Вкус твоей правды

      Олеся медленно подняла взгляд от бокала, и её внимание зацепилось за массивное зеркало в резной раме, висевшее за спиной бармена. В глубине амальгамы, среди бликов бутылок и теней, она увидела знакомый силуэт. Тень у колонны больше не была просто тенью. Она узнала этот разворот плеч, эту неподвижную, хищную посадку головы. Сердце пропустило удар, а ладони мгновенно стали влажными. Он здесь. Следит. Выслеживает. Первым порывом было бросить всё, вскочить и выбежать на прохладный питерский воздух, подальше от этого удушающего взгляда. Но обида, копившаяся эти дни, вдруг вспыхнула жарким, злым пламенем. «Хочешь смотреть, Тарасов? Смотри», — пронеслось у неё в голове. Олеся не обернулась. Вместо этого она чуть выпрямила спину, позволяя куртке соскользнуть с одного плеча, обнажая тонкую лямку изумрудного платья. Она медленно облизала губы, чувствуя на них привкус виски, и поймала взгляд молодого бармена, который как раз протирал стойку неподалеку. — Скажите, — её голос прозвучал низко и с лёгкой хрипотцой, которая обычно появлялась у неё только после бессонных дежурств, — а что за дивную музыку играет этот саксофонист? Кажется, она идеально подходит к этому вечеру... и к этому напитку. Она подалась вперед, опираясь локтями на стойку, так что расстояние между ней и парнем сократилось до минимума. Бармен, симпатичный парень лет двадцати пяти, явно не привыкший к такому вниманию со стороны настолько эффектных женщин, на секунду сбился с ритма, едва не выронив полотенце. — Это... это классический блюз, — он заулыбался, в глазах зажёгся азартный огонёк. — Рад, что вам нравится. Может быть, повторить ваш виски? За счёт заведения, для такой гостьи. — О, вы очень любезны, — Олеся одарила его своей самой ослепительной и опасной улыбкой, той самой, которую она раньше берегла только для «особых» случаев.       Она лениво поправила прядь волос, открывая шею, и краем глаза заметила в зеркале, как фигура у колонны едва заметно дёрнулась, но осталась на месте. Боря молчал. Он сидел неподвижно, как гранитное изваяние, но Олеся буквально кожей чувствовала, как от него исходит волна тяжёлого, холодного бешенства. Он видел всё: её смех, её наклон головы, то, как её пальцы «случайно» коснулись руки бармена, когда тот ставил перед ней новый бокал. Она чувствовала себя канатоходцем над пропастью. Один неверный шаг и Бизон сорвётся, разнесёт этот тихий бар в щепки. Но именно этот риск, этот танец на грани давал ей странное, горькое удовлетворение. Она была хозяйкой момента. — А вы здесь часто бываете? — продолжал бармен, уже совершенно забыв о других клиентах. — Я бы запомнил такие глаза. — Теперь, возможно, буду заходить чаще, — Олеся чуть склонила голову, глядя на парня сквозь ресницы, но её взгляд в зеркале оставался жёстким и прикованным к тёмному силуэту за спиной. — У вас здесь... очень интересная компания. Бармен, окончательно попавший в сети этой кареглазой сирены, отложил полотенце и опёрся о стойку, сокращая дистанцию. Его взгляд стал более масляным, а голос — вкрадчивым. Он чувствовал, что вечер обещает быть крайне интересным. — Знаете, — прошептал он, не сводя глаз с её губ, — у меня смена заканчивается через сорок минут. И я знаю одно место на крыше неподалёку, откуда открывается лучший вид на ночную Неву. Там сейчас ни души. Олеся пригубила виски, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло, и краем глаза отметила в зеркале: силуэт Бизона стал ещё более жёстким. Он сидел так неподвижно, что казался частью декораций, но Олеся знала — сейчас он напоминает взведённую пружину, которая готова лопнуть от малейшего прикосновения. — Вид на Неву? — Олеся лениво потянулась, выгибая спину, отчего трикотаж платья натянулся, обрисовывая каждую линию. — Звучит заманчиво. Но я не