Синдром Скарлетт

Нужда

Разгромленный склад порта лежал в руинах. Обломки бетона, искореженный металл и обгоревшие доски усеяли всё — и сушу, и маслянистую, черную гладь воды. Стальные балки, торчащие из-под пола, выгибались в немые, болезненные крики застывшей арматуры. Среди этого хаоса, на небольшом островке относительно целого бетона, лежало тело — туго замотанное в поблёкшие, пропитанные чем-то тёмным бинты. Над ним, отбрасывая длинную тень, стояла Ния. Она курила, короткими, резкими затяжками, будто пыталась выжечь из лёгких остатки смрада. — Да-а-а, ну и устроила же ты тут перформанс, — раздался голос сзади. Она лишь слегка качнула головой, кончиком языка провела по сухим, потрескавшимся губам, оставляя на них слабый блеск. Скарлетт подошёл ближе, встал рядом, его ботинок чуть сдвинул осколок кирпича:  — Ах… — усталый, протяжный выдох. Он запрокинул голову, глядя на затянутое дымом и паром небо. — Нам точно влетит по приезду в Москву. Ния снова слабо взмахнула головой, больше похоже на кивок. Дым от её сигареты струился в неподвижном воздухе. В тишине, нарушаемой лишь далёким потрескиванием, в голове Скарлетта прозвучали слова того подонка — слова о кончине его сестёр. Он молча положил руку Ние на плечо, потом легонько приобнял. Она не сопротивлялась, её тело обмякло, безвольно повиснув в его объятиях, будто мешок, из которого внезапно высыпали весь песок. Он опустил голову, упёршись лбом в её белые, испачканные дымом и пылью волосы:  — Ты чего такая тихая? Обычно тебя не заткнуть, а тут… Она подняла на него взгляд. В её красных глазах не было ни торжества, ни усталости от боя — лишь чистая, безоговорочная мука: — Я… — голос её сорвался на хрип. — Я какать хочу. — …Эм, — Скарлетт резко отвернулся, плечи его затряслись от сдерживаемого смеха. — Не смейся! — Она шлёпнула ладонью по его груди, но без сил. — Это ты утром пол-литра молока навалил в мой кофе! — Ну да-а-а, — выдавил он, борясь с приступом. — А теперь ты, значит, навалишь большу-у-ую… Второй шлёпок прозвучал уже ощутимее: — Скарлетт! — Она убрала руку и обеими ладонями прижалась к животу, слегка сгорбившись. — Бля-я-я, давай в номер, реально приперло. Там хоть туалет есть. — Нельзя, — его голос внезапно стал твёрдым и деловым. Ния переминалась с ноги на ногу, лицо исказила гримаса: — Почему-у-у?! — Потому что нужно заглянуть в его мировоззрение. Ты же отлично это знаешь.  — Ну так хули стоишь и зенки пялишь?! — её голос звенел от нетерпения и физического страдания. — Полезай туда! — А, да… прости. — Он резко опустился на одно колено перед трупом. Его руки, без колебаний, впились в окровавленную ткань робы. Одним точным, сильным движением он разорвал кожу и мышцы, раздвинул рёбра, обнажив грудную клетку. Среди тёмной массы легких и мышечной ткани тускло поблёскивало что-то — ярко-красный, идеальной формы кристалл. — Знаешь, — он резко обернулся к ней, — я всё понять не могу, как этот… — Я тя ща прикончу, — выдавила она сквозь зубы, ей было больно говорить длинные слова. — А! Да, прости. — Он снова повернулся к кристаллу. Его рука медленно приблизилась к кристаллу, пальцы уже чувствовали исходящий от камня холодок. — Хотя, я всё-таки спро… — БЛЯТЬ, СКАРЛЕТТ, Я ТЕБЯ РЕАЛЬНО ЗАХУЯРЮ ЩАС! — её крик, полный отчаяния и боли, перекрыл все звуки порта. — Всё-всё-всё, понял, — он развёл руками в умиротворяющем жесте. Резко отвернувшись от сестры, чтобы скрыть новую волну смеха, сотрясавшего его грудь, он снова протянул руку к кристаллу. Он не спешил, его лицо искривляли десятки сменяющихся гримас — попытка сдержать хохот, уважение к ситуации, жалость к Ние. — Скарлетт… — её голос прозвучал сзади тихо, медленно, с ледяной, убийственной чёткостью. — Кхм… — он прочистил горло, выпрямился. — Я захожу. И его пальцы, наконец, сомкнулись вокруг холодного кристалла. В тот же миг реальность вздрогнула, замерла и пошла трещинами. Свет склада, стоны металла, страдальческое лицо сестры — всё это поплыло, растворилось, уступая место набегающей волне иного мира, иной памяти. Он зашёл внутрь.

