Вкус твоей правды

      Танец закончился, и они вернулись за стол. Бизон сел, сохраняя на лице маску непробиваемого спокойствия, хотя в глазах всё ещё плясали искры. Олеся сделала глоток остывшего пива, пытаясь унять дрожь в руках — воспоминания о той первой ночи и шраме на лопатке всё ещё жгли кожу. — Ну что, «интеграция» прошла успешно? — Кот ехидно подмигнул, но Боря лишь коротко кивнул, принимая прежний командирский вид. И тут идиллию «Смерча» прервал шлейф приторно-сладких духов. К их столу, покачивая бёдрами в облегающем красном платье, подошла эффектная блондинка. Она проигнорировала всю группу, сосредоточив всё внимание на Бизоне. — Боречка? Тарасов, неужели это ты? — пропела она, и её ладонь с длинными красными ногтями по-хозяйски опустилась на широкое плечо Бориса. Бизон замер. Он медленно поднял голову, вглядываясь в лицо женщины, и в его глазах отразилось мучительное усилие — он честно пытался вспомнить, кто это. После той ночи с Олесей три года назад он пускался во все тяжкие, пытаясь забыть «дерзкую девчонку», и случайных связей было предостаточно. — Э-э... привет, — хрипло выдавил он, чувствуя, как воздух за столом начинает стремительно остывать. — Всего лишь «привет»? — блондинка обиженно надула губки и, никого не стесняясь, наклонилась ниже, едва не касаясь его щеки своими волосами. — А в Сочи в прошлом году ты был куда красноречивее. Сказал, что я — лучшее, что случалось с твоим отпуском. Забыл?       Олеся за столом буквально окаменела. Её пальцы так сильно сжали бокал, что костяшки побелели. «Лучшее, что случалось с отпуском? В прошлом году?» — в голове набатом забили слова Кота о том, что Боря «играет в идеального офицера». Внутри вспыхнул тот самый яростный пожар, который она так долго тушила. Ей на секунду показалось, что вся эта нежность в душе и признания про листок — просто мастерская игра опытного бабника. — Послушай, — Боря попытался аккуратно сбросить её руку, косясь на Олесю, чьё лицо превратилось в мраморную маску. — Я сейчас занят, у нас... служебное мероприятие. — Ой, да ладно тебе, «служебное», — рассмеялась красотка, мазнув взглядом по Олесе как по пустому месту. — Ты же обещал позвонить, когда снова будешь в городе. Твой номер у меня всё ещё в «избранных», Боречка. Может, оставишь своих коллег и мы вспомним тот вечер в отеле? Кот и Физик синхронно втянули головы в плечи, предчувствуя взрыв. Олеся медленно поставила бокал на стол. Звук удара стекла о дерево прозвучал как выстрел. — Товарищ капитан третьего ранга, — голос Олеси был ледяным, в нём не осталось ни капли той теплоты, что была в танце. — Я вижу, у вас тут образовались... неотложные оперативные задачи. Не буду мешать вашему «допросу». Она резко встала, отчего стул скрежетнул по полу. — Ума, ты куда? — вякнул Вася, но Олеся уже подхватила куртку. — Домой. По уставу, — бросила она, сверкнув глазами в сторону Бизона. — Там, по крайней мере, всё честно и нет «избранных» номеров. Она развернулась и стремительно направилась к выходу, не оборачиваясь. Боря вскочил, едва не опрокинув стол, и с силой оттолкнул руку блондинки. — Да кто ты вообще такая?! — рявкнул он на опешившую девицу, и, не дожидаясь ответа, бросился вслед за Олесей.       Олеся вылетела из бара, едва не сорвав дверь с петель. Ночной воздух обжёг лёгкие, но не остудил того адского пламени, что полыхало в груди. Каждый шаг отдавался в голове пульсирующим молотом: «Дура! Какая же ты дура, Олеся!» Все эти признания про листок, нежность в душе, долгий, мучительный секс на столе под картами — всё это теперь казалось дешёвым спектаклем опытного соблазнителя. Она чувствовала себя грязной, использованной и, что самое страшное, — снова преданной. Та маленькая девочка со шрамом на лопатке, которая только что позволила себе на секунду расслабиться, снова забилась в самый тёмный угол её души, крича от боли. — Олеся! Стой, мать твою! — Боря нагнал её уже у самого края тротуара. Он схватил её за плечо, пытаясь развернуть к себе. Она развернулась так резко, что он на мгновение опешил. В её глазах не было слёз — там была только ледяная, концентрированная ярость. — Не смей… меня… трогать! — прошипела она, выплёвывая слова. — Леся, послушай, я её вообще не помню! Это было сто лет назад, я тогда… — Сто лет назад?! Она сказала — в прошлом году! В Сочи! — Олеся сорвалась на крик, и её голос дрогнул от невыносимой обиды. — А три года назад ты «потерял листок»? И сколько таких «избранных» номеров у тебя в памяти, Тарасов? Ты просто коллекционер, Боря. Шрам на лопатке — галочка поставлена, строптивый сержант — галочка поставлена. Я для тебя просто очередной трофей в списке между Сочи и Москвой! — Ты несёшь бред! — рявкнул Боря, пытаясь снова схватить её за руки. — Я искал тебя в каждой из них, понимаешь?! Я пытался вытрахать твой образ из головы!       