Вкус твоей правды

      Олеся медленно покачала головой, глядя на груду обрывков, которые еще недавно были признанием в любви. Слова Риты отозвались в ней уважением и горьким пониманием, но они не могли потушить тот пожар, что выжигал её изнутри. — Рита... я слышу вас. Честно. И я восхищаюсь тем, что вы прошли, — голос Олеси дрогнул, но взгляд остался сухим и жёстким. — Но у нас с вами разные ситуации. Вас предавали до службы. А меня... меня предали прямо здесь. В этих стенах. Она нервно сжала пальцами край бокала. — Вы говорите «смотреть в прицел». Но как мне работать в паре с человеком, чей запах я до сих пор чувствую на своей коже? — Олеся сорвалась на шепот, и её щёки залил мучительный румянец. — У нас был секс, Рита. И он был... чёрт возьми, он был незабываемым. Я ведь, дура, действительно поверила, что это и есть то самое «одно целое». Что мы нашли друг друга через три года. Она резко встала и начала мерить комнату шагами, обхватив себя руками за плечи. — А теперь я знаю правду. Пока я эти три года жила как в тумане, вспоминая ту ночь, он «искал меня» в постелях сотен других. Сочи, Москва, портовые кабаки... Пока я хранила этот образ в сердце, он просто трахал всё, что движется, подставляя под удар свою «тоску по мне». Я не могу, Рита! Я не могу стоять с ним в одном строю и знать, что я для него — просто лучшая из его огромного хит-парада. Олеся остановилась перед окном, глядя на огни ночного города. — Знать, что его руки, которые сегодня трогали меня так, будто я единственная во вселенной, завтра будут обнимать очередную «блондинку в красном»... Это выше моих сил. Это не про службу. Это про элементарную брезгливость к самой себе за то, что я позволила ему снова войти в мою жизнь. Я твёрдо решила. Перевод — это единственный способ сохранить остатки рассудка. Я не хочу его ненавидеть в бою, потому что в бою ненависть убивает обоих. Я просто хочу его забыть. Навсегда. Рита молча слушала, понимая, что сейчас никакие логические доводы не подействуют. Рана была слишком свежей, а разочарование — слишком глубоким. Олеся была максималисткой, как и все люди, выросшие без родительской ласки: для неё существовало только «чёрное» и «белое», «преданность» или «предательство». Середины не было. — Хорошо, Леся, — Багира тяжело вздохнула и тоже встала. — Я не буду тебя уговаривать. Ты взрослая девочка. Но у тебя всё ещё есть семь дней. Пообещай мне одно: ты не уедешь из города завтра. Побудь эту неделю в тишине. Если через семь дней твоя брезгливость перевесит твой талант бойца — я сама отвезу тебя в аэропорт. Олеся обернулась. На её лице застыла маска решимости. — Я не передумаю, Рита. Слишком много грязи. Я не смогу её отмыть, даже если он на колени встанет перед всем КТЦ. Для меня Тарасов — это закрытая книга. И я очень хочу, чтобы в ней вырвали все страницы с моим именем.       Ночь в квартире Риты выдалась тяжёлой. Олеся забылась тревожным сном на диване в гостиной, но покой не приходил. Ей снился тот самый гостиничный номер три года назад. Она видела всё в мельчайших деталях: приглушённый свет бра, запах дешёвого отельного мыла и его руки — тогда ещё незнакомые, но уже такие властные. Она проснулась от собственного всхлипа, прижимая ладонь к губам. Сердце колотилось в горле. В комнате было темно, лишь полоска света из кухни говорила о том, что Рита ещё не спит. Через минуту послышались мягкие шаги, и Багира присела на край дивана, протягивая Олесе стакан воды. — Опять он? — тихо спросила Рита. Олеся села, обхватив колени руками, и кивнула. Слёзы, которые она так долго сдерживала, всё-таки хлынули, горячие и горькие. — Рита, это было так… — Олеся запнулась, пытаясь подобрать слова. — Я ведь тогда была колючей, как ёж. Думала, пересплю с этим «инженером» и забуду. А он… он начал меня раздевать, и я словно под гипноз попала. Он не просто трахался, понимаете? Он меня изучал. Когда он нащупал тот шрам на лопатке, он не отстранился, не спросил с брезгливостью. Он поцеловал его. Так осторожно, будто я была сделана из тонкого стекла. Олеся закрыла глаза, заново переживая те ощущения. — Он целовал каждый сантиметр моей спины, прежде чем развернуть к себе. А когда вошёл… это не было похоже на то, что я знала раньше. Он смотрел мне прямо в глаза, Рита. Насквозь. До самого дна. Я чувствовала его каждой клеткой — его тяжесть, его жар, то, как он заполнял меня всю, не оставляя места для страха. Он двигался так медленно, доводя меня до исступления, шептал, какая я тонкая, какая я… его. Я тогда впервые в жизни почувствовала, что я кому-то нужна. Не как функция, не как сирота из детдома, а