Мировоззрение — буферная зона

Багровый закат, прекрасный и пугающий одновременно. Деревья, посыпанные осенней затхлостью, теряли желтые и красные листья, которые медленно сползали с ветвей, будто усталые птицы. Посреди этой кричащей красоты стоял Скарлетт. Он стоял на самом краю идеально круглого озера, будто начерченного по линейке. Но озеро было не водой. Вместо отражения кровавого неба в нем плавало месиво — густой гной вперемешку с черной, пульсирующей плесенью и клочьями грязных бинтов. Скарлетт смотрел на эту жижу с вселенской, накопленной за годы усталостью: — …Твою мать. — Он медленно, с невероятным усилием повертел головой, разминая шею. — Господи. Ну почему у вас всех такие… эстетически отталкивающие порталы? Неужели нельзя сделать что-то нейтральное? Серое? Или вот — хоть синее? Он вздохнул, поставив ногу на самый край берега. Поверхность месива чуть колыхнулась, выпустив пузырь зловонного газа.   «Давай-давай, соберись. Ты уже прыгал в кислотные лужи, в лужи с… биологическими отходами неизвестного происхождения, в ту самую жижу с ногтями. Это просто ещё одна вонючая лужа. Без вкуса. Без последствий.» Он на секунду замер, вспомнив: «Хотя нет. У той, с ногтями… был вкус. Металлический. И хруст.» Этого воспоминания хватило. Скарлетт зажал нос одной рукой, другой инстинктивно прикрыл рот, зажмурился — и шагнул вперёд, в пустоту над поверхностью. Не прыжок. Не нырок. Просто шаг с края в никуда. Исчезла красота заката. Исчезло небо. Остался только густой, давящий мрак, обволакивающий со всех сторон. Он не плыл — его медленно, но неумолимо затягивало вглубь. Давление нарастало на барабанные перепонки, на грудную клетку. В ушах зашумело — не вода, а что-то густое, вязкое. И запах… запах проржавевших банок с тушёнкой, оставленных на свалке на три лета. Запах гниющего зуба. Запах старой, никогда не стиравшейся больничной простыни. Он перестал дышать. Мысли стали вязкими, тягучими. «Главное — не открывать рот. Никогда. Ни за что. Даже если кажется, что щекотно в горле. Это не щекотно. Это что-то пытается забраться внутрь.» Темнота начала редеть. Снизу, вернее, со всех сторон одновременно, стало проступать тусклое, желтоватое свечение.  И тут — рывок. Резкий, неожиданный толчок в полной темноте. Его понесло в сторону, вернее, в искажённое направление, где падение ощущалось как вращение в густом сиропе. Его колотило и швыряло с огромной силой. Темнота вокруг постепенно пропитывалась гнилыми оттенками: цветом заплесневелой штукатурки, желтизной старой бумаги. Щёлк. Включился свет. Резкий, безжалостный. Он всё ещё летел сквозь пустоту, но теперь освещённую. Пустоту, которая стала заполняться. «Опять эти дешёвые поделки. Давайте же, покажите свою жалкую биографию.» Свет выхватил из мрака сцену. Манекены. Неподвижные, застывшие в нелепых позах, покрытые слоем плесени. Они стояли на подобии театральной сцены. Над всем этим, из чёрного громкоговорителя, послышался голос. Детский, но искажённый хрипом старых динамиков. — Мам-мам!   Тишина. Манекены не двигались. Никто не открывал рот.   — Мамочка, почему ты молчишь?  — А?! — новый голос из того же динамика, женский, густой.  — Ты опять за своё… мы же догова…   — Заткнись! Мы договаривались? Да как же… Скарлетт зажмурился: — Понял. Бухающая стерва. Следующий кадр. Он открыл глаза. Декорации сменились. Манекены стояли иначе. Маленький манекен лежал на койке. Из-под нарисованной двери лился жёлтый свет. — Хнык-хнык… — шипел динамик. — Почему меня никто не…   — Дальше! — Скарлетт снова закрыл глаза. Новая сцена. Новые манекены — один пухлый, второй маленький. Пухлый держал за руку маленького.   — Я заберу тебя, — раздался скрипучий, старческий голос из громкоговорителя.   — Спасибо, бабуль, — пищал детский. «Имя. Дай мне имя, старуха,» — мысленно требовал Скарлетт. В ответ из динамика донёсся лишь отвратительный, булькающий храп.   — Бабуль, а мы куда?   — Мы поедем ко мне… в Мага… «Понятно,» — мысленно выдохнул Скарлетт, закрывая глаза. Открыв глаза снова, он увидел интерьер школы. Два манекена: длинный, обмотанный бинтами, и маленький. Они стояли, касаясь руками. «Опять этот подонок в детстве,» — с раздражением подумал он. Скарлетт уже собрался в очередной раз закрыть глаза. Как тут... — Дядя Дилер! — голос из динамика был другим. Тонким, чистым. Он принадлежал девочке. Скарлетт мгновенно открыл глаза шире: «Опа... это может быть полезно.» — Да, малыш? — ответил хриплый мужской голос из того же громкоговорителя. Манекены оставались недвижны.   «Разведи его на своё имя. Скажи, как тебя зовут.» — А вы всегда будете забирать меня из школы?   — Конечно.   «Имя.»   — И всегда будете провожать до детдома?   — Конечно.   «Имя!»   — И всегда будете покупать шоколадки по дороге?   — Конечно.   «ИМЯ!!!» — С-спасибо! — ангельский голосок пробился сквозь шум.   — Не за что.   «Сейчас.»   — Моя дорогая…   «Произнеси её имя…»   — …Лера. ... ... Тишина. Скарлетт медленно выдохнул. Потом усмехнулся: — Ха… Ха-ха… Ха-ха-ха-ха! ХА-ХА-ХА-ХА! Его понесло вперёд сквозь рассыпающийся театр неподвижных манекенов. «Спасибо, девчушка. В знак благодарности. Куплю тебе шоколадку после выхода из этой клоаки.» Падение оборвалось. Он мягко оказался на бетоне. Ни боли, ни переломов. «Сначала думал, придётся давить на детские травмы,» — усмехнулся он, поднимаясь. — «Теперь же, придется апеллировать к "отцовским" чувствам.» — Он встал лицом к лицу с простой коричневой дверью. — «А родительские чувства…» — его рука потянулась к ручке, — «…самое податливое, что есть в этом мире.»