Вкус твоей правды

      Вечер в КТЦ обычно приносил тишину, но для Олеси этот вечер стал началом долгой и унизительной вахты. Дежурный, пожилой прапорщик с усталым взглядом человека, видевшего тысячи таких «наказанных», позвякивая ключами, вёл её по бесконечным кафельным коридорам вниз, в святая святых — оружейный блок. — Ну что, сержант Уманова, — проскрипел он, открывая тяжёлую бронированную дверь. — Слыхал я о твоих подвигах. Сильна, ничего не скажешь. Только вот железо, оно слов не понимает, оно ласку любит и порядок. Он щёлкнул выключателем, и под потолком с гулом зажглись длинные лампы дневного света, выхватывая из темноты бесконечные стеллажи. Запах оружейного масла, металла и ветоши мгновенно заполнил легкие. — Значит так, — прапорщик прошел вглубь, указывая на длинный верстак, заваленный деталями. — После выхода «Смерча» работы накопилось — край непочатый. Вот здесь, — он ткнул пальцем в гору разобранных АК-74 и «Вал», — полная чистка и смазка. Чтобы ни пылинки, ни нагара. Каждый затвор, каждый патронник должен блестеть, как у кота... ну, сама знаешь что. Олеся молча смотрела на этот железный хаос. Работы было минимум на двенадцать часов непрерывного труда. — Далее, — продолжал дежурный, переходя к следующему стеллажу. — Инвентаризация боезапаса в ящиках №4 и №5. Сверить номера, пересчитать магазины, разложить по калибрам. И не дай бог в ведомости хоть одна цифра не сойдётся — Багира заставит переписывать всё заново, а она дама строгая. Он подвёл её к углу, где стояли пустые вёдра и лежали рулоны чистой ветоши. — Инструмент здесь, масло в канистрах под верстаком. До утра как раз управишься, если не будешь ворон считать. В шесть приду принимать работу. Вопросы есть? — Вопросов нет, — глухо ответила Олеся, сбрасывая куртку на стул. Она уже понимала, что эта ночь превратится в бесконечный марафон из мазута и металла. — Ну, бог в помощь, — прапорщик хмыкнул, выходя за дверь. — Чайник в углу, если приспичит. Только за верстаком не пить — не ровен час, зальёшь чертежи или опись.       Замок щёлкнул, и Олеся осталась в абсолютной тишине, нарушаемой только гудением ламп. Она подошла к верстаку, взяла в руки первую деталь — затворную раму, и почувствовала на пальцах холод металла. «Последствие каждого поступка, да, Рита?» — зло подумала она, с силой проводя тряпкой по чёрному покрытию. Её руки начали двигаться автоматически. Разборка, чистка, смазка. Она вкладывала в эти монотонные движения всю свою досаду на Бизона, на себя, на дурацкую ситуацию на татами. Перед глазами всё равно стояло бледное лицо Бори и его тихий хрип. Она понимала, что этот наряд — не просто уборка, это способ заставить её «остыть». Но металл был холодным, а внутри у Олеси всё еще полыхало. Часы на стене размеренно отсчитывали минуты. Один автомат, второй, третий... К полуночи её руки уже по локоть были в тёмном масле, а спина начала неприятно поднывать, но Олеся даже не думала о перерыве. Она работала с ожесточением, словно надеялась, что вместе с нагаром от пороха она сотрёт из памяти и тот проклятый поцелуй в комнате отдыха.       Часы в оружейке показывали начало четвертого утра. Монотонный лязг металла и едкий запах масла убаюкали Олесю вопреки её воле. Организм, измотанный вчерашней полосой препятствий, спаррингом и эмоциональной встряской, просто «выключился». Она привалилась плечом к стеллажу, положив голову на сложенные на верстаке руки. Рядом лежал наполовину собранный «Вал», а её пальцы, испачканные в мазуте, всё ещё сжимали промасленную ветошь. Тяжёлая дверь открылась почти бесшумно — в КТЦ так умели ходить немногие. Батя замер в проёме, оглядывая фронт работ, а затем его взгляд остановился на спящем сержанте. Он не стал кашлять или стучать. Булатов подошёл вплотную и просто положил тяжёлую ладонь на верстак рядом с её головой. Олеся вскинулась мгновенно, едва не смахнув детали на пол. Зрачки расширены, дыхание сбито — боевой рефлекс сработал раньше, чем она осознала, кто перед ней. — Проснулась? — голос Булатова был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Виновата, товарищ контр-адмирал, — она вскочила, вытягиваясь. Сердце колотилось о рёбра. Сон на посту — это позор, за который в любой части карали беспощадно. — Виновата… — Батя медленно прошёлся вдоль стеллажа, проводя пальцем по чистой стали автоматов. — Объяснительную