как женщина. Она судорожно выдохнула, вытирая лицо краем одеяла. — Мы не спали до рассвета. Он брал меня снова и снова, и каждый раз это было по-другому. То жадно, почти грубо, вжимая в матрас так, что я дышать не могла, то так нежно, что хотелось плакать. Я верила каждому его движению. А теперь… — Олеся горько усмехнулась. — Теперь я понимаю, что эта его «нежность» — просто наработанный навык. Профессиональная деформация бабника. Он просто знает, на какие кнопки нажимать, чтобы баба потекла и отдала всё. И от этого мне тошно, Рита. Будто он украл у меня то единственное чистое воспоминание и вывалял его в грязи своих сочинских отелей. Рита слушала, не перебивая. Она видела, что для Олеси это был не просто секс, а момент инициации, момент, когда она впервые открыла свою «броню». И то, что Бизон оказался «коллекционером», для неё было равносильно убийству. — Он ведь в КТЦ вчера делал то же самое, — прошептала Олеся, и её голос стал совсем тусклым. — Те же касания, те же слова про шрам… Я словно в петлю времени попала. А потом вышла эта баба в красном, и петля затянулась у меня на шее. Багира обняла её за плечи, притягивая к себе. — Плачь, Леся. Выплачь это всё. Лучше сейчас, здесь, чем потом на задании. Они сидели так долго, в тишине ночного Питера, пока дыхание Олеси не выровнялось. Но в её глазах, несмотря на слезы, всё так же отчетливо читалось решение: она не простит. Слишком дорого ей стоила та ночь в прошлом, чтобы сейчас превратить её в дешёвый фарс.       Утро в КТЦ началось с тяжёлой, давящей тишины. Рита вошла в комнату отдыха в тот момент, когда Боря, оставшись один, переодевался в форму. Он стоял спиной к двери, и на его мощных лопатках отчетливо читалось напряжение бессонной ночи. Услышав шаги, он обернулся, надеясь увидеть Олесю, но столкнулся с ледяным взглядом Багиры. Рита не просто вошла — она вплыла в комнату, и Боря физически почувствовал, как температура вокруг упала до критической отметки. Она смотрела на него так, что у опытного бойца по спине пробежал холодок. — Рита… — начал было он, но Багира издала звук, больше похожий на рычание раненой пантеры. — Молчи, Тарасов. Просто молчи, пока я окончательно не забыла, что мы в государственном учреждении, — её голос вибрировал от сдерживаемой ярости. Она подошла к нему почти вплотную. Боря был выше и намного мощнее, но сейчас он чувствовал себя школьником перед расстрельной командой. Рита смотрела чуть ниже его пояса, и её пальцы непроизвольно сжались в кулак. В этот момент она боролась с диким, первобытным желанием лишить его мужского достоинства прямо здесь и сейчас, без наркоза. После того, что она услышала ночью от Олеси, про ту нежность, про поцелуи в шрам, про то, как эта девочка впервые открыла сердце, Багира видела в Боре не героя-спецназовца, а мясника, который залез в часовой механизм с топором. — Она мне всё рассказала, Боря. Всё. Про тот отель, про каждую минуту, — Рита сделала шаг вперед, вынуждая его вжаться спиной в шкафчики. — Ты хоть понимаешь, подонок, что ты сделал? Ты не просто переспал с ней и бросил. Ты заставил её поверить, что она — единственная. Ты целовал её шрамы теми же губами, которыми через месяц облизывал своих сочинских шлюх? — Рита, я искал её! Я не знал… — хрипло выдохнул Боря, но Багира резко пресекла его попытку оправдаться. — Искал он! — она почти выплюнула это слово ему в лицо. — Плохо искал, Тарасов! Если бы ты действительно её искал, ты бы землю носом рыл, а не по чужим койкам прыгал, «забываясь». Ты уничтожил в ней то, что даже детдом не смог сломать — веру в то, что она может быть любимой. Она теперь на себя смотреть не может, потому что чувствует твой «профессиональный навык» бабника на своей коже! Рита снова бросила взгляд на его штаны, и её губы искривились в опасной усмешке. Боря невольно напрягся, чувствуя, что ещё секунда и Маргарита Степановна перейдёт от слов к физической расправе. — Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего? — прошипела она, и её рука дёрнулась, словно она собиралась схватить его за самое больное место. — Сделать так, чтобы ты больше никогда и никого не смог «изучать» так интимно. Чтобы твоя коллекция «избранных номеров» на тебе и закончилась. — Рита, клянусь, я… — Боря сглотнул, видя, что она едва сдерживается. — Не смей клясться! — Багира отступила на полшага, тяжело дыша. — У тебя есть семь дней. Семь дней, в которые ты не существуешь. Если ты хоть тенью промелькнешь рядом с ней — я лично, своими руками, кастрирую тебя прямо на этом плацу. И поверь, Батя мне ещё и скальпель подержит, когда узнает подробности. Она развернулась на каблуках, но у самой двери остановилась. — Письмо твоё она порвала. И правильно сделала. Грязным рукам не место на чистой бумаге. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что Боря ещё минуту стоял неподвижно, прижимая ладонь к лицу. Он понимал: если даже Рита, которая знала его тысячу лет, готова была его оскопить, то для Олеси он действительно стал воплощением самого худшего кошмара.       Боря вышел на плац, когда группа уже была в сборе. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку: лицо серое, щетина, багровый след от пощечины на щеке за ночь стал еще отчётливее, а после «дружеского» визита Багиры его била мелкая внутренняя дрожь. Кот и Физик переглянулись. Вася хотел было вставить какую-то шутку про «бурную ночь», но, наткнувшись на пустой, мёртвый взгляд командира, прикусил язык. Атмосфера в строю была свинцовой. Через минуту из здания штаба вышел Батя. Булатов шёл стремительно, на ходу просматривая какие-то документы. Он не был в курсе ночных драм, но его командирское чутьё мгновенно зафиксировало неладное. — Смирно! — рявкнул Батя, встав перед группой. Он медленно прошёлся вдоль строя, задерживаясь взглядом на каждом. Остановился напротив Бизона. Булатов долго и пристально смотрел в лицо своего друга, изучая след от удара на его щеке. Боря стоял, не дыша, глядя в одну точку над головой контр-адмирала. — Тарасов, у тебя лицо такое, будто ты с медведем в обнимку спал, — сухо заметил Батя. — И медведь явно победил. Докладывай, где сержант Уманова? Боря сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт ком. Он не мог выдавить ни слова. Тишину прервал голос Багиры, которая как раз подошла к строю с планшетом в руках. Её голос был ровным, официальным, но Боря слышал в нем скрытую угрозу. — Товарищ контр-адмирал, — Рита встала рядом с Булатовым. — Сержант Уманова вчера утром подала заявление на краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам. Я согласовала. Ей нужно срочно решить вопросы с жильём и… личными делами. Батя нахмурился, переводя взгляд с Риты на Борю и обратно. — Отпуск? На первой неделе службы в группе? Кошкина, ты ничего не путаешь? У нас скоро совместные учения с погранцами, а у меня боец в «отпуске по семейным»? — Обстоятельства действительно серьёзные, Иван Михайлович, — Рита выделила слово «серьёзные», глядя прямо на Бизона. — Я посчитала, что в таком состоянии, как сейчас, Умановой на задании делать нечего. Она может быть опасна для себя и для группы. Булатов ещё раз посмотрел на Борю. Он был не дурак и прекрасно понимал: если Багира прикрывает бойца, а у Бизона рожа в синяках — значит, «семейные обстоятельства» случились прямо внутри подразделения. — Понятно, — Батя сложил руки за спиной. — Значит так. Уманова в отпуске на неделю. Группа «Смерч» работает в усечённом составе. Бизон, за мной в кабинет. Остальные — на полигон, отработка штурма в замкнутом пространстве. Бегом марш! Кот и Физик сорвались с места, бросив на командира сочувственные взгляды. Боря, тяжело печатая шаг, пошёл вслед за Батей. Он понимал: сейчас начнётся второй раунд допроса, и на этот раз «инженерными» сказками не отделаться.       Булатов зашёл в кабинет, бросил папку на стол и, не оборачиваясь, указал Бизону на стул. Дождавшись, когда дверь плотно закроется, Иван Михайлович медленно снял фуражку, пригладил волосы и сел напротив. Он молчал минуту, буравя Борю взглядом, от которого даже у террористов развязывались языки. — Ну, Борис Андреевич, — наконец заговорил Батя, и голос его был обманчиво тихим. — Давай без протокола. Я тебя знаю с тех пор, как ты ещё лейтенантом у меня за спиной прятался. Знаю, что ты мужик надёжный, боец от Бога, но характер твой... кобелиный... мне уже вот где сидит. Он постучал ребром ладони по горлу. — Я всё ждал, когда ты остепенишься. Думал, возраст, опыт, служба в элитке мозги на место поставят. Но ты превзошёл сам себя. Притащить девчонку в группу, которую мы по крупицам собирали, и в первый же вечер так её отделать, что она в отпуск сбежала? Ты её трахнул, Боря? Или просто по-свински обидел, как ты это умеешь в своих портах? Боря опустил голову, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. След от пощёчины на лице горел, как клеймо позора. — Иван Михайлович... — хрипло начал он. — Там всё сложнее. Мы три года назад... в командировке... — А, так это эхо прошлого? — Батя горько усмехнулся. — Значит, ты её тогда «обработал» и забыл, а теперь она всплыла и решила тебе долги вернуть? Судя по твоей физиономии, долг она вернула с процентами. — Я не забыл! — Бизон резко вскинул голову, и в его глазах