Это стало последней каплей. Оскорбление, боль и разочарование вылились в одно стремительное движение. Олеся вложила в этот замах всю свою силу, все годы ожидания и всю ту ненависть, которую она сейчас чувствовала к нему и к себе. Хлёсткий, звонкий удар пощёчины разорвал ночную тишину. Голова Бизона дёрнулась в сторону. На его щеке мгновенно начал проступать багровый след от её ладони. Удар был такой силы, что рука Олеси онемела до самого локтя. Она сама не ожидала от себя такой ярости — в этот удар она вложила всю свою разбитую надежду. Боря замер. Он медленно повернул голову обратно, глядя на неё исподлобья. Его взгляд был тяжёлым, а желваки на лице ходили ходуном. Тишина между ними стала почти осязаемой, тяжёлой, как бетонная плита. — Всё? — хрипло спросил он, и в его голосе больше не было оправданий. Только пустота. — Полегчало? Олеся смотрела на след от своих пальцев на его лице, и её начало трясти от осознания того, что она натворила. Но гордость и боль были сильнее. — Никогда. Больше. Не подходи. Ко мне. Дистанция два метра, капитан третьего ранга. И ни сантиметром меньше. Она развернулась и пошла прочь, в темноту, оставляя его стоять на пустой улице с горящим лицом и рухнувшим миром за спиной.       Боря вернулся в бар медленной, тяжёлой походкой человека, который только что потерял всё. След от пощёчины на его щеке горел багровым клеймом, но он даже не пытался его скрыть. Блондинка в красном всё ещё была там — она стояла у стойки, потягивая коктейль, и, увидев вернувшегося Бизона, расплылась в победной улыбке. — О, Боречка вернулся! Ну что, спровадил свою сердитую подружку? — она направилась к нему, намереваясь снова коснуться его плеча. Боря остановился. Его взгляд был настолько ледяным и страшным, что девица замерла на полпути. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В эту секунду он боролся с собой, чтобы не сорваться — мужчине его подготовки и весовой категории было противопоказано выходить из себя рядом с гражданскими. — Исчезни, — прохрипел он. Голос был едва узнаваем, низкий и вибрирующий от ярости. — Сейчас же. Пока я не вспомнил, что я не только «инженер», но и морской дьявол. Девушка побледнела, споткнулась на ровном месте и, подхватив сумочку, почти бегом вылетела из бара. За столом Смерчей царила гробовая тишина. Кот, Физик и Мура смотрели на командира, и в их глазах больше не было тени иронии. Они не были дураками. След от пощёчины, реакция Олеси, эта странная блондинка из прошлого — всё сложилось в одну чёткую, болезненную картину. — Боря… — тихо начал Вася, пододвигая к нему нетронутую кружку пива. — Сядь. Рассказывай. Мы же видим, что это не просто «косяк по службе». Бизон тяжело опустился на диван, закрыл лицо ладонями и на мгновение замер. Потом он поднял голову, сделал огромный глоток пива и заговорил, глядя в пустоту перед собой. — Три года назад. Командировка в какую-то глушь. Я тогда ещё был в «Тайфуне». Зашёл в местный бар — хреново было на душе, хотелось просто тишины. Увидел её. Колючую, дерзкую, с таким взглядом, что хотелось либо пристрелить, либо обнять. Он криво ухмыльнулся, коснувшись горящей щеки. — Она представилась менеджером по продажам, я ей — инженером из Питера. Мы оба врали, скрывали службу, берегли свои «легенды». А потом была ночь в отеле… — Боря замолчал, и его взгляд стал туманным. — Я в жизни такого не чувствовал. Как будто до этого я не жил, а просто выполнял команды. Утром я должен был уехать. Я упрашивал её сказать свою фамилию, она отказывала... Позже оказалось, что она оставила записку со своим номером телефона. Видимо в суматохе сборов листок упал... Смерчи слушали, не шевелясь. Даже Кот перестал жевать. — Я искал её три года, — Боря ударил кулаком по столу, отчего посуда подпрыгнула. — В каждой бабе в Сочи, в Москве, в Питере… я искал её глаза, её запах. Пытался забыться, вытрахать эту боль из головы другими, думал, что просто «перегорел». А когда я вошёл в кабинет… я думал, у меня сердце остановится. И вот сейчас, когда я её наконец нашёл, когда она мне доверилась… эта дура в красном всё сожгла. Олеся думает, что она для меня — просто одна из списка. А она и была этим списком. Единственным пунктом. Женя шмыгнула носом, а Серёга положил руку на плечо командира. — Боря, она же не знает про листок, — тихо сказал Физик. — Она думает, ты её просто бросил. — Знает, — выдохнул Бизон. — Я ей сказал. Но после этой блондинки мои слова для неё — дешёвый трёп бабника. Она мне в лицо плюнула… и правильно сделала. Он залпом допил пиво и встал. — Всё, ребят. Расходитесь. Мне надо… мне надо что-то делать, иначе я этот город сегодня по кирпичам разберу.       