напишешь дежурному. Ещё два наряда сверху за сон на объекте. Багира узнает — лично заставит тебя эти полы зубной щеткой драить. Олеся сжала зубы так, что челюсть свело. «Ещё два. Прекрасно. Скоро я здесь пропишусь». — Но я пришёл не за этим, — Булатов остановился прямо перед ней, глядя своими пронзительными глазами, кажется, в самую душу. — Я знал твоего отца, Олеся. Мы пересекались на заданиях ещё до того, как был создан «Тайфун». Михаил Уманов был офицером с большой буквы. Он умел держать себя в руках там, где другие ломались. Он знал, что такое дисциплина и честь мундира. Олеся почувствовала, как внутри всё начинает закипать. Опять. Опять это имя, которое должно служить ей укором. — И что бы он сказал сейчас? — продолжал Батя, понизив голос. — Посмотрел бы на свою дочь, которая калечит командира в спортзале из-за личных обид? Которая спит в оружейке? Ты позоришь его память, Уманова. Ты носишь его фамилию, но ведёшь себя как капризный подросток, а не как боец спецподразделения. — Разрешите обратиться? — перебила она, и в её голосе было столько яда, что Батя невольно прищурился. — Говори. — Вы все… вы все одинаковые в этих своих погонах, — она шагнула вперед, не побоявшись его авторитета. — В прошлой части мне тоже твердили про «честь мундира», когда подполковник лез ко мне в кровать. Здесь мне твердят про «память отца», когда командир группы ведёт себя как подонок из прошлого. Вы используете эти высокие слова, чтобы просто сломать нас, подмять под систему. Память моего отца принадлежит мне, а не вашим уставам! И позорю я её или нет — решать не вам. Батя смотрел на неё долго и молча. В его взгляде не было гнева — скорее, тяжёлая, свинцовая усталость. — Свободна, сержант, — наконец произнёс он. — Иди пиши объяснительную. А насчёт «одинаковых»… время покажет. Только помни: когда в бою тебе понадобится плечо, это будет плечо того самого «подонка» или «системы». И тогда твоя злость тебе ничем не поможет. Когда Булатов вышел, Олеся в бешенстве швырнула тряпку в угол. Слёзы душили, но она не дала им выйти. В ней ревела всё та же ярость, что и три года назад, что и полгода назад в другой части. Те же нравоучения, те же попытки «довести до греха», прикрываясь офицерской честью. «Два наряда сверху… Ну и чёрт с вами», — подумала она, снова хватаясь за холодный металл винтовки. — «Я вам не кукла. Я Уманова. И если вы хотите войны — вы её получите».       Утро в комнате отдыха КТЦ было серым и неуютным. Олеся сидела за столом, обложенная листами бумаги. Её пальцы, которые всё ещё пахли оружейным маслом, немели от бесконечного письма. Глаза слипались, а в голове набатом стучали слова Бати о «позоре». Каждое слово новой объяснительной давалось с трудом, буквы выходили рваными, как и её настроение. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Кот. Он выглядел вызывающе бодрым: свежевыбритый, в чистой форме, с двумя бумажными пакетами из буфета, от которых исходил божественный аромат горячих сосисок в тесте и кофе. — Доброе утро, страна! — провозгласил он, не замечая грозовых туч над столом. — Ума, я слышал, ты тут ночной дозор несла? Решил подкормить нашу снайпершу, а то на одних объяснительных далеко не уедешь. На, держи, пока горячее. Он радушно грохнул пакет прямо на её чистые листы. Олеся медленно подняла голову. Взгляд её был настолько тяжёлым, что Вася невольно подавился собственной шуткой. — Убери. Это. Отсюда, — процедила она, и её голос напоминал скрежет металла по камню. — Эй, ты чего? — Кот опешил, но пакет не убрал. — Я же по-дружески. Ты всю ночь в подвале пахала, ещё и от Бати огребла. Расслабься, мы тут все свои. — «Свои»? — Олеся резко вскочила, отчего стул с грохотом отлетел назад. — Вы мне не свои! Вы банда моралистов в погонах! Один лезет в душу с парфюмом, второй — с лекциями о покойном отце, а ты теперь с булками своими лезешь? Забери этот мусор и проваливай, пока я тебе этот кофе за шиворот не вылила!       Вася перестал улыбаться. Он медленно убрал руки в карманы, и в его взгляде появилось то самое офицерское спокойствие, которое Олеся ненавидела больше всего. — Знаешь, Уманова, — тихо сказал он, и в его голосе больше не было привычного ехидства. — Я думал, ты просто колючая, потому что жизнь побила. Но ты, похоже, просто зацикленная на себе эгоистка. Тебе Батя вчера правильно сказал, хоть ты и рычишь теперь на каждого встречного. Мы здесь — группа. Семья, если хочешь. А ты ведёшь себя так, будто тебе все должны. Офицер Уманов, насколько я о нём слышал, никогда бы не позволил себе так срываться на сослуживцев. Ты фамилию-то носишь, а соответствовать ей не хочешь. Олеся задохнулась от ярости. — И ты туда же?! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Опять «память», опять «фамилия»? Да вы все одним миром мазаны! Одного поля ягоды! Что подполковники-извращенцы, что вы, «герои» спецназа! Учить меня вздумали? Да я в гробу видела вашу дисциплину и вашу «семью»! — Понятно, — Вася забрал пакеты со стола. — Тяжёлый случай. Ты не на систему злишься, Олеся. Ты на себя злишься, что не тянешь. А мы... мы просто рядом оказались. Он развернулся и вышел, аккуратно закрыв дверь. Олеся осталась одна. Она дрожала от напряжения. «Все они одинаковые», — билось в голове. — «Сначала лезут под кожу, а когда не получается сломать — начинают давить на самое больное, прикрываясь мундиром». Она посмотрела на недописанную объяснительную. Ей хотелось разорвать её на мелкие клочки, но она знала — это принесёт ещё больше нарядов. Она снова села за стол, с силой вонзая ручку в бумагу. Ей казалось, что она не пишет, а вырезает свою независимость на этой проклятой казённой бумаге. Она была уверена: в этом здании нет никого, кому можно было бы доверять. И «инженер» Боря был лишь первым в этом длинном списке разочарований.       Дверь комнаты отдыха открылась тяжело и медленно. Бизон вошёл не как командир на допросе, а как человек, который сам едва держится на ногах. Он видел разбросанные листы, видел её побелевшие костяшки пальцев и этот затравленный, полный ненависти взгляд. Он не стал кричать в ответ на её очередную порцию яда. Вместо этого он подошёл к столу и сел напротив, прямо на край, игнорируя дистанцию. — Хватит воевать с ветряными мельницами, Уманова, — тихо сказал он. Его голос был спокойным, лишенным вчерашней ревности. — Ты сейчас видишь в нас врагов, потому что так привыкла. Тебе кажется, что погоны — это клеймо, а дисциплина — это клетка. Но послушай меня внимательно. Олеся хотела перебить, но он жестом заставил её замолчать. — Если ты не научишься слушать то, что тебе говорят офицеры, ты сама никогда офицером не станешь. И дело не в твоём отце. Батя вчера не пытался тебя унизить его именем. Никто здесь не упрекает тебя за прошлое — ни за детдом, ни за те части, где тебя доводили. Наоборот. Тебе пытаются дать будущее, Олеся. Он подался чуть вперед, заглядывая ей в самые зрачки. — Ты твердишь, что мы «одного поля ягоды»? Может и так. Мы все тут битые жизнью. Но если в детдоме у тебя не было семьи, то здесь, в «Смерче», ты могла бы её обрести. Если бы хоть на секунду перестала кусать протянутую руку. Семья — это не когда тебя ломают, а когда тебя прикрывают, даже если ты невыносима. Олеся молчала, её губы дрожали, но она всё ещё сжимала ручку, словно оружие. Борис медленно полез в карман своей куртки. — Я не инженер, Леся. И я не подарок. Но я никогда не хотел, чтобы ты просто исчезла. Он вытащил руку и поставил на стол, прямо поверх её исписанных объяснительных, небольшой стеклянный шар. Внутри него стоял крохотный уютный домик, окруженный соснами. Боря слегка встряхнул его, и внутри закружился густой белый снег, медленно оседая на крышу. Тот самый шар, о котором они говорили в ту ночь. Символ дома, которого у неё никогда не было. — Подумай об этом, — коротко бросил он. Борис поднялся и направился к выходу. На пороге он остановился, не оборачиваясь: — Ешь сосиски, пока не остыли. Кот старался. А объяснительные... напиши правду. Что просто боишься быть нужной. Это честнее.       Дверь закрылась, оставив Олесю в тишине. Она смотрела на кружащийся в шаре снег, и в груди у неё всё стянуло узлом. Вместо тепла она почувствовала обжигающую горечь. Для неё этот жест не был примирением — он выглядел как изощрённое издевательство. «Помнишь, как ты открылась мне? Помнишь, о чём мечтала? А теперь смотри, как я швыряю тебе это воспоминание, пока ты тонешь в объяснительных». Она схватила шар, едва не смахнув стакан с чаем, и вылетела в коридор. Ей хотелось догнать Борю и разбить этот стеклянный домик прямо у его ног. Но на повороте она буквально влетела в Багиру. — Уманова! Куда несёшься? — Рита перехватила её за локоть, и её взгляд