привыкла гулять по крышам с незнакомцами. — Это легко исправить, — парень быстро достал из-под стойки визитку бара, перевернул её и что-то быстро написал на обратной стороне. — Меня зовут Макс. И вот мой личный номер. Он пододвинул карточку к ней по полированному дереву. Олеся медленно накрыла визитку ладонью, кончиками пальцев ощущая шероховатость бумаги. Она не спешила её забирать. Она смаковала этот момент, зная, что Бизон видит каждое движение её кисти. — Макс… — она повторила его имя, пробуя его на вкус, и снова ослепительно улыбнулась. — Какое простое и надёжное имя. Почти как «инженер». В зеркале она увидела, как у Бори побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. Она буквально слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание сквозь звуки блюза. Он всё ещё молчал, но это было молчание перед взрывом. — А ваш номер? — бармен затаил дыхание, протягивая ей ручку — ту самую, обычную офисную ручку, которая сейчас показалась Олесе издёвкой судьбы после утреннего случая. — Оставите мне шанс на завтрашний кофе? Олеся взяла ручку, чувствуя, как внутри всё дрожит от адреналина и боли. Она начала медленно выводить цифры на салфетке, намеренно растягивая процесс. Она видела, что Боря уже не просто смотрит — он испепеляет взглядом это несчастное зеркало. Его фигура чуть подалась вперед, выходя из самой густой тени, и свет лампы выхватил его подбородок с чётко очерчённой щетиной и плотно сжатые губы. — Держи, Макс, — она пододвинула салфетку бармену, касаясь его пальцев своими. — Только не потеряй. Я не люблю, когда мои номера «теряются в памяти» или падают за тумбочку. Это был прямой удар под дых Бизону. Отсылка к тому самому листку, к его оправданиям, к его вранью. Боря в тени закрыл глаза на секунду, и Олеся увидела, как его голова бессильно опустилась. Он не выходил, не устраивал скандал. Он просто принимал эту пытку, которую она ему устроила, признавая её право на эту месть.       Боря понял: если он сейчас не сдвинется с места, он потеряет её окончательно. Не из-за этого мальчишки за стойкой, а из-за того льда, которым Олеся сейчас старательно замуровывала своё сердце. Наплевав на приказы Риты, на логику и на собственную гордость, он медленно поднялся. Тень у колонны ожила. Тяжёлая, уверенная походка выдавала в нём хищника, даже в гражданской одежде. Макс замолчал на полуслове, почувствовав, как пространство вокруг Олеси внезапно сжалось. Воздух в баре будто загустел от статического электричества. Боря подошёл вплотную. Он не смотрел на бармена — для него того просто не существовало. Весь его мир сузился до изумрудного трикотажа и глаз, в которых сейчас плескался вызов вперемешку с глубоко запрятанной болью. — Разреши? — голос Бизона прозвучал низко, с хриплыми нотками, от которых у Олеси по позвоночнику пробежала знакомая дрожь. Он не спрашивал. Это был приказ, замаскированный под просьбу. Боря протянул руку — широкую ладонь со шрамами, ту самую, которую она знала наизусть. Олеся медленно повернула голову. Она видела его в зеркале, но вживую он казался ещё масштабнее, ещё опаснее. Багровый след на его щеке всё ещё напоминал о её ярости, но сейчас его взгляд был другим. Не виноватым, а решительным. — Я занята, Тарасов, — холодно ответила она, хотя пальцы, сжимавшие бокал, едва заметно дрожали. — Мы с Максом обсуждаем виды на Неву. Бармен, почувствовав поддержку, попытался вставить слово: — Послушайте, мужчина, дама сказала, что… Боря лишь на секунду перевёл взгляд на парня. Этого было достаточно. В глазах Бизона промелькнуло нечто такое холодное, профессиональное и абсолютно беспощадное, что Макс моментально сглотнул, побледнел и внезапно нашёл очень важное занятие, начав усердно протирать идеально чистый стакан в другом конце стойки. Его взгляд метался между Олесей и этим «шкафом», и в глазах парня читалось чёткое осознание: он влез в чужую войну, где пленных не берут. — Твой собеседник немного занят, — констатировал Боря, снова возвращая всё внимание Олесе. — Всего один танец. По уставу… или без него. Он стоял так близко, что она чувствовала жар его тела. Запах табака и той самой «морской» воды, которую она ненавидела за то, что так сильно любила. Олеся посмотрела на его протянутую руку, потом в глаза. Она знала, что должна отшить его. Знала, что должна уйти. Но эта проклятая ручка в сумке, это письмо в обрывках и три года тишины сейчас требовали финала. — Один танец, капитан, — она медленно положила свою ладонь в его, чувствуя, как его пальцы тут же собственнически сомкнулись. — И учти: если ты хоть слово скажешь о прошлом или о том, как ты «искал», я сломаю тебе челюсть прямо под этот блюз.       Боря вывел её на середину небольшого пятачка перед сценой. Музыка сменилась — саксофонист затянул тягучую, порочно-медленную композицию, которая, казалось, была написана специально для того, чтобы двое людей могли сгорать заживо, не двигаясь с места. Когда его рука опустилась на её талию, Олеся едва не вздрогнула. Это было физическое воспоминание, удар током, который прошил её насквозь. Её тело, вопреки здравому смыслу и ярости, мгновенно отозвалось, подстраиваясь под его шаг. Она чувствовала, как под трикотажем платья каждый сантиметр её кожи горит там, где он её касался. Его ладонь была горячей и тяжёлой, как и три года назад, и она чертовски хорошо помнила, как эта же ладонь умеет сжимать её бедра. Олеся положила руку ему на плечо, сохраняя дистанцию и глядя куда-то мимо его уха. Её лицо было непроницаемым, как у сфинкса, но внутри бушевал шторм. Харизма Бизона накрывала её, как тяжёлое одеяло — это была первобытная, мужская сила, против которой у неё не было иммунитета. Боря, чувствуя её ледяную покорность, не выдержал. Он притянул её ближе, нарушая те самые «два метра», и, склонив голову, уткнулся носом в её волосы над самым ухом. Он вдохнул её запах — смесь дождя, дорогих духов и чего-то острого, чисто «умановского». — Убей меня, если хочешь, — прохрипел он, и его голос вибрировал прямо у её кожи. — Хоть здесь, хоть на полигоне. Но не уезжай. Не пиши этот чёртов рапорт. Я буду молчать, я буду тенью, я выжгу себе память, если прикажешь… Но только не исчезай снова.       Олеся почувствовала, как по шее побежали мурашки. Она знала, что сейчас он искренен. В этом хрипе было столько боли, что любая другая женщина уже растаяла бы. Но Олеся лишь крепче сжала пальцы на его плече. Она не дала себе расслабиться ни на секунду. Её тело предательски прижималось к нему, бёдра сталкивались в такт музыке, и она чувствовала, как он напряжён — как натянутая струна, которая может лопнуть в любую секунду. Она видела, как он мучается, как его путает этот контраст между её близостью и её ледяным молчанием. — Ты закончил, капитан? — её голос был тихим и абсолютно ровным, без единой нотки сочувствия. — Музыка ещё играет, а ты уже начал нарушать условия. Я просила молчать. Она чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько сексуального напряжения, смешанного с презрением, что Боря едва не задохнулся. Она видела, как расширились его зрачки, как он жадно ловит её дыхание. Это была её месть. Она позволяла ему чувствовать её близость, позволяла своим духам дурманить его голову, но не давала ни грамма надежды. Каждый его вдох рядом с ней теперь был для него пыткой, потому что он понимал: она здесь, на расстоянии поцелуя, но она больше ему не принадлежит. Боря молча вёл её в танце, и его пальцы на её талии едва заметно подрагивали. Он понял: она не простила. Она просто наслаждается его агонией, используя собственную привлекательность как оружие массового поражения.       