг друга. Йеджи встречает Чана как старого друга, и он подыгрывает, позволяя разговору течь с той естественной легкостью, о существовании которой он раньше даже не подозревал. Ему вспоминается строчка, прочитанная где-то, о том, что другая женщина всегда служит зеркалом. В тот вечер он все же извиняется перед ней, сидя на ее диване, а не распластанный на полу. Она отмахивается, туманно упоминает о договоренности между ней и Хёнджином и об исключениях, которые они делали друг для друга. Они не зацикливаются на этом, тем более когда она показывает ему изумрудное обручальное кольцо, и он искренне ахает от радости. Тогда он делится с ней новым секретом: тем, что всегда мечтал жениться. Когда Чан выходит из ее уютного дома, на часах уже два ночи, и он чувствует себя легким, как перышко. — В неделю, предшествующую выходу новых релизов, время сливается в сплошной туман. Сынмину каким-то образом удалось уговорить лейблы обеих групп поделить расходы и устроить совместную релиз-вечеринку в одном очень пафосном местном театре, что отлично вписывается в уговор пары слушать песни только в момент выхода. Но это также означает бесконечные репетиции и вынужденное избегание друг друга, чтобы не нахвататься спойлеров. Поскольку Чан и Хёнджин — единственные, кому нельзя присутствовать на репетициях друг друга, остальные участники обеих групп лишь сильнее сближаются: ходят на чужие прогоны, проводят вместе перерывы. Оказывается, Чонин — куда больший фанат Return of Orpheus, чем кто-либо мог представить: он подпевает каждому «глубокому» треку из их короткого сетлиста и каждый раз чуть не плачет, когда слышит «Fourth of July», утыкаясь лицом в шею того участника, кто в этот момент рядом (чаще всего Феликса). Сынмин, разумеется, не пропускает ни секунды репетиций Pluto’s Moons, но и остальные из группы Чана тоже. Несмотря на холод снаружи, атмосфера, которую они создают вместе, напоминает летний лагерь. Словно снова Warped Tour: теснота, близость, и уже строятся планы махнуть всем вместе куда-нибудь в тепло, как только они закончат работу над альбомами. И вот в вечер вечеринки все собираются у Феликса, готовятся вместе: роются в шкафах, одалживают друг у друга одежду, толкаются и щекочут друг друга, толпясь у зеркала в прихожей, чтобы подправить подводку, прежде чем за ними приедут машины с водителями. — Там есть нечто вроде красной дорожки: их фотографируют по отдельности, а потом снова собирают для групповых снимков каждой группы. Некоторые фотографы откровенно удивляются, когда те предлагают сделать общие фото обеих групп. Похоже, новости о конце «вражды» дошли еще не до всех. Чану приятно думать, что совсем скоро с этим будет покончено. Внутри они расходятся по своим «лагерям» и начинают общаться, зная, что Return of Orpheus выйдут на сцену уже через час. Большая часть этого времени уходит на личные приветствия каждому гостю и на то, чтобы перехватить пару закусок у проходящих официантов. С другого конца зала Хёнджин смотрит на него сверкающими глазами; когда они проходят мимо друг друга, не говоря ни слова, прикосновение обжигает электричеством. Это мандраж — такой, какого Чан не чувствовал со времен своих первых трезвых концертов. Смотреть на толпу друзей и людей из индустрии, половина из которых его ненавидит, всех разодетых в пух и прах, и знать, что они станут свидетелями чего-то настолько интимного… И все же даже это не сравнимо с осознанием того, что Хёнджин здесь, рядом с ним. Сначала Чан хотел отказаться от предложения Феликса сыграть бас в этой песне, но теперь ему кажется, что поддержка ему понадобится любая. За десять минут до выхода на сцену Чан выходит покурить, и не успевает он зажечь сигарету, как рядом появляется Хёнджин. Они оба немного дрожат — пальто остались внутри, — а значит, есть еще один повод прижаться ближе и делить дым на двоих. Потерев друг о друга холодные носы, Хёнджин говорит ему, что знает — эта песня ему понравится. Они уже собираются вернуться внутрь, когда высокий мужчина прижимает Чана к стене. — Только не вздумай звать