тут же упал на шар в руках Олеси. Багира мгновенно считала ситуацию. — Опять? Да что ж вы как дети малые... — Заберите! — Олеся сунула ей шар, её голос дрожал от ярости. — Отдайте своему «лучшему командиру»! Пусть засунет его себе в... — Заткнись, сержант, — ледяным тоном перебила её Багира. Она взяла её за шкирку, как нашкодившего котёнка, и потащила в свой кабинет. Внутри Рита захлопнула дверь на замок и буквально швырнула Олесю на диван. Шар она с глухим стуком поставила на стол. — Сядь и слушай! — Рита сорвалась на крик, чего за ней почти никогда не водилось. — Я на тебя посмотрела, посочувствовала, дала шанс остыть. Но ты, Уманова, переходишь все границы. Ты думаешь, ты одна такая «обиженная системой»? Багира начала мерить кабинет шагами, её каблуки гневно стучали по линолеуму. — Ты посмотри на меня! Я пробивалась в эту элитную группу, когда женщин в спецназе за людей не считали! Я выгрызала каждый сантиметр уважения, я доказывала делом, а не истериками, что я достойна стоять в одном строю с мужчинами. Я не ломалась, когда меня пытались выдавить, я работала в три раза больше них! А тебя? Тебя за уши тянут! Тебя Пригов из дерьма вытащил, Батя тебе об отце напоминает, чтобы ты опору нашла, а ты только и можешь, что плеваться ядом. — Они меня сломать хотят! — выкрикнула Олеся с дивана. — Подмять под себя! — Дура ты, Уманова! — Багира остановилась прямо перед ней. — Дисциплина — это не наказание. Это способ выжить. Группа — это не сослуживцы по контракту, это те, кто за тебя жизнь отдадут, не задумываясь. И если ты не готова включиться в процесс, если для тебя «Я» важнее, чем «МЫ» — ты здесь не задержишься. Отработаешь наряды, и я лично подпишу приказ об увольнении. КТЦ балласт не нужен. Олеся пыжилась, сжимала кулаки, её лицо горело от стыда и гнева одновременно. — Это из-за Тарасова? — вдруг спросила Багира тише, но жёстче. — Если твои личные тёрки с ним мешают тебе дышать, я переведу тебя в другую группу. Там командир попроще. Хватит цепляться за это старое дерьмо, начни воспринимать его просто как офицера, отдающего приказы! — Да это он сам ко мне лезет! — вскинулась Олеся, вскакивая с дивана. — Это он таскает мне шары, он загоняет в углы, он шепчет про семью! Я хочу просто служить, а он... он всё портит! Багира долго смотрела в её воспалённые от бессонной ночи глаза. — Хорошо, — наконец выдохнула Рита. — Если проблема только в его напоре — я поговорю с ним. Я сделаю так, чтобы он от тебя отстал. Совсем. Будете общаться только по уставу: «Есть», «Так точно», «Виновата». Но если и после этого ты продолжишь срываться на ребят и хамить руководству — вылетишь отсюда в тот же день. Поняла меня, сержант? Олеся стояла, тяжело дыша. Вариант, что Боря «просто отстанет», должен был принести облегчение, но почему-то в груди от этой мысли стало ещё холоднее, чем от снега в том шаре. — Поняла, — глухо ответила она. — Иди к дежурному. И не забудь сдать объяснительную, — Багира указала на дверь. — А шар... я заберу. Чтобы глаза тебе не мозолил. Когда Олеся вышла, Багира устало опустилась в кресло и посмотрела на стеклянный домик. — Боря, Боря... — прошептала она. — Ну какой же ты медведь. Всё-таки придётся тебе вправить мозги, пока ты девчонку окончательно не доканал.       Кошкина не стала откладывать дело в долгий ящик. Как только за Олесей закрылась дверь, она вызвала Бизона по внутренней связи. Борис вошёл в кабинет через пять минут — хмурый, всё ещё заметно прихрамывающий, но с каким-то лихорадочным блеском в глазах. Он сразу заметил «снежный шар» на столе Риты, и его лицо мгновенно окаменело. — Сел, Тарасов, — Багира указала на стул напротив. Её голос не предвещал ничего хорошего. Бизон сел, не сводя взгляда с подарка. — Она тебе его принесла? — глухо спросил он. — Она швырнула его мне в руки, Боря. Со словами, которые я даже цитировать не буду, — Рита сложила руки на столе и подалась вперёд. — Послушай меня, друг мой. Я долго закрывала глаза на ваши искры. Думала — притрётесь, перебеситесь. Но сегодня я увидела девчонку на грани нервного срыва. Ты что творишь? — Я пытаюсь до неё достучаться, Рит! — Бизон сорвался на рык. — Она же забаррикадировалась в своей ненависти, как в окопе! Я ей правду говорю, я ей дом этот принёс, чтобы она вспомнила... — А она не хочет вспоминать! — прихлопнула ладонью по столу Багира. — Боря, включи