Музыка стихла, оставив после себя лишь низкий гул разговоров и звон посуды. Боря не разжимал рук. Он смотрел в её глаза — такие близкие, такие родные и такие беспощадные. В этот момент в нём боролись два человека: опытный офицер, понимающий, что он всё рушит, и мужчина, который просто не мог её отпустить. Инстинкт победил разум. Он чуть подался вперёд, сокращая последние миллиметры, и попытался коснуться её губ — осторожно, почти умоляюще. Хлёсткий удар разрезал воздух. Пощёчина пришлась ровно на то же место, где ещё алел след. Голова Бори дёрнулась в сторону. В тишине бара этот звук прозвучал как выстрел. Кожа мгновенно вспыхнула огнём, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как горело внутри. Олеся не произнесла ни слова. Она даже не изменилась в лице, лишь в глазах на секунду блеснула сталь. Она плавно отстранилась, развернулась и на глазах у всего бара направилась к стойке. Боря стоял неподвижно, чувствуя, как на него уставились десятки пар глаз, но он видел только её изумрудную спину. Олеся рывком забрала куртку у застывшего Макса. Бармен смотрел на неё с благоговейным ужасом. — Знаешь, Макс, — громко, так, чтобы Боря слышал каждое слово, произнесла она, накидывая куртку на плечо, — у тебя отличный виски. Но, кажется, в этом заведении слишком душно от старых призраков. Созвонимся. Не дай мне заскучать завтра.       Она одарила парня многозначительным взглядом и, не оборачиваясь на Борю, зашагала к выходу. Стук её каблуков по деревянному полу звучал как отсчёт времени до взрыва. Боря прижал ладонь к горящей щеке. Он понимал: Рита убьёт его. Батя сотрёт в порошок. Сама Олеся ненавидит его каждой клеткой. Он не имел на неё никаких прав — ни как командир, ни как бывший любовник. Но когда дверь бара за ней закрылась, он сорвался с места. Он выскочил на ночную улицу Питера, когда Олеся уже направлялась к стоянке такси. — Леся! Стой! — крикнул он, нагоняя её. — Послушай меня одну минуту! Она не остановилась, лишь прибавила шагу, а холодный питерский ветер подхватил её распущенные волосы, бросая их ему в лицо как вызов. Боря бежал следом, понимая, что этот вечер ещё очень далёк от финала.       Боря рванулся вперёд, сокращая расстояние в два широких прыжка. В тот самый миг, когда Олеся уже потянула на себя ручку задней двери такси, его ладонь с силой легла на металл. Глухой, тяжёлый хлопок — и дверь захлопнулась обратно. Водитель внутри вздрогнул, но, увидев в зеркало заднего вида лицо Бори — жёсткое, решительное, с пылающей щекой, благоразумно решил не вмешиваться. Олеся резко обернулась. Она оказалась зажата между машиной и его телом. В узком пространстве между ними воздух буквально искрил. В её глазах, расширенных и тёмных, полыхала чистая, концентрированная ярость, но за ней, где-то на самом дне зрачков, Боря увидел то, что заставило его сердце пропустить удар. Возбуждение. Дикое, первобытное, такое же гремучее, как и три года назад. Она проклинала его, она хотела его уничтожить, но её тело всё ещё кричало о том, что этот «кобель» — единственный, кто заставляет её кровь кипеть. — Совсем страх потерял, Тарасов? — прошипела она, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, едва касаясь его грудной клетки. — Отойди. Я сейчас закричу, и через пять минут ты будешь объяснять патрульным, почему ты преследуешь женщину. Боря не шелохнулся. Он смотрел прямо ей в глаза, игнорируя холод стали в её голосе. Сейчас он не чувствовал себя капитаном третьего ранга или героем спецназа. Все регалии остались там, за дверями КТЦ. — Кричи, — хрипло ответил он, не отводя взгляда. — Пусть вяжут. Пусть увольняют. Мне плевать, Леся. Он чуть склонился к ней, так что их дыхание смешалось. — Я знаю, что я подонок. Знаю, что заслужил каждую твою пощечину и каждое слово этого Макса. Но сегодня я не офицер. Я не твой командир. Я просто мужик, который три года назад совершил самую большую ошибку в жизни, оставив тебя в том городе. Его голос дрогнул, став почти умоляющим, чего Боря не позволял себе никогда и ни с кем. — Леся, не надо прощать. Не надо рвать рапорт. Просто… один час. Пойдём пешком. Как тогда. Помнишь тот сквер? Ты ещё смеялась, что я «инженер», который не может отличить клён от липы. Давай просто пройдёмся. В последний раз. Я слова не скажу про службу, клянусь. Просто дай мне этот час, прежде чем ты исчезнешь навсегда.       