блеснула отчаянная решимость. — Я её искал три года. Честно искал. А когда она здесь появилась... я думал, это шанс. Наш шанс. А вчера в баре... вылезло моё прошлое. Сочи, бабы эти... Она решила, что я её просто в список добавил. И Рита... она ей всё про меня выложила. Батя тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Рита... Рита за девчонок горой, ты же знаешь. И если она мне сейчас этот отпуск «по семейным» подсунула, значит, там у Умановой внутри выжженная земля. Ты понимаешь, Тарасов, что ты группу подставил? Мне боец нужен, который в спину тебе дышит и понимает с полуслова, а у меня теперь — раненая баба, которая тебя видеть не может, и командир с разбитым сердцем и отбитой мордой. Иван Михайлович подался вперед, вглядываясь в лицо друга. — Я тебе так скажу, Боря. Как мужик мужику. Ты заигрался. Твоя репутация бабника тебя же и сожрала. Если она через неделю не вернётся или рапорт на перевод принесёт — я тебя лично с должности сниму и в инструкторы на учебку отправлю. Мне в «Смерче» личные драмы не нужны. У тебя есть семь дней. И если ты за это время не станешь человеком, которого она сможет уважать, а не просто хотеть или ненавидеть... значит, грош тебе цена. — Она письмо моё порвала, — глухо отозвался Боря. — Сказала, что я кобель и смотреть на меня не хочет. — А ты чего ждал? — Батя в упор посмотрел на него. — Что она тебе на шею бросится после того, как узнала, скольких ты до неё «искал»? Иди с глаз моих. И молись, чтобы за эту неделю ничего серьёзного не случилось. Потому что без неё группа хромая, а с тобой в таком состоянии — слепая. Свободен. Боря встал, по-уставному козырнул и вышел, чувствуя, как стены КТЦ давят на него со всех сторон. Иван Михайлович проводил его тяжёлым взглядом. Он любил Бизона как брата, но сейчас понимал: этот узел Тарасову придётся развязывать самому. Или рубить по живому.       После того как за Бизоном закрылась дверь, Булатов ещё долго сидел неподвижно, глядя на помятый рапорт Умановой, который Рита оставила на его столе «для ознакомления». Он нажал кнопку селектора и коротко бросил: — Кошкина, зайди. Один на один. Через минуту Рита уже сидела напротив него. Она всё ещё была взвинчена после утренней перепалки в комнате отдыха, и её спина была прямой, как натянутая струна. — Ну, рассказывай, Маргарита, — Батя откинулся на спинку кресла. — Что там у них на самом деле? Я Тарасова таким не видел с момента его возвращения из плена. Он не просто разбит, он... невменяем. — А чего ты ждал, Иван Михайлович? — Рита горько усмехнулась. — Он три года жил легендой о «той самой единственной», а на деле просто маскировал свою распущенность тоской. И ладно бы он просто гулял, но он втянул в это девчонку, у которой и так за плечами детдом и полное недоверие к миру. Он её не просто обидел — он её растоптал. Она сейчас заново собирает себя по кускам. Батя тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Я всё понимаю, Рита. Женская солидарность, обида... Но я — офицер контртеррористического центра. И у меня группа «Смерч» превратилась в филиал программы «Пусть говорят». У меня командир с трясущимися руками и боец, который отказывается выходить в строй. Он сделал паузу, внимательно глядя на Багиру. — Я думаю о том, чтобы отстранить Тарасова от командования группой. На время. Пока он не приведёт голову в порядок. Я не могу подставлять Кота, Муру или Физика под удар из-за того, что Бизон в следующий раз на задании будет думать не о тактике, а о том, как Уманова на него посмотрела. Рита замерла. Отстранение для Бизона означало фактически конец его карьеры в элите. — Ты серьёзно? — тихо спросила она. — Более чем, — Батя поддался вперёд. — Группа — это единый организм. Если сердце сбоит, весь организм может погибнуть. А сейчас Тарасов — это аритмия. Он не контролирует эмоции. Он подпустил личное слишком близко. Ты же знаешь наш устав: личные связи внутри группы — это яд. Рита закусила губу. При всей своей ярости на Борю, она понимала, что без него «Смерч» потеряет свой стержень. — Иван Михайлович, если ты его сейчас отстранишь, ты его добьёшь, — Рита заговорила уже спокойнее, профессионально. — Он закроется окончательно. Да, он кобель. Да, он идиот. Но он — лучший полевой командир, который у нас есть. Дай ему эту неделю. Уманова в отпуске, её в КТЦ нет. Пусть пашет на полигоне до седьмого пота, пусть выплёскивает всю дурь в тренировки. — А если через неделю она вернётся и скажет «нет»? — Батя прищурился. — Если она не сможет с ним работать? — Тогда будем решать, — отрезала Багира. — Но сейчас отстранение — это расписка в том, что мы не можем навести порядок в собственном доме. Давай присмотрим за ним. Я возьму на себя координацию, буду его «тенью». Но рубить с плеча... не сейчас, Ваня. Булатов долго молчал, барабаня пальцами по столу. — Ладно. Неделя. Под твою личную ответственность, Рита. Если я замечу хоть один сбой в дисциплине, хоть одну ошибку на учениях — он пойдёт под трибунал за дискредитацию звания офицера. И передай ему: ещё один его «подкат» к девчонке в рабочее время и я лично сорву с него погоны.       