меня на свидание там, ладно? Теперь моя очередь, — говорит Хёнджин и целует его так, что перехватывает дыхание. Когда тот возвращается в зал, у басиста все еще летают синие птички перед глазами, и он, спохватившись, мчится следом — прямиком к сцене. Чан и забыл, насколько ослепляющими могут быть софиты в этих старых театрах: точки плывут перед глазами, пока он, настраивая микрофон и бас, ищет Хёнджина в зале. Тот стоит справа, на балконе, наклонившись вперед и подперев подбородок рукой. Когда их взгляды встречаются, мужчина сверху кокетливо шевелит пальцами в немом «привет», а его участники группы и менеджер вокруг синхронно показывают ему агрессивный палец вниз. Вся группа на сцене смеется. К микрофону выходит Джисон: — Привет всем, мы Return of Orpheus, и, как ни странно, если вы вдруг не знали, это наш камбэк-сингл, — зал усмехается. — Мы немного пропали, но вернулись и стали только сильнее, благодаря поддержке всех, кто сегодня здесь, и еще множества людей за пределами этого зала. Прежде чем начать, мы хотим поблагодарить нашего прекрасного, всесильного менеджера — Ким Сынмина! Аплодисменты сначала звучат вежливо и восторженно, но быстро переходят в неистовые — слишком много друзей в зале и слишком много подзадоривания со сцены. — Мы также хотим поблагодарить наш лейбл, всех, кто участвовал в организации этого вечера, инженеров и персонал, которые поверили в нас и в этот релиз… И особенно наших друзей из Pluto’s Moons, которых мы, как обычно, продадим лучше. Реакция на последнюю фразу получается шумной и противоречивой, но ее мгновенно заглушают ударные и бас первой песни, врывающиеся резко, под их же смех. Их короткий сет из пяти песен пролетает как один миг. Все треки — синглы, которые они могли бы сыграть с закрытыми глазами, как бы сильно они ни продолжали их любить. Вскоре музыканты на сцене начинают расходиться по местам: Чан выходит в центр, а Феликс ждет в кулисах, уже с блестящим басом на бедре. Взяв микрофон, фронтмен Return of Orpheus смотрит на море ожидающих лиц и камер. — Ну что, готовы услышать новую песню?! Рев зала дает ему время сделать глоток воды и поймать взгляд Хёнджина, все так же улыбающегося сверху с балкона — снисходительного, как бог, глядящий на греческого героя. — На записи эту песню поет Джисон, как и большую часть нашего материала… Но дело в том, что свою партию я писал для одного особенного человека, который сегодня здесь, так что он позволил мне взять вокал на себя… Толпа взрывается бешеным шепотом и догадками, Хёнджин смеется и орет громче всех. — А бас сегодня возьмет на себя мой брат Феликс из Pluto’s Moons, чтобы у меня были свободны руки, так что давайте поаплодируем ему! В зале поднимается еще больше телефонов, когда Феликс выходит на сцену. — Эта песня очень важна для нас и для наших самых близких друзей. Она закрывает одну эпоху и открывает новую. Это последний раз, когда мы возвращаемся к прошлому — и благодаря ему, и всем, кто был до этого, мы можем идти дальше, не оглядываясь назад… — Чан поднимает взгляд; Хёнджин уже с влажными глазами, вечный романтик с сердцем нараспашку. Не разрывая зрительного контакта, фронтмен стучит ладонью по груди и продолжает: — Но каждая песня все равно будет о тебе. Навсегда… Она называется «Fourth of July». Он отступает назад и начинает хлопать в том же ритме, который Чанбин отбивает палочками по барабанам; музыканты на сцене и зал подхватывают следом. Это было четвертое июля, Мы с тобой — да, мы с тобой — были огнем, огнем, фейерверком, Что взорвался слишком рано. И в июньской серости я по тебе скучаю тоже. Чан боится поднять взгляд — вдруг после этого он уже не сможет думать ни о чем другом. Я клялся, что не буду скучать, но кто вообще знает наперед. Пусть мосты, что я сжег дотла, Осветят мне дорогу домой. Чувствуя, как от улыбки глаза сами щурятся, он смотрит, как его любовь прижимает ладонь к груди и кивает. Я буду честным — настолько, насколько ты позволишь мне. Мне не хватает тебя по утрам, твоего тихого присутствия. Если ты правда меня понимаешь — Ты мое