Ночной воздух был прохладным, но за углом бара, где Смерчи собрались «на перекур», атмосфера была накалена не меньше, чем внутри. Кот нервно щёлкал зажигалкой, Физик задумчиво разглядывал носки своих ботинок, а Мура, обхватив себя руками, сердито смотрела на Бизона. — Ну ты и делов наворотил, Боря, — Вася наконец выпустил густую струю дыма. — Инженер, блин… Ты понимаешь, что ты сейчас не просто бабу обидел? Ты боевую единицу группы в щепки разнёс. Она же теперь в поле тебе спину не доверит, она там будет твою «инвентаризацию дефектов» вспоминать. — Я знаю, Вася. Думаешь, мне по кайфу? — Бизон стоял, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и след от пощечины на его лице в свете уличного фонаря казался еще темнее. — Знаешь, что самое паршивое? — подала голос Женя, и в её тоне не было привычной мягкости. — Ты ей про листок рассказал, а через час выплывает эта «сочинская жемчужина». Для неё теперь все твои слова — это просто способ затащить её в постель. Она же детдомовская, Боря. У таких людей доверие — это как хрустальный стакан: один раз грохнул, и склеивать бесполезно, всё равно швы будут резать. — Надо её найти, — Серёга поднял голову. — Прямо сейчас. Пока она окончательно в себе не закопалась и рапорт о переводе не накатала. — И где ты её искать будешь? — угрюмо отозвался Бизон. — Адреса никто не знает. Она в КТЦ меньше недели, в общежитии не живёт — Батя разрешил ей квартиру снять, чтобы «не мозолить глаза» старой гвардии. Смерчи переглянулись. Наступила тяжёлая пауза. Номер телефона Олеси был только в базе КТЦ, к которой доступ по ночам — только через дежурного или... — Багира, — хором произнесли Кот и Физик. — Рита не даст адрес, — Бизон покачал головой, потирая лицо. — Она за личные дела бойцов порвёт любого. Тем более, если узнает, в какой блудняк я влип. Она же предупреждала… про два метра. Про устав. — Не даст, если ты придёшь и скажешь: «Рита, я облажался, дай адрес, я поеду извиняться», — Женя подошла к Бизону и поправила ему воротник куртки. — Она поймёт, что ты дров наломал. Но сегодня… сегодня ты к ней не попадёшь. Багира сейчас в КТЦ на ночном дежурстве, и если мы все туда заявимся такой толпой — это будет трибунал. Боря сорвался с места, намереваясь поймать машину, но Кот перегородил ему дорогу. — Стой. Куда попёр? Ты на себя посмотри. От тебя пивом несёт, лицо как после спарринга с Валуевым. Ты сейчас к ней приедешь, если вообще найдешь, и что? Дверь вышибешь? Сержант Уманова сейчас в таком состоянии, что она в тебя стрелять начнёт на поражение, и будет права. — Вася прав, Боря, — Серёга положил руку ему на предплечье. — Остынь. Ночь — плохой советчик для таких, как вы. Дай ей перебеситься. Пусть она проорётся, проплачется, возненавидит тебя окончательно. Завтра утром в КТЦ будет развод. Вот там и будем думать, как её перехватить. Бизон посмотрел на друзей, потом на свои дрожащие руки. Сила, которая помогала ему выживать в плену и на заданиях, сейчас была абсолютно бесполезна. Он чувствовал себя беспомощным. — Она не придёт завтра на развод, — глухо сказал он. — Она из тех, кто уходит молча. — Придёт, — отрезала Мура. — Она боец. Она придёт, чтобы бросить тебе в лицо свой рапорт. И вот тогда у тебя будет ровно один шанс, чтобы её не отпустить. А сейчас — по домам. Спать никто не будет, я знаю, но… сегодня ты к ней не доберёшься. Это просто технически невозможно. Они разошлись по машинам в полном молчании. Город погружался в предрассветную мглу. Боря сидел в машине такси, глядя на пустую улицу, и понимал, что эта ночь будет самой длинной в его жизни. Где-то в этом городе, в чужой съёмной квартире, Олеся сейчас сворачивала свои вещи, вытравливая его из своего сердца капля за каплей.       