мозг! Для неё ты сейчас не «инженер Боря» из романтического прошлого. Для неё ты — начальник, который пользуется своим положением, чтобы лезть ей в душу. Она воспринимает твои шары и разговоры о семье как психологическое давление. Ты её душишь! Бизон откинулся на спинку стула, тяжело дыша. — Я просто не хочу её потерять снова... — Ты её уже теряешь, — отрезала Рита. — Она только что была готова написать рапорт о переводе. Ты этого хочешь? Чтобы она ушла и вы виделись только на общих планёрках, обмениваясь холодными кивками? Тарасов замолчал. Мысль о том, что Олеся может исчезнуть из его поля зрения, была невыносимой. — Значит так, — Багира заговорила официальным тоном. — Слушай мой «дружеский» приказ. С этой секунды для сержанта Умановой ты — капитан третьего ранга Тарасов. Командир группы. И больше никто. Никаких подарков. Никаких разговоров о детдоме, отце или отелях. Никаких «зажиманий» в оружейках. Если я ещё раз услышу, что ты нарушил её личное пространство — я сама пойду к Пригову и поддержу её перевод. — Ты серьёзно? — Боря посмотрел на неё с нескрываемой болью. — Предельно. Дай ей дышать, Боря. Если там что-то осталось, она сама сделает шаг, когда поймёт, что ты её уважаешь как бойца, а не преследуешь как женщину. А пока — только устав. Дистанция два метра. Понял? Бизон долго смотрел на шар. Снег внутри уже улёгся, домик выглядел одиноким и заброшенным. — Понял, — процедил он сквозь зубы, вставая. — Только устав. Дистанция два метра. Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Багира проводила его взглядом, в котором смешались жалость и твёрдость. Она знала, что для такого эмоционального «медведя», как Бизон, это наказание будет пострашнее любого выговора.       Олеся закончила заполнять последние бланки объяснительных и, пошатываясь от усталости, вышла в коридор. В голове стоял гул, а перед глазами всё ещё плыли строчки устава. Она была готова к чему угодно: к новой порции сарказма от Кота, к тяжёлому взгляду Бати или, что хуже всего, к очередному «заходу» Бизона с его душеспасительными беседами. Она увидела его в конце коридора. Боря шёл навстречу — мощный, сосредоточенный, с папкой документов в руках. Олеся непроизвольно напряглась, выпрямила спину и приготовилась выставить «иглы». Она уже заранее придумала едкий ответ на любое его слово. Но Бизон даже не замедлил шаг. Когда между ними осталось три метра, он вскинул глаза, но в них не было ни тепла, ни искр ревности, ни того мучительного желания, которое она видела ещё час назад. Это были глаза незнакомого офицера, смотрящего на рядовую единицу личного состава. — Смирно, сержант Уманова, — голос Бизона прозвучал как удар хлыста. Холодно, сухо, абсолютно официально. Олеся от неожиданности замерла, вытягиваясь в струнку. Её сердце предательски ёкнуло. Борис остановился на расстоянии ровно двух метров. Он не смотрел на её губы, не пытался поймать её взгляд. Он смотрел куда-то в район её кокарды. — Объяснительные сдали? — короткий вопрос, лишённый всяких интонаций. — Сдала... — запнувшись, ответила Олеся. — То есть, так точно, товарищ капитан третьего ранга. — Хорошо. Завтра в семь ноль-ноль на полигоне. Форма одежды номер пять. Отработка тактического взаимодействия в составе звена. Вопросы есть? Олеся стояла, ошарашенная этой внезапной стеной льда. Это было именно то, чего она требовала от Багиры, то, о чём она мечтала все эти дни. Но почему-то сейчас, когда это произошло, ей стало не по себе. Словно из комнаты внезапно выкачали весь кислород. — Вопросов нет, — тихо ответила она. — Свободны. Выполняйте наряды, — бросил он и, не дожидаясь её реакции, зашагал дальше. Он прошёл мимо, даже не задев её плечом, хотя места в коридоре было предостаточно. От него больше не пахло тем самым парфюмом — только казённым мылом и типографской краской от документов. Олеся осталась стоять посреди пустого коридора. Она медленно обернулась, глядя на его удаляющуюся широкую спину. Никаких «Леся», никаких «подумай о семье», никакого снежного шара. Только устав. Она должна была чувствовать победу. Она должна была ликовать, что этот «медведь» наконец-то отцепился и признал её право на дистанцию. Но вместо триумфа в душе шевельнулось странное, липкое чувство тревоги. Она вдруг поняла, что этот «официальный Тарасов» пугает её гораздо сильнее, чем тот, кто ставил ей на стол игрушки. «Добилась своего, Уманова? — ядовито спросил внутренний голос. — Радуйся. Теперь ты для него просто функция». Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и пошла в сторону оружейки. Ноги казались ватными.       Олеся толкнула дверь комнаты отдыха, ожидая встретить там привычный уже шлейф напряжения, но то, что она увидела, было совсем другим. Сквозь закрытую дверь доносился раскатистый смех Кота, звонкий голос Муры и басовитый гул Бизона. Они о чём-то спорили, перебивая друг друга, и в воздухе витала та самая атмосфера «семьи», о которой ей твердили Батя и Кот. Атмосфера, в которой люди не боятся быть собой. Но стоило ей переступить порог, как звук словно выключили. Смех Васи оборвался на полуслове, он подавился куском печенья и поспешно выпрямился. Женя, которая до этого весело теребила край рукава Бори, мгновенно убрала руку и уткнулась в свою чашку. Сам Бизон, сидевший в расслабленной позе, тут же подобрался, его лицо превратилось в маску служебного рвения. — Разрешите? — голос Олеси прозвучал в этой внезапной тишине слишком громко и чуждо. — Входите, сержант, — сухо ответил Тарасов, даже не повернув головы в её сторону. — Мы как раз заканчивали обсуждение завтрашнего плана. Это была ложь. Никакого плана они не обсуждали — на столе лежала вскрытая пачка печенья и рассыпавшиеся крошки, а не карты. Но теперь всё выглядело иначе. Уютная компания друзей в секунду превратилась в суровое боевое подразделение, в которое она, Уманова, не вписывалась.       Олеся прошла к своему шкафчику, чувствуя на себе три пары глаз (кроме глаз Бизона — тот упорно смотрел в стену). Ей казалось, что она принесла с собой холод, который мгновенно заморозил их чай и их дружбу. — Мы, пожалуй, пойдем, — Кот поднялся, не глядя на Олесю. — Физик там звал оборудование проверить. Пойдем, Мура? — Да, пора, — Женя поспешно вскочила, стараясь не встречаться взглядом с Умой. — Приятного чаепития, Олеся. Они вышли быстро, почти по-шпионски, оставив за собой лишь остывающий чай. В комнате остались двое: Олеся, застывшая у шкафчика, и Боря, который медленно поднялся со своего места. — Сержант, напоминаю, что завтрак в семь, построение в семь-пятнадцать, — произнёс он, глядя куда-то в пространство над её плечом. — Личные вещи в комнате отдыха не оставлять, соблюдайте порядок согласно внутреннему регламенту.       Он прошёл к выходу, чеканя шаг. Дистанция в два метра была соблюдена идеально. Он не задержался ни на секунду, не бросил на неё тот самый «свой» взгляд. Олеся осталась стоять одна. На столе сиротливо лежало надкусанное печенье Кота. Она поняла, что Багира выполнила обещание: Боря отстал. И ребята, видя эту перемену, тоже закрылись. Она получила то, чего требовала — сугубо служебные отношения. Никаких лекций, никакого давления, никакой «семьи». Но почему-то в этот момент ей захотелось, чтобы Вася снова полез к ней со своими дурацкими булками, а Боря хотя бы просто разозлился. Тишина в комнате была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. «Они больше не семья при мне, — горько подумала Олеся, глядя в зеркало на своё бледное отражение. — Я для них — проверка, которую они боятся провалить».       Олеся вернулась в оружейку, и следующие два часа прошли в механическом аду. Она чистила стволы с таким остервенением, будто пыталась стереть саму память об этом дне. Запах масла уже не казался уютным — он душил. В голове крутились слова Багиры и этот пустой, «стеклянный» взгляд Бизона. Она сама выстроила эти стены, но теперь чувствовала, как они смыкаются, лишая её воздуха. Ближе к вечеру, когда руки уже сводило от усталости, она решила вернуться в комнату отдыха, чтобы забрать свою куртку и подготовиться к ночной части наряда. Она надеялась, что все уже разошлись. Но, толкнув дверь, Олеся замерла на пороге. В комнате стоял гомон. Смерчи переодевались из формы в гражданское, готовясь к выходу. Пахло одеколоном и дезодорантом. Кот, натягивая джинсы, весело вещал: — …да я вам говорю, там отличный крафт! И музыка живая. Нам всем надо выпустить пар после такого «весёлого» дня. Мура, уже в уютном свитере, поправляла волосы перед зеркалом: — Согласна. Бизон, ты с нами? Только чур без своих командирских замашек, просто отдыхаем. Боря стоял в центре комнаты. На нём не было ничего, кроме тёмных боксёров. Его мощный торс, испещрённый шрамами, следами заданий, о которых Олеся могла только догадываться, был напряжён. Он как раз тянулся за чистой футболкой, когда дверь открылась.       