любимое «что если». Ты — мое лучшее «я никогда не узнаю». Чана завораживает — ровно так, как он и знал, — каждая микрореакция Хёнджина. Слезы, которые все текут и текут, но ни на секунду не гасят улыбку на его лице; то, как тело покачивается в такт музыке, в то время как пальцы до боли сжимают край балкона. Когда они доходят до бриджа, зрительный контакт между ними становится таким плотным, таким насыщенным эхом прошлого, что Чан уже не может сдержать собственные слезы, когда поет: Хотел бы я знать, как сильно ты меня любил, Хотел бы я хоть немного захотеть это понять. Прости, что каждая песня — о тебе. Пытка пустых разговоров с тем, кого когда-то любил. Наверху Хёнджин тянет раскрытую ладонь, будто хочет обхватить его лицо, и Чан готов поклясться, что чувствует это — влажным покалыванием на щеках, — когда песня подходит к концу. Общие объятия на сцене после — как будто его физически удерживают в вертикальном положении; его почти выносят за кулисы, настолько накрытым адреналином он оказывается. В себя он приходит только тогда, когда Хёнджин влетает в него поцелуем, сбивая с ног. Сцена как из кино: его низко окунают в объятиях мужчины его мечты — сильного, надежного, улыбающегося прямо в его губы. Их пирсинги звенят друг о друга при движении — звук куда громче и драгоценнее влажного рева толпы. Дом. Чан бы отдал все, чтобы эти несколько минут растянулись на десятилетия, может, даже на века, но довольно скоро их разнимают — менеджер и остальные из Pluto’s Moons, наперебой поздравляющие его. И только теперь, когда взгляд уже не прикован к Хёнджину намертво, Чан с улыбкой вспоминает, как они подпевали каждому слову там, на балконе. — Ты знаешь, что ты невыносимый показушник? — Хёнджин утыкается ему в щеку, когда фронтмен снова оказывается в его объятиях. — Я даже не делал предложение! — смеется Чан с самым невинным видом. Они так и остаются — прижатые друг к другу сбоку сцены, почти не разговаривая, просто медленно покачиваясь и время от времени взрываясь смехом. — А ну разойдитесь, голубки! — Минхо в мгновение ока вклинивается между ними, хлопая обоих по голове барабанными палочками на ходу. Хёнджин и Чан разыгрывают целый спектакль расставания — тянущиеся друг к другу руки, пока старший отходит прочь, а гитарист присоединяется к кучке своей группы. Поднимаясь на балкон вместе с Сынмином, Чан слышит их ритуал перед началом шоу, все такой же, как и много лет назад: — Харон! Никс! Гидра! Кербер! Стикс! Господи, ну и задроты… Басист закидывает руку на плечо менеджеру, делясь с ним идиотски радостным смехом. Наверху Чанбина и Джисона уже ждут несколько подносов с канапе и своей собственной газировкой — они наблюдают, как техники готовят сцену, словно две старушки, сплетничающие у подъезда. И тут гаснет свет. У Чана подкашиваются колени, и ему приходится опереться на перила. Когда прожектор выхватывает Феликса, стоящего слева от сцены, он рычит в микрофон: — Я веееернулся! На что Джисон и Сынмин отвечают синхронными, нарочито преувеличенными стонами. Их звуки лишь частично тонут в реве зала — многие в толпе смеются в неверии, а кое-кто и вовсе одобрительно подвывает. — Привет всем! Вам понравились наши разогревающие артисты? Мы иногда любим давать шанс маленьким локальным группам… По залу прокатывается смех, пока Чонин продолжает. Гитарист произносит короткую благодарственную речь — партнерам, гостям, всем присутствующим — и быстро, без лишних слов, прыгает в бодрый сет группы. Чан и его друзья ловят кайф от каждой песни, но взгляд басиста все равно снова и снова возвращается к Хёнджину, который носится по сцене, как ураган, каждый раз разворачиваясь корпусом обратно к нему. К финальной песне его любовь весь в поту, вытирает лицо, пока Чонин снова берет микрофон: — …Как вы, наверное, уже заметили, сегодня в воздухе витает что-то особенное, так что в нашем новом сингле у нас будет еще один вокалист. Встречайте — Хван Хёнджин! Включается синтезатор, и у Чана по рукам бегут мурашки. — Привет всем! Как сказал Инни, в зале сегодня особая атмосфера, так