Боря ввалился в здание КТЦ за час до общего развода. Вид у него был паршивый: красные от бессонницы глаза, щетина и тот самый след на щеке, который за ночь не только не сошёл, а налился багровым цветом. Он надеялся проскочить к себе, но судьба в лице Маргариты Степановны была иного мнения. Багира стояла посреди коридора, скрестив руки на груди. Её взгляд не просто обжигал — он испепелял на месте. Боря замер, пытаясь выдавить привычное приветствие, но Рита молча указала пальцем в сторону своего кабинета. Как только дверь захлопнулась, она обернулась. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как гудит компьютер. — Ну, здравствуй, «инженер» Тарасов, — вкрадчиво, почти шёпотом произнесла она. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Рита, я… — Замолчи! — она резко оборвала его, и Боря невольно вытянулся в струнку. — Уманова была здесь полчаса назад. Приехала первым рейсом автобуса. Знаешь, как она выглядела? Как человек, которого живьём закопали, а он вылез. Рита подошла к столу и с силой шлёпнула по нему листком бумаги. — Рапорт. О переводе. Немедленном. С понижением, в другой регион, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. И знаешь, что она написала в графе «причина»? — Багира сделала паузу, и её голос задрожал от ярости. — «Повышенное, неуставное внимание со стороны командира группы, создающее невозможную атмосферу для прохождения службы». Бизон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не просто увольнение. Это было обвинение в сексуальных домогательствах, в использовании служебного положения. Один ход — и его карьера, его репутация, всё летело в пропасть. Но хуже всего было то, что Олеся решила ударить по самому больному, превратив их близость в «грязный интерес». — Она обвинила меня в домогательствах? — хрипло выдавил Боря. — Она защитила себя единственным доступным ей способом! — Рита сорвалась на крик. — Ты хоть понимаешь, какую девочку мы получили? Она только начала оттаивать, она только поверила, что здесь не враги! Я к ней, как к дочери, присматривалась, Боря… А ты? Ты, старый дурак, решил поиграть в свои сочинские интрижки на рабочем месте?! — Это не интрижка была, Рита! — рявкнул в ответ Бизон, не в силах больше сдерживаться. — Я три года её искал! Вчера в баре вылезла баба, которую я знать не знаю, и Олеся решила, что я её использовал! — А как она должна была решить?! — Багира подошла вплотную, глядя ему прямо в глаза. — После того, как ты её, судя по рапорту, по всем углам КТЦ вчера прижимал? Она уничтожена, Тарасов. И если Батя увидит этот рапорт — ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь извиниться. Я пока придержала бумагу. Дала тебе час. Она ткнула пальцем в сторону окна. — Она на заднем дворе. Сидит на скамейке, ждёт машину, чтобы забрать вещи и уехать навсегда. Если ты сейчас не найдёшь слов… если ты не вернёшь её доверие — я сама подпишу этот рапорт и лично прослежу, чтобы тебя отстранили от командования. С глаз моих быстро! Боря не ждал второго приглашения. Он выскочил из кабинета, едва не выломав дверь, и бросился к запасному выходу. В голове стучало только одно: «Неуставное внимание… Господи, Леся, что же ты творишь…»       Боря вылетел на задний двор, едва не поскользнувшись на влажном бетоне. Олеся сидела на старой скамье у пожарного щита. В утренних сумерках она казалась совсем хрупкой, почти прозрачной, но стоило ей услышать его шаги, как она вскинулась, и в её глазах вспыхнул такой холод, от которого Боря замер на месте. — Стой там! — выкрикнула она, вскакивая. Её голос звенел от напряжения. — Ещё шаг, Тарасов, и я заору так, что сбежится весь КТЦ. Ты рапорт мой видел? Хочешь добавить к нему реальных свидетелей своих домогательств? Подойди, рискни! Боря остановился в трёх метрах, тяжело дыша. — Леся, послушай меня… Рита мне всё показала. Ты что творишь? Какое «повышенное внимание»? Ты же знаешь, что это не так! Вчера в душе, в комнате отдыха… это было по-настоящему. Олеся издала сухой, лающий смешок, от которого у Бизона мороз прошёл по коже. — По-настоящему? — она сделала акцент на каждом слове, глядя на него с безграничным презрением. — По-настоящему ты только в Сочи в отелях развлекаешься. А здесь ты просто решил совместить приятное с полезным. Как ты там сказал в баре? «Дисциплинарное внушение»? Поздравляю, капитан, внушение зашло. Я всё поняла. — Да плевать мне на Сочи! — Боря рванулся вперед на полшага, но она тут же отступила, потянувшись к тревожной кнопке на стене здания. — Я про нас говорю! Про то, что я искал тебя… — Заткнись! — Олеся ударила ладонью по спинке