На секунду в комнате воцарилась неловкая пауза. Олеся невольно скользнула взглядом по его широким плечам и кубикам пресса, вспоминая, как эти мышцы ощущались под её ладонями тогда, в отеле. Внизу живота предательски потянуло, и она тут же разозлилась на себя за эту слабость. Бизон среагировал мгновенно. Он не стал прикрываться или смущаться. Он просто замер, и его лицо тут же приняло то самое казённое, ледяное выражение. — Сержант Уманова, — его голос прозвучал как сухой выстрел. — Вы что здесь делаете? Олеся сглотнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я... за вещами. Забыла куртку. Боря надел футболку одним резким движением, скрывая от неё свое тело, словно лишая её права даже смотреть на него. — У вас наряд, сержант, — отрезал он, застёгивая ремень на джинсах. — Ваше место сейчас в оружейном блоке или в дежурке для сдачи рапорта. Комната отдыха предназначена для тех, кто закончил службу. Мы здесь обсуждаем частные планы на вечер, которые личного состава в наряде не касаются. Кот и Мура переглянулись, сочувственно и в то же время отстранённо. Они уже были «там», в предвкушении вечера, в своей маленькой семье, из которой Олеся сама себя вычеркнула. — Разрешите забрать куртку и уйти? — Олеся едва сдерживала дрожь в голосе. Ей казалось, что её выставили на мороз голышом. — Забирайте. И впредь соблюдайте график, — Бизон отвернулся к своему шкафчику, показывая всем своим видом, что разговор окончен. — Ребята, выходим через пять минут. Машина на парковке. Олеся схватила свою куртку. Ей хотелось что-то крикнуть, ударить его, или, наоборот, попросить прощения, но ледяная стена между ними была слишком высокой. Она видела, как Мура улыбнулась Коту, как они обсуждали, какой столик заказать... Она вышла из комнаты под этот шум чужого праздника. Дверь закрылась, отсекая смех и тепло. Олеся шла по пустому коридору в сторону КХО, и звук её собственных шагов казался ей оглушительным. Впереди была целая ночь с холодным железом, а где-то в городе они будут пить пиво, смеяться и быть «Смерчём». Без неё. Как она и хотела.       Оружейка к полуночи превратилась в царство теней. Лампы дневного света гудели, раздражая и без того натянутые нервы Олеси. Она сидела на жёстком табурете, методично вгоняя шомпол в ствол очередного автомата. Грязь под ногтями, запах керосина, ломота в пояснице и оглушительная тишина, в которой она раз за разом прокручивала сцену в раздевалке. Полуголый Боря, его шрамы и этот ледяной тон «Сержант, у вас наряд». Тяжёлая дверь лязгнула. Олеся даже не вздрогнула — она ждала дежурного прапорщика. Но в дверях стояла Багира. Без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами, она выглядела непривычно «по-граждански», если бы не кобура на поясе. В руках она держала картонную коробку с остатками пиццы и два пластиковых стакана с чем-то горячим. — Не ждала? — Рита прошла внутрь и бесцеремонно отодвинула в сторону ветошь, освобождая край верстака. — Товарищ капитан третьего ранга… — Олеся попыталась встать, но Багира махнула рукой. — Сядь, Уманова. Сейчас не построение. Я тут мимо проходила, смотрю — свет горит. Решила проверить, не заснула ли ты снова на боевом посту. Она открыла коробку. Пицца была уже холодной, но пахла так заманчиво, что у Олеси предательски заурчало в животе. Рита протянула ей стакан. — Пей. Это чай. Крепкий, с сахаром. Чтобы до утра не вырубилась. Олеся осторожно взяла стакан, чувствуя, как тепло проникает в онемевшие пальцы. Она молчала, ожидая подвоха или очередной лекции о покойном отце. Но Багира просто жевала пиццу, глядя на ряды вычищенного оружия. — Хорошо поработала, — кивнула Рита на стеллажи. — С душой. Видимо, злишься очень качественно. — Они в баре? — вдруг спросила Олеся, и сама испугалась своего вопроса. Багира усмехнулась, отхлебнув из своего стакана. — В баре. Кот потащил всех «выпускать пар». Бизон сидит там с таким лицом, будто ему не пиво налили, а тормозную жидкость. Молчит, на вопросы отвечает по уставу. Весь вечер ребятам испортил. Олеся опустила взгляд в свой стакан. — Я же этого и хотела. Чтобы он отстал. Чтобы всё было официально. — Хотеть и получить — разные вещи, — Багира прислонилась к стене. — Ты