Рита вышла из кабинета Бати, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Она ожидала увидеть пустой коридор, но Боря стоял тут же, привалившись плечом к стене. Он не подслушивал — он просто не мог уйти, ожидая приговора. Его вид вызывал одновременно и жалость, и глухое раздражение. — Слышал? — холодно спросила Багира, проходя мимо него. Боря оттолкнулся от стены и пошёл следом, почти наступая ей на пятки. — Слышал. Рита, подожди… — он перехватил её за локоть, но тут же отдёрнул руку под её ледяным взглядом. — Дай мне её адрес. Или хотя бы номер. Один звонок, Рита! Я не буду оправдываться, я просто… мне нужно знать, что она не одна сейчас в этом состоянии. Я с ума сойду за эти семь дней, гадая, где она и что с ней. Багира остановилась так резко, что он чуть не врезался в неё. Она медленно повернулась, и в её глазах Боря прочитал окончательный приговор своей просьбе. — Ты на грани, Боря. В одном шаге от того, чтобы вылететь из КТЦ с позором. Батя уже занёс над тобой топор, и только я его сейчас придерживаю. Ты действительно думаешь, что твой звонок — это то, что ей сейчас нужно? — Она горько усмехнулась. — Ты для неё сейчас — источник инфекции. Она пытается рану заживить, а ты хочешь снова туда пальцами залезть. — Я просто хочу всё исправить! — почти простонал Бизон. — Исправить? — Рита подошла к нему вплотную, понизив голос до опасного шёпота. — Ты хочешь успокоить свою совесть, Тарасов. А ей нужно время, чтобы перестать чувствовать себя грязной после твоего «внимания». Адреса не будет. Номера — тоже. Считай, что это твой персональный карантин. Она ткнула пальцем ему в грудь, прямо туда, где под кителем билось его измученное сердце. — Ты сейчас пойдёшь на полигон и будешь гонять ребят так, как никогда в жизни. Ты будешь идеальным командиром, Боря. Ты будешь дышать уставом и спать с кодексом чести под подушкой. Потому что если ты сорвёшься, если начнёшь её выслеживать или ещё как-то нарушишь её покой — я сама доложу Бате, что ты профнепригоден. И тогда ты её точно больше никогда не увидишь. — Семь дней… — пробормотал Боря, закрывая глаза. — Это вечность. — Для неё это — шанс выжить. Для тебя — шанс стать мужчиной, а не кобелём на привязи. Выбирай, — отрезала Багира и, не оборачиваясь, направилась в сторону дежурной части. Боря остался стоять в пустом коридоре. Тишина давила на уши. Он понимал, что Рита права, но внутри всё выло от бессилия. Он был лучшим в мире по части захвата объектов и спасения заложников, но сейчас он сам был заложником собственного прошлого, и никто не собирался вести с ним переговоры.       Вечерняя баня была пропитана запахом эвкалипта и тяжёлым мужским молчанием. Кот и Физик сидели на нижней полке, лениво обмахиваясь вениками, пока Боря, красный как рак, сидел в самом углу, где пар был наиболее злым. Он молчал, и это молчание было тяжелее любого доклада. — Ладно, командир, — первым не выдержал Вася, плеснув воды на камни. — Завязывай ты эту панихиду. Мы ж не чужие, всё видим. Серёга кивнул, вытирая пот со лба. — Слушай, Боря, ты мужик крепкий, но сейчас ты себя заживо хоронишь. Мужики мы или кто? Да, зацепила она тебя, да, история из прошлого всплыла… Но посмотри правде в глаза. Ты три года после той командировки не сидел монахом. Трахался, гулял, Сочи вон девчонки до сих пор вспоминают. И че-то ты тогда не терзал себя мыслями: «Где моя Леся? С кем она?». Жил в своё удовольствие, и правильно делал. — Это другое, — глухо отозвался Бизон, не открывая глаз. — Да ни черта не другое! — Кот подался вперед. — Это жизнь, Боря. Ты офицер, красавец, при погонах. Вон, в штабе девчонки из финотдела на тебя так смотрят — только свистни, любая охомутать готова. И спать они будут и видеть, как бы такому офицеру в будущем щи варить. А ты вцепился в девчонку, которая тебе в лицо плюнула и рапорт на перевод накатала. — Она не такая, как они, — отрезал Боря, наконец взглянув на друзей. — Может и не такая, — рассудительно вставил Физик, — но ты её сейчас просто душишь своим «хочу всё исправить». После того, что ты наворотил, ты обязан её отпустить. Просто дать ей уйти. Если ты кобель по натуре — ну так прими это. Не мучай её своей этой внезапной «вечной любовью». Она уедет, забудет тебя как страшный сон, и ты через месяц тоже остынешь. Найдёшь себе другую, попроще, которая не будет заставлять тебя по баням от Багиры прятаться. — Успокой пыл, командир, — Кот хлопнул Бизона по мокрому плечу. — Не дави на неё. А ещё лучше — напрочь забудь. Вон, завтра суббота, в «Гавань» пойдём, там такие медсёстры из госпиталя зажигают — мигом всю дурь из головы выветрит.       