скамьи. — Перестань врать! Ты сейчас прибежал сюда только потому, что испугался за свою шкуру. Боишься, что из-за формулировок в рапорте тебя под трибунал отдадут за сексуальный интерес к подчинённой? Карьера поползла? Звёздочки задрожали? Она смотрела на него с такой брезгливостью, будто перед ней был не офицер спецназа, а слизняк. — Ладно, — выплюнула она, — я сделаю тебе поблажку. Я не хочу портить жизнь группе из-за одного кобеля. Я сейчас поднимусь к Багире и перепишу рапорт. Укажу «семейные обстоятельства» или «несоответствие климату». Мне плевать. Твоя карьера останется при тебе. Но взамен… Она шагнула к нему, и Боря увидел в её глазах выжженную пустыню. — Ты больше никогда не посмотришь в мою сторону. Ты не раскроешь рта, чтобы ко мне обратиться. Для тебя меня больше не существует. Я забираю вещи и уезжаю. Сегодня. И если я ещё раз увижу твою рожу ближе чем на километр — я пущу в ход этот рапорт со всеми подробностями твоего вчерашнего «внимания». Понял меня, «инженер»? Боря стоял, раздавленный этой ледяной стеной. Каждое её слово резало глубже ножа. Она не просто не верила — она его ненавидела за то, что он якобы испугался ответственности. — Леся, да мне срать на карьеру! — прохрипел он, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Да пусть меня хоть завтра расстреляют, только не уезжай так! — Выполняй, командир, — отрезала она, проходя мимо него, намеренно задевая плечом, но даже не взглянув. — И радуйся, что я сегодня добрая. Живи со своими «избранными» номерами. А я из твоего списка вычеркнута. Навсегда. Она скрылась в дверях КТЦ, оставив Борю одного на пустом дворе. Он смотрел ей вслед, и в этот момент пощёчина в баре показалась ему лёгким поглаживанием по сравнению с тем, как она сейчас вырвала его сердце и растоптала его на этом бетоне.       Олеся влетела в кабинет Багиры бледная, с лихорадочно блестящими глазами. Она схватила со стола свой рапорт, едва не изорвав бумагу. — Я перепишу, — её голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Напишу «по собственному». Не хочу марать руки об его личное дело. Дайте мне чистый лист, Маргарита Степановна, и я исчезну. Рита молча наблюдала за ней. Она видела, как дрожат пальцы девушки, как ходит ходуном её грудь под форменным кителем. Багира медленно встала, подошла к двери и закрыла её на замок. Затем она мягко, но властно отобрала у Олеси рапорт и отложила его в сторону. — Сядь, Леся, — тихо, по-матерински произнесла она. — Я не хочу сидеть! Я хочу уехать! — выкрикнула Олеся, и в этом крике наконец прорвалась вся та боль, которую она копила три года. — Ты сейчас совершаешь ошибку, о которой будешь жалеть всю жизнь, — Рита положила руки ей на плечи, заставляя сесть на стул. — Слушай меня внимательно. Я в этой системе не первый год. Я видела сотни таких «кобелей», как ты говоришь, и тысячи таких драм. Но я вижу и тебя. Ты — редкая порода, Уманова. Ты боец. И ты не уходишь со службы — ты бежишь от боли. А от неё не убежишь даже на Камчатку. Багира присела на край стола прямо перед ней, заглядывая в самую душу. — Давай так. Радикальные меры. Я не принимаю этот рапорт сегодня. И завтра не приму. Я даю тебе семь дней. Официальный отпуск, по семейным обстоятельствам. Прямо сейчас берёшь вещи и уезжаешь. Смени город, выключи телефон, перевари всё это дерьмо в одиночку. Олеся хотела возразить, но Рита жестом остановила её. — Ровно через неделю, в восемь утра, ты входишь в этот кабинет. Если ты положишь мне на стол рапорт и скажешь: «Рита, я не могу его видеть», — я подпишу его у Пригова не глядя. Я сама выбью тебе лучший перевод. Но эти семь дней ты дашь себе шанс остыть. Кошкина на мгновение замялась, а потом её голос стал совсем тёплым, лишённым всякого офицерского холода. — И ещё… Леся. Если тебе сегодня вечером будет совсем хреново, если захочется выть в пустые стены — не вой. Приезжай ко мне. У меня есть бутылка хорошего вина и уши, которые умеют слушать. Мы не будем говорить о Тарасове. Будем говорить о жизни. О том, как нам, бабам, иногда приходится выживать в этом мужском мире. Идёт? Олеся посмотрела на Багиру. Впервые в жизни она увидела в старшем офицере не функцию, не «начальника штаба», а родственную душу. Такую же сильную и, возможно, такую же когда-то раненую. — Семь дней? — хрипло спросила Олеся, вытирая злую слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — Семь дней, — подтвердила Рита. — А теперь иди. Машина на КПП тебя вывезет. И постарайся не встретиться с ним глазами в коридоре — он сейчас там землю роет, как раненый зверь. Не давай ему повода сорваться снова. Олеся кивнула, забрала свои вещи и, не оборачиваясь, вышла. Рита осталась стоять у окна, глядя, как тонкая фигурка в гражданском худи быстро идёт к воротам. — Ну, Боря… — прошептала Багира, глядя на помятый рапорт. — У тебя есть неделя, чтобы сотворить чудо. Иначе я её действительно отпущу.       