думала, что если он станет холодным, тебе станет легче? Нет, Олеся. В элитной группе холод убивает быстрее, чем пуля. Сейчас ты видишь, как это — быть просто «номером в списке». Неприятно, правда? Когда никто не пытается тебя согреть, а просто указывает на твоё место в наряде. Олеся сжала стакан так, что пластик хрустнул. — Он не должен был так со мной… при всех. Как с чужой. — А ты для него сейчас и есть чужая, — жёстко отрезала Багира. — Ты сама провела черту. Ты кричала, что он тебе не семья. Он принял условия игры. Боря — офицер, он умеет выполнять приказы, даже если они бьют по живому. Рита подошла ближе и положила руку Олесе на плечо. — Знаешь, в чём твоя беда, Ума? Ты так боишься, что тебя снова бросят или обманут, что сама бросаешь людей первой. Превентивный удар. Только в любви, в отличие от тактики, превентивные удары уничтожают обе стороны. Она оставила коробку с пиццей на верстаке и направилась к выходу. — Ешь. До утра ещё четыре часа. И подумай: если завтра на задании он отдаст тебе приказ «Прикрывай», ты будешь видеть в нём командира или того мужика, который сидит в баре и не может простить себе твой взгляд? Дверь закрылась. Олеся осталась одна. Холодная пицца, запах масла и тишина, которая теперь давила сильнее, чем когда-либо. Она посмотрела на чистый ствол винтовки и вдруг поняла: она ненавидит этот уставной холод. Она ненавидит эту дистанцию. Но как теперь всё вернуть назад, не потеряв лицо, она не знала.       Ночь тянулась как густая смола. К пяти утра Олеся уже не чувствовала пальцев, а спина превратилась в одну сплошную зону боли. Она механически пересчитывала патроны в ящиках №4 и №5, шевеля губами и борясь с тошнотой от усталости. Каждое движение давалось через силу, веки весили по пуду, а перед глазами то и дело всплывали тёмные пятна. Дверь лязгнула, и в оружейку вошёл прапорщик — тот самый, что принимал её на наряд. Он внимательно посмотрел на её бледное лицо, на дрожащие руки и на идеально разложенные магазины. — Сверку закончила, сержант? — спросил он, подходя к верстаку. — Так точно… ящики… согласно описи… — Олеся качнулась, едва не задев стеллаж. Её голос звучал так, будто она говорила из глубокого колодца.       Прапорщик вздохнул, взял у неё из рук ведомость и, не глядя, шлёпнул на неё печать «Принято». Потом он подошёл к двери, выглянул в пустой коридор и плотно закрыл её на засов. — Садись, Уманова. Это не приказ, это просьба, — он указал на старую табуретку в углу, прикрытую какой-то ветошью. Олеся послушно опустилась, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. — Слушай меня, дочка, — старик присел на край стола, доставая из кармана пачку сухарей. — Я тут тридцать лет лямку тяну. Видел всяких. И тех, кто по уставу дышит, и тех, кто на него плюет. Так вот что я тебе скажу: если всегда следовать букве закона, можно выгореть дотла за месяц. В нашем деле устав — это костяк, но мясо на нём — это люди. Олеся подняла на него мутные от недосыпа глаза. — Ты вот тут одна в масле тонешь, — продолжал прапорщик. — А в группе-то оно как должно быть? Мало уметь бегать да белке в глаз попадать. Надо ещё и уживаться. В «Смерче» ребята дружные, я их давно знаю. Если кто из своих в наряд идёт по залёту или по нужде — так они все ему помогают. Придут, пушки почистят, ведомости заполнят. И время дают, чтоб человек хоть пару часов поспал, а сами бдят, у двери караулят, чтоб начальство не застукало. Он замолчал, внимательно глядя на Олесю. — Не по уставу это, дочка. Нарушение дисциплины чистой воды. Да только по жизни — это единственный способ не сойти с ума в этом аду. А ты… ты сама их оттолкнула. И теперь стоишь тут, шатаешься, а подхватить тебя некому. Сама так захотела? — Я… я не хотела, чтобы мне помогали из жалости, — прошептала Олеся, и её голос сорвался. — Жалость — это когда плачут. А в спецназе — это братство, — старик встал и кивнул на свернутый в углу брезент. — Ложись. У тебя есть сорок минут до того, как Багира на обход пойдёт. Я за дверью покурю. Если кто пойдёт — кашляну. Олеся хотела возразить, вспомнить про новые наряды от Бати, про гордость… но тело решило за неё. Она просто рухнула на этот жёсткий, пахнущий пылью брезент и провалилась в тяжёлое, беззвучное забытье. В эти короткие сорок минут ей не снился Боря или отель. Ей снилась тишина, в которой не нужно было защищаться.