Боря молча встал, вышел из парилки и с разбега нырнул в ледяной бассейн. Холод обжёг кожу, но слова друзей отозвались внутри ещё более неприятным холодом. Он понимал, что с их мужской точки зрения они правы. Весь его образ жизни до этого дня говорил о том, что он — вольный стрелок, не созданный для драм и верности. Когда он вынырнул, Кот и Физик уже сидели в предбаннике, разливая по кружкам пиво. — Ну что, попустило? — спросил Вася. Боря вытер лицо полотенцем и сел на лавку. Он смотрел на них и понимал: они не знают. Они не видели того шрама на её лопатке и не чувствовали, как она дрожала в его руках, когда он был для неё «инженером». — Я не могу её забыть, мужики, — тихо, но твёрдо сказал он. — И в «Гавань» я не пойду. Можете считать меня психом, можете — бабой, мне плевать. Но если я её сейчас отпущу, я сам себя сожру. — Ну, тогда готовься к долгому самосожжению, — вздохнул Серёга, качая годовой. — Потому что Уманова — это не медсестра из госпиталя. Она тебя так просто в рай не пустит.       На следующее утро Боря, помятый после бессонной ночи и вчерашней бани, спустился в оружейку. В подвальных коридорах КТЦ стоял привычный запах оружейного масла и холодного бетона. Ему нужно было закрыть ведомости по боеприпасам после вчерашних стрельб, но руки слушались плохо. За бронированным стеклом сидел старый дежурный прапорщик — человек, который видел в этих стенах всё: и смены власти, и приходы новых групп, и сотни бойцов, мелькавших перед его глазами десятилетиями. — Здорово, Андреич, — прохрипел дежурный, принимая у Бизона бумаги. Он взглянул на след от пощёчины, который всё ещё «украшал» физиономию капитана третьего ранга, но тактично промолчал. — Что-то ты сегодня не в форме. — Работы много, Петрович. Давай ведомость, — буркнул Боря, не глядя в глаза. Старик не спеша листал журнал, шурша страницами. — Слышь, Андреич… А что там сержант Уманова? Не намечается у неё наряда в ближайшее время? А то что-то давно я её в коридорах не видел. Девчонка бойкая, глаз радует. — В отпуске она. По семейным, — коротко отрезал Боря, надеясь поскорее закончить разговор. Петрович поднял очки на лоб и внимательно посмотрел на Бизона. Он долго молчал, словно взвешивая что-то, а потом вдруг усмехнулся — как-то очень по-доброму и одновременно грустно. — В отпуске, значит… — старик покачал головой. — Ты знаешь, Андреич, через это окошко за тридцать лет столько красавиц прошло — и в форме, и в гражданке. И все они… ну, как патроны в обойме. Одинаково блестят, одинаково пахнут, в одну сторону летят. Попользовался и гильзу выбросил. Он замолчал, постукивая пальцем по журналу, а потом добавил фразу, от которой у Бори внутри всё сжалось в тугой узел: — А эта твоя Уманова… Она ведь не патрон, Боря. Она — единственное в твоём арсенале ружьё, которое стреляет прямо в сердце, даже если прицел сбит. Таких не бывает «много». Такая у мужика случается только раз. И если ты её сейчас, как пустую гильзу, на пол уронишь — больше ни один ствол в твоих руках греть не будет. Хоть обвешайся своими трофеями — в душе всё равно тишина будет. Гробовая. Боря замер с ручкой в руке. Слова старого прапорщика ударили точнее, чем все упреки Риты и советы Кота. Прапор, сам того не зная, вынес вердикт всему его «кобелиному» прошлому. — Ты это к чему, Петрович? — глухо спросил Бизон. — К тому, что патронов на твой век хватит, Андреич, — старик снова опустил очки на нос и вернулся к бумагам. — А вот душу лечить только одно лекарство помогает. Главное — вовремя понять, что оно у тебя в руках было. Свободен, капитан. Боря вышел из КХО, чувствуя, как в ушах звенит от этой простоты. «Единственное ружьё…» Он шёл по коридору и понимал, что старик прав: все те женщины из прошлого были лишь шумом, фоном, попыткой заглушить ту самую стрельбу в сердце, которая началась три года назад и так и не закончилась.       