Час Боря метался между дежуркой, полигоном и коридором штаба. Он был похож на запертого в клетке тигра: раздавал приказы сухим, отрывистым голосом, проверял снаряжение, но каждые десять минут его неизменно прибивало к двери кабинета Багиры. Наконец, когда последний боец ушёл на занятия, Боря ворвался к Рите. Он не стучал. Он просто зашёл и встал перед её столом, тяжело опираясь на него руками. — Рита, адрес. Или номер. Умоляю, — его голос был похож на скрежет металла. — Я не могу дать ей уйти. Она совершает ошибку, она ломает себе жизнь из-за недоразумения! Я должен всё исправить, должен оставить её в «Смерче»... Багира медленно отложила ручку. Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было сочувствия, которое обычно предназначалось «названному брату-Бизону». В нем была холодная, расчётливая ярость женщины, которая защищает свою. — Ошибку? — тихо переспросила Рита, и от этого тона Боре захотелось отступить. — Роковую ошибку, Тарасов, она совершила три года назад, когда в том баре не прошла мимо «инженера». А сегодня она делает единственно верный выбор — вырезает опухоль, пока та не пустила метастазы. — Рита, ты не понимаешь... — Нет, это ТЫ не понимаешь! — Багира вскочила, и её голос хлестнул его, как плеть. — Ты вёл себя как последний кобель, Боря! Ты притащил в группу девчонку с ободранной душой, заставил её поверить, что она здесь дома, а потом вывалил на неё всё своё грязное бельё прямо в общественном месте! Тебя каждая шлюха в портовых кабаках по имени знает, о твоих похождениях легенды ходят от Калининграда до Сочи. И ты решил, что такая, как Олеся, будет просто «одной из»? Очередной галочкой в твоём блокноте? — Она для меня — всё! — взревел Боря, и на его шее вздулись вены. — Тогда почему она сейчас плачет на заднем сиденье такси, а не стоит рядом с тобой?! — Рита обошла стол и встала вплотную к нему. — Она достойна лучшего, Боря. Достойна мужчины, который не будет искать её отражение в каждой встречной юбке. Ей нужен покой, а не твои «итальянские страсти» с пощёчинами и изменами. Знаешь, что я ей посоветовала? Забыть тебя. Забыть как страшный, душный сон. Боря пошатнулся, словно от удара под дых. — Ты... ты настроила её против меня? — Я дала ей зеркало, в которое она побоялась заглянуть сама, — отрезала Багира. — Адреса я тебе не дам. Номера — тоже. У тебя есть неделя, чтобы угомонить свой пыл. Если ты за это время не научишься уважать её право на тишину, если попробуешь выследить её или прижать к стенке — я лично доложу Пригову о твоём «неуставном поведении» с такими подробностями, что тебя до пенсии в архив сошлют пыль глотать. Она указала на дверь. — Сгинь с глаз моих, Тарасов. Иди, командуй группой. У тебя там Кот и Физик, им командир нужен, а не истеричка с разбитым сердцем. Дай ей неделю свободы от тебя. Это лучшее, что ты можешь для неё сделать. Боря вышел из кабинета, едва не задевая косяки. Слова Риты про «старого бабника» и «шлюх страны» жгли сильнее, чем пощечина Олеси. Он понимал: Рита права. Его прошлое стало его проклятием, и теперь это проклятие пожирало единственное светлое, что у него осталось.       Вечер в КТЦ выдался непривычно тихим. Группа потихоньку расходилась: Кот, закинув рюкзак на плечо, молча кивнул Бизону, Физик лишь сочувственно задержал руку на его плече, а Мура быстро проскользнула мимо, стараясь не смотреть командиру в глаза. Боря остался один. В комнате отдыха горела лишь одна лампа над столом, выхватывая из темноты пустые кружки, разбросанные бумаги и тот самый край стола, где ещё вчера они с Олесей… Он зажмурился, прогоняя видение. Боря достал из папки чистый лист бумаги и взял ручку. Пальцы, привыкшие к спусковому крючку и рукояти ножа, подрагивали. Он понимал, что Рита права — он старый дурак, пропитавшийся запахом пороха и дешёвых интрижек. Но он знал и другое: то, что он чувствовал к «менеджеру» из того городка, было единственной настоящей вещью в его жизни. Он начал писать. Без черновиков, без красивых оборотов — так, как умел: «Леся. Я знаю, ты сейчас хочешь сжечь этот лист, не читая. И имеешь на это полное право. Я не прошу прощения — такие вещи не прощаются словами. Рита сказала, что я кобель и бабник, и она права. Я жил так, будто завтра не наступит, и пытался заглушить тишину в своей голове случайными лицами. Но я хочу, чтобы ты знала одну правду. Ту, которую я не успел сказать в баре. После той ночи я перестал искать женщину. Я искал тебя в каждой, кто хоть на секунду напоминала мне твой поворот головы или твой смех. Это было честно и это было жалко одновременно. Все эти Сочи и "избранные номера" — это была попытка не сойти с ума от того, что я потерял тебя по собственной глупости. Ты не "очередная". Ты — та, из-за которой я вообще ещё в строю. Когда ты вошла в кабинет, я испугался. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно, потому что я понял: мой личный ад пришёл за мной в виде маленькой девчонки в камуфляже. Я не прошу тебя остаться в группе ради меня. Если тебе станет легче — я сам уйду. Переведусь, уволюсь, исчезну. Но не ломай свою мечту о службу из-за того, что твой командир оказался дерьмом. Ты — лучший боец, которого я видел. Ты — сердце "Смерча", даже если ты сама в это ещё не веришь. Я даю тебе слово: в эти семь дней я не буду тебя искать. Не приду к дому, не позвоню. Я дам тебе ту тишину, которую ты заслужила. Но знай — я буду ждать тебя в восемь утра через неделю. Не для того, чтобы ты порвала рапорт. А для того, чтобы я мог знать, что ты в безопасности. Твой "инженер".» Боря перечитал письмо. Оно казалось ему корявым и слишком голым, но переписывать он не стал. Сложил листок вчетверо и пошёл к кабинету Багиры. Рита всё ещё была там. Она подняла на него усталый взгляд, когда он молча положил письмо на её стол. — Передай ей, — хрипло попросил Бизон. — Когда встретитесь. Пожалуйста, Рита. Если порвёт — пусть так. Но передай. Багира долго смотрела на сложенный листок, потом перевела взгляд на Борю. На его лице, обычно таком непроницаемом, сейчас была написана вся его жизнь — изломанная, суровая и полная тоски. — Иди домой, Боря, — тихо сказала она, забирая письмо. — Я передам.       Вечерний Питер окутала прохлада, когда Олеся наконец остановилась у подъезда Риты. Она несколько минут просто стояла, глядя на светящиеся окна, и нервно крутила в руках лямку сумки. В голове всё ещё звучал ледяной голос Бизона и его нелепые оправдания. «Зачем я здесь? — думала она. — Чтобы Рита меня жалела?» Но, вспомнив прямой и честный взгляд Багиры в кабинете, Олеся поняла: Рита — единственный человек в этом городе, который сейчас не смотрит на неё как на «проблемного новичка» или «очередную пассию командира». Рита видела в ней профессионала. И человека.       Олеся поднялась на этаж и замерла перед дверью. Рука несколько раз зависала над звонком и опускалась. Она чувствовала себя предательницей по отношению к самой себе — ведь она решила вычеркнуть всё, что связано с КТЦ, из своей жизни. Но Багира... Багира была другой. Наконец, она решительно нажала на кнопку. За дверью послышались лёгкие шаги, и через мгновение Маргарита Степановна открыла дверь. Она была в домашнем уютном халате, с собранными в небрежный пучок волосами — совсем не та грозная «начальница штаба», которую все знали. — Пришла всё-таки, — Рита тепло улыбнулась, отступая в сторону и пропуская Олесю внутрь. — Проходи. Тапочки вон те, серые, они мягкие. В квартире пахло корицей и хорошим кофе, хотя на столе в гостиной уже стояли два бокала и бутылка белого вина. Олеся чувствовала себя скованно, пока Рита не усадила её в глубокое кресло. — Я... я не надолго, Маргарита Степановна, — тихо произнесла Олеся, глядя в пол. — Просто хотела сказать спасибо. За то, что не дали мне совершить глупость утром. — Мы договорились: дома — просто Рита, — мягко поправила её Кошкина, разливая вино. — И не благодари. Я это сделала не для Бизона. А для группы. И для тебя. Ты мне напоминаешь меня саму лет пятнадцать назад... такая же ершистая и такая же раненая.       