что я скажу прямо: последняя песня, которую сыграли Orpheus, была для меня. Половина зала взрывается истерикой, вторая — смеется. — …Кстати, я абсолютно серьезен, — Хёнджин улыбается, и Чан с балкона присвистывает «волчьим» свистом, к нему тут же присоединяется хор одобрительных выкриков от его группы. В воздух взмывает множество камер, гул зала жужжит, как миллион ос. Мужчина на сцене продолжает, глядя прямо на Чана: — Нам еще многое предстоит сказать, многое — о том, что было «до» и «во время», о том, что до конца так и не зажило… Но чем чаще я беру ручку и бумагу, чем чаще пальцы ложатся на струны, тем меньше прошлое значит для нашего настоящего. Зал взрывается аплодисментами, музыканты вокруг Хёнджина в восторге трясут Чана из стороны в сторону. Он едва это замечает — все его внимание приковано к этой улыбке и этим глазам. Минхо начинает играть. — Кристофер Бан, это я приглашаю тебя на свидание! Эта песня называется «Summertime»! У Чана уже болит голова от того, как яростно он кивает. Ему кажется, что он кричит «ДА!», когда Хёнджин начинает играть, но он не уверен — это он сам или друзья говорят за него, вибрируя от восторга. Феликс не может перестать улыбаться. Впрочем, никто из них не может. По звучанию песня так сильно напоминает The Cure, что Чану хочется спрыгнуть вниз и утянуть Хёнджина в бесконечный поцелуй. Идеальная песня о любви. И вот мужчина на сцене начинает петь, все так же глядя вверх, словно загадывая желание, глядя на звезду: Когда погаснет свет, возьмешь ли ты меня с собой И унесешь все эти сломанные кости Сквозь десять лет По переполненным залам и шоссе, что я зову домом? Это то, чего я не мог знать до сих пор, Пока ты не поднял меня с земли. Чан наклоняется через перила настолько далеко, насколько это вообще безопасно, не заботясь о том, как тело само, бессознательно движется в такт музыке. Он полностью сосредоточен на том, чтобы навсегда запомнить этот момент и эти строки. И если ты останешься — я готов ждать хоть всю ночь, Или до тех пор, пока сердце не разорвется. Сколько еще, пока мы Найдем дорогу в темноте и выберемся невредимыми? Ты можешь сбежать со мной в любой момент, когда захочешь. Хёнджин указывает вверх, прямо на него, и Чан чувствует, что должен бы упасть на колени и сделать предложение вот прямо сейчас. Им следует немедленно убежать отсюда. Кристофер Бан всегда видел себя разрушительной силой в чужих жизнях: зверем со слишком острыми когтями, чтобы бережно удержать что-то чистое; существом нелюбимым и не способным любить. С годами он боролся с этим убеждением с помощью многих людей — и нередко вполне успешно. Но утрата любви всей его жизни оставалась пятном в его истории, эхом-контраргументом против самой идеи, что он способен по-настоящему отдавать и принимать любовь. И все же — вот оно, доказательство обратного. Вот Хёнджин, который не просто хочет Чана, но и чувствует себя с ним в безопасности, чувствует себя любимым, бережно принятым. Каждый куплет этой песни будто сшивает воедино уродливо искалеченные части Чана. Повторяющееся «Не уходи, не уходи» после соло Хёнджина — напоминание о том, какой путь они прошли. — Часы спустя, когда рассвет тянется к ним сквозь окно, а голова Чана покоится на груди Хёнджина, он делится своей правдой как тайной: — Я хочу, чтобы ты вышел за меня замуж. Сонное «Ты выйдешь» в ответ делает каждый неверный шаг, приведший их сюда, стоящим того.

⎯⎯⎯⎯⎯

ana banana @ratherdrowns • 1ч ВОТ ПОЭТОМУ НАС НИКТО ВСЕРЬЕЗ НЕ ВОСПРИНИМАЕТ. ВЫ, БЛИН, ОБСУЖДАЕТЕ ШИПЫ В ДЕНЬ РЕЛИЗА НОВОЙ ПЕСНИ. ВЫ СТРАННЫЕ. НАДЕЮСЬ, ВАМ АКК ЗАБАНЯТ ↳ PM Updates ✪ @plutosupdates • 1ч Хёнджин только что посвятил новый сингл басисту Return of Orpheus: «Кристофер Бан, это я приглашаю тебя на свидание!». shadow @sshhad0w • 1ч я, когда фандом выкатил заявление: поверю, только когда увижу я, когда увидела: не верю ↳ State of the Scene ✪ @StateoftheScene • 1ч Рок-звезды Хван Хёнджин (Pluto’s Moons) и Бан Чан (Return of Orpheus) были замечены за поцелуями на релиз-пати нового трека PM после публичного предложения.