Олеся сидела на полу посреди полупустой съёмной квартиры. Вокруг высились раскрытые сумки — она методично паковала вещи, решив, что Питер душит её. План был прост: уехать к брату, переждать там неделю, а потом прислать рапорт почтой. Видеть Тарасова она не могла физически — казалось, если они окажутся в одном помещении, воздух просто взорвётся. Она потянулась к своей старой ветровке, в которой была в КТЦ в тот роковой день, чтобы запихнуть её в боковой карман сумки. Рука наткнулась на что-то твёрдое в кармане. Олеся нахмурилась и вытащила предмет. Это была обычная шариковая ручка, но не простая, а тяжёлая, в металлическом корпусе, со следами зубов на колпачке — привычка Бизона грызть её, когда он задумывался над картами. Она вспомнила, как в кабинете, пока они ещё «играли в устав», он протянул ей её, чтобы она расписалась в журнале инструктажа. И она, на автомате, сунула её в карман. Олеся смотрела на эту погрызенную железку, и внутри всё предательски заныло. Эта ручка была такой же, как он сам — надёжной, потёртой в боях и абсолютно невыносимой. Она вспомнила его лицо в оружейке, его сосредоточенный взгляд и то, как он прикусывал этот самый колпачок, когда Кот в очередной раз тупил с координатами. — Сволочь… — прошептала она, и слеза всё-таки капнула на холодный металл. — Какая же ты сволочь, Тарасов.       Она сжала ручку в кулаке так сильно, что грани впились в ладонь. Перед глазами стояла не «блондинка в красном», а Боря, который три года назад, мирно спал, когда Олеся оставила ему листок со своим номером. Она вдруг ясно представила, как он стоит сейчас в КТЦ — один, со своим разбитым лицом и своей дурной репутацией, которую он сам же и выстроил как крепостную стену. «Единственная…» — всплыли в голове слова из его письма, которое она так яростно порвала. Олеся швырнула ручку в открытую сумку, намереваясь застегнуть молнию и навсегда закрыть эту тему. Но рука замерла. Она поняла, что если сейчас уедет в другой город — она убежит не от Бизона. Она убежит от той единственной версии себя, которая была по-настоящему счастлива. Даже если это счастье длилось всего одну ночь в маленьком городке и пару часов в КТЦ. Она медленно достала ручку обратно и положила её на подоконник. — Я не уеду, — сказала она в пустоту квартиры. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я не доставлю тебе такого удовольствия, капитан. Ты будешь смотреть на меня каждый день и помнить, что ты потерял. И я посмотрю, на сколько тебя хватит.       Олеся решительно захлопнула пустую сумку и отпихнула её в угол. Уезжать в другой город, прятаться по углам и оплакивать ручку бабника? Нет, Уманова не такая. Она подошла к зеркалу, критически осматривая своё лицо — бледное, с тенями под глазами. — Ну уж нет, Тарасов, — прошептала она своему отражению. — Ты не дождёшься, чтобы я из-за тебя в монашки записалась. Она достала из чемодана платье, которое купила ещё до перевода в «Смерч» и всё не решалась надеть — тёмно-изумрудное, из плотного трикотажа, подчёркивающее каждый изгиб её тренированного тела, но при этом выглядящее достаточно сдержанно. К нему — высокие сапоги на каблуке и кожаная куртка. Она распустила волосы, которые обычно стягивала в жёсткий хвост, и накрасила губы непривычно яркой помадой. Она не собиралась искать приключений. Ей просто нужно было почувствовать себя живой, а не «боевой единицей с разбитым сердцем». И ей нужно было вытравить запах Бизона запахом другого мира, другой музыки и другого настроения. Выбор пал на приличный бар в центре Питера — не тот, где они были со «Смерчами», а место потише, с хорошим джазом и крепкими коктейлями.       Тем временем Боря, у которого внутри всё буквально выгорало, не нашёл ничего лучше, как отправиться… в тот же самый район. Он не знал её точного адреса, но Кот когда-то обмолвился, в какой части города Батя подыскивал ей жилье. Бизон просто бесцельно кружил на своём внедорожнике, куря одну сигарету за другой. Ему было тошно от самого себя. Слова Петровича про «единственное ружьё» застряли в голове, как заноза. Он припарковал машину у обочины, решив пройтись пешком, чтобы хоть как-то унять этот зуд под кожей. И тут он увидел её. Она выходила из такси прямо перед входом в бар. Свет уличных фонарей скользнул по её распущенным волосам, по изумрудному платью, которое сидело на ней как вторая кожа. Она выглядела сногсшибательно. И она была… совершенно чужой. В этом платье, с этим взглядом, устремлённым мимо него. Боря замер в тени деревьев, чувствуя, как внутри всё обрывается. Она не плакала дома над его письмом. Она собиралась отдыхать. Красивая, свободная и, как ему показалось, уже совершенно не его. — Леся… — выдохнул он, не в силах пошевелиться. Она уверенно поправила куртку на плече и зашла внутрь бара, даже не оглянувшись. Боря стоял на тротуаре, сжимая кулаки до хруста. С одной стороны, он дал слово Рите не приближаться к ней. С другой — он видел, как в ту же дверь зашли несколько подтянутых мужчин, которые явно не пропустят такую женщину.       