Они выпили по первому бокалу почти в тишине. Олеся чувствовала, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Рита не расспрашивала, не лезла в душу, она просто была рядом, создавая пространство, в котором можно было просто дышать. Когда бутылка опустела наполовину, Рита встала и подошла к своей сумке, оставленной в прихожей. Она достала из бокового кармана сложенный вчетверо листок бумаги. — Он пришёл ко мне перед самым уходом, — Рита вернулась и положила письмо на край стола перед Олесей. — Вид у него был такой, будто его пожевали и выплюнули. Просил передать. Сказал, что если порвёшь — поймёт. Олеся мгновенно подобралась, и её лицо снова стало жёстким. Она узнала этот почерк — размашистый, мужской, уверенный. — Я не буду это читать, — отрезала она, отодвигая бокал. — Твоё право, — спокойно ответила Рита, пригубив вино. — Можешь выбросить его прямо сейчас в мусорное ведро. Или сжечь. Но, Леся... иногда за кобелём и грубияном прячется человек, который три года жил в аду собственного одиночества. Я его не оправдываю. Он идиот. Но он — честный идиот. Багира встала и ушла на кухню «проверить закуски», намеренно оставив Олесю одну в комнате с этим листком бумаги. Олеся смотрела на письмо так, будто это была неразорвавшаяся граната. Сердце забилось где-то в горле. Рука сама потянулась к бумаге, пальцы коснулись шероховатой поверхности. Она вспомнила его руки на своей спине, его голос, шептавший про «тонкую кожу» и «шрам». Тихо, стараясь не шуметь, она развернула листок.       Олеся вчитывалась в строки, и буквы плыли перед глазами. «Твой инженер…» — эти слова отозвались тупой болью где-то под рёбрами. Она перечитала письмо второй раз, медленнее, пытаясь найти в нём фальшь, привычную мужскую уловку, но видела только оголённую, злую искренность человека, который сам себя загнал в угол. Внутри всё клокотало. Гнев боролся с отчаянным желанием поверить. Но страх быть снова обманутой, снова оказаться «галочкой в списке», перевесил. Пальцы Олеси дрогнули, и сухой треск рвущейся бумаги разрезал тишину комнаты. Она рвала письмо методично, на мелкие клочки, пока от признаний Бизона не осталось ничего, кроме бумажной трухи. Рита вошла в комнату с тарелкой сыра, бросила быстрый взгляд на кучку обрывков на столе и ничего не сказала. Она просто села напротив и наполнила бокалы. — Знаешь, Леся, — тихо начала Рита, глядя на игру вина в стекле, — служить среди мужчин — это не про стрельбу и не про физподготовку. Это про то, как не позволить им сожрать твою душу. Олеся подняла на неё покрасневшие глаза. — Они видят в нас либо слабое звено, либо развлечение, — горько бросила она. — Часто — и то, и другое сразу, — кивнула Багира. — У меня ведь тоже была жизнь «до». Был жених, красивые планы, белое платье в мечтах… Я грезила ребёнком. Но служба, нервы, вечный стресс — беременность сорвалась. И знаешь, что сделал мой «герой»? Он решил, что неполноценная женщина, которая не может родить с первой попытки, ему в доме не нужна. Ушёл к любовнице, даже не оглянувшись. Олеся замерла, не ожидая такой откровенности от железной Багиры. — Я тогда думала — всё, конец. Закрылась, выла в подушку неделями. А потом что-то внутри перегорело. Я решила: назло всем вам, кобелям, я докажу, что стою в десять раз больше. Пошла на отбор в спецподразделение. Меня гнобили, Леся. Амбалы, которые были вдвое шире меня, в лицо говорили, что я «подстилка командования», что я занимаю чужое место и сдохну на первом же марш-броске. Меня пытались сломать физически и морально, чтобы я сама забрала документы. Рита сделала глоток вина, и её взгляд стал стальным. — Но я выдержала. Прошла отбор по высшему баллу. И попала в «Тайфун». Булатов был единственным, кто посмотрел на меня не как на женщину или обузу, а как на бойца. Без скепсиса, без сальных шуток. Он взял меня в группу, и мы прошли через такой ад, который тебе и не снился. И сейчас… сейчас мы больше чем семья. Он меня ни в одну другую группу не отпустит, потому что знает — мы одно целое. Рита накрыла ладонью руку Олеси. — Я это к чему говорю… Ты сейчас хочешь уйти, чтобы не быть «подстилкой» или «трофеем». Но уходя, ты признаёшь их право так о тебе думать. Если ты боец — ты останешься. Не ради Тарасова. А ради себя. Чтобы он каждый день видел, кого он потерял, и чтобы никто в этом КТЦ не посмел сказать, что Уманова сломалась из-за мужика. Олеся смотрела на обрывки письма на столе. Слова Риты проникали в самую глубь, заставляя заново пересобирать свою разрушенную гордость. — А как с ним работать, Рита? — прошептала она. — Как смотреть ему в спину и знать, что он… такой? — А ты не смотри в спину, — жёстко ответила Багира. — Смотри в прицел. Будь лучше него. Будь профессиональней. Выжги в нем это чувство превосходства своим талантом. А личное… личное перемелется. Или нет. Но службу ты из-за него не бросишь. Я не позволю тебе совершить эту ошибку.