В баре «Синий кит» царил тот самый полумрак, который обволакивает и заставляет забыть о времени. Это было место с историей: тяжёлые дубовые панели, низкие сводчатые потолки и длинная стойка из тёмного камня, отполированная локтями тысяч посетителей. Воздух был густым, пропитанным ароматами дорогого табака, тёрпкого бурбона и лёгким, едва уловимым шлейфом кофейных зерен. На небольшой сцене в углу трио музыкантов лениво наигрывало блюз. Звук контрабаса вибрировал где-то в районе солнечного сплетения, создавая ритм, под который хотелось просто закрыть глаза и качаться в такт. Лампы в абажурах из матового стекла давали тёплый, янтарный свет, который не столько освещал, сколько создавал глубокие тени. В этом пространстве лица людей казались мягче, а намерения — загадочнее. Здесь не было случайных студентов или шумных компаний. За столиками сидели люди постарше: мужчины в добротных пиджаках, негромко обсуждающие дела, и пары, которые предпочли уютную близость городскому шуму. Звон льда в шейкере бармена перемешивался с негромким смехом у входа, а обволакивающий голос саксофона, казалось, рассказывал свою собственную историю о несбывшихся надеждах.       Олеся заняла высокий стул у самого края стойки, подальше от входа. Она заказала чистый виски со льдом — напиток, который не терпит суеты. Капли конденсата медленно стекали по тяжёлому стеклу бокала. Она смотрела на игру света в напитке, и её профиль, чёткий и точёный, в этом освещении напоминал старинную камею. Изумрудное платье в полумраке казалось почти чёрным, лишь изредка вспыхивая глубоким цветом, когда она чуть поворачивала голову. Она выглядела как женщина, которая ждёт кого-то очень важного, или как та, кто твёрдо решил больше никогда и никого не ждать. А в нескольких метрах от неё, в самой густой тени у массивной колонны, сидел человек, чьё присутствие выдавал лишь огонёк сигареты (хотя в баре не курили, но бармен, взглянув в его глаза, почему-то не решился сделать замечание) и тяжёлый взгляд, направленный на спину женщины в зелёном. Между ними было всего несколько шагов и целая пропасть из несказанных слов, разбитых писем и воспоминаний прошлого.       Олеся медленно вращала бокал, слушая, как кубики льда с сухим, кристальным звоном бьются о стенки. В этом замкнутом пространстве стекла и янтарной жидкости был свой маленький мир. Она наблюдала, как острые грани льда постепенно подтаивают, теряя свою форму под воздействием крепкого алкоголя — точно так же, как её броня плавилась в те редкие моменты, когда она позволяла себе вспомнить его. Она не смотрела по сторонам. Ей казалось, что если она поднимет взгляд, то реальность снова ударит её под дых. Поэтому её миром сейчас был этот бокал и игра света на полированной поверхности стойки. Один из кубиков треснул изнутри от резкого перепада температур, и Олеся завороженно следила за этой тонкой белой паутинкой. Она чувствовала себя такой же — внешне целой, но треснувшей в самой сердцевине. Её пальцы, привыкшие к холоду стали и весу оружия, сейчас почти невесомо касались стекла. Она медленно обвела ободок бокала кончиком указательного пальца, чувствуя влажный холод конденсата. Вибрация контрабаса со сцены передавалась через дерево стойки прямо в её локоть. Это был ритм города, чужого и холодного, в котором она пыталась найти себе место.       В какой-то момент она поднесла бокал к лицу, но не выпила. Просто втянула терпкий, древесный аромат виски, закрыв глаза. На секунду ей показалось, что сквозь запах бурбона пробивается другой аромат — знакомый, наглый, пропитавший её куртку в КТЦ. Запах морской соли, табака и какой-то мужской силы, которую невозможно спутать ни с чем. Олеся нахмурилась, не открывая глаз. «Галлюцинации», — подумала она. — «Просто мозг играет в злые игры». А в тени у колонны Боря почти перестал дышать. Он видел, как она прикрыла глаза, видел, как дрогнули её ресницы, и как она едва заметно повела носом, словно хищник, почуявший след. Его кулак, лежавший на столе, сжался так, что суставы побелели. Он чувствовал её присутствие каждой порой, и это было сродни пытке. Расстояние в пять метров казалось ему сейчас непреодолимым минным полем. Одно движение — и всё взлетит на воздух. Он видел, как она снова опустила бокал и чуть склонила голову набок, подставляя изгиб шеи тусклому свету лампы. Этот жест был настолько интимным, настолько знакомым ему по той ночи три года назад, что у Бори перехватило дыхание.