Олеся смотрела на него, и её пальцы, вцепившиеся в сумочку, побелели. Она видела его сокрушительную честность. Этот человек, который только что получил от неё удар в лицо, стоял перед ней и буквально вымаливал крохи её времени. Сексуальное притяжение между ними стало почти осязаемым, тяжёлым, как грозовое облако. Она понимала, что идти с ним — это безумие, это снова подставлять шею под нож. Но Питер вокруг шептал свою историю, а память о том сквере предательски грела изнутри. — Один час, Тарасов, — наконец выдохнула она, и в её голосе борьба разума с чувствами закончилась временным перемирием. — Ровно шестьдесят минут. И если ты хоть раз коснёшься меня без разрешения — я достану нож. Ты же знаешь, он у меня всегда с собой. Боря медленно выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась тонна свинца. Он отступил на шаг, освобождая дорогу, и коротким жестом отпустил такси. — Знаю, — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли и надежды, что Олеся на секунду отвела взгляд. — Идём. Набережная в ту сторону. Они пошли по ночному тротуару, не касаясь друг друга, разделённые невидимой стеной, но связанные невидимым тросом, который тянулся из того самого далекого прошлого.       Они шли вдоль набережной, и звук их шагов гулко отдавался в пустоте ночного города. Холодный ветер с Невы обжигал лицо, но внутри у обоих всё ещё кипел тот коктейль из ярости и неукротимого желания. Боря шёл чуть позади, как верный пёс, не смея нарушить дистанцию, которую она чётко обозначила. Олеся остановилась у парапета, глядя на тёмную, маслянистую воду, в которой дрожали отражения фонарей. Она долго молчала, а потом, не оборачиваясь, задала вопрос, который, как пуля, вошёл Борису прямо между лопаток. — Сколько их было, Боря? — её голос был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — После той ночи. Сколько их было в твоих портах, гостиницах и квартирах? Боря замер. Он ожидал чего угодно — обвинений, криков, даже ножа, о котором она предупреждала, но не этой хирургической прямоты. Он посмотрел на её затылок, на тонкую шею, скрытую волосами, и почувствовал, как во рту пересохло. Он мог бы соврать. Сказать: «Немного» или «Я никого не помню». Но он знал — Олеся чует ложь за версту. А правда была слишком грязной, чтобы вываливать её на этот чистый питерский асфальт.       Правда заключалась в том, что он действительно не помнил точного количества. Их было неприлично много. Десятки лиц, имён, тел, которые слились в одну бесконечную, серую попытку заглушить ту невыносимую яркость, которую подарила ему она. Он спал с другими, закрывая глаза и представляя, как Олеся стонет под ним, как она выгибается навстречу его движениям и как её ногти оставляют глубокие борозды на его спине. Он искал её в каждой, превращая секс в механический процесс выживания. — Ты хочешь услышать цифру, Леся? — хрипло спросил он, подходя на шаг ближе, но всё ещё не касаясь её. — Я не назову её. Не потому, что хочу что-то скрыть. А потому, что если я скажу правду, ты возненавидишь меня еще сильнее. — Значит, много, — горько констатировала она, наконец повернувшись к нему. Её глаза в свете фонарей казались почти чёрными. — Столько, что ты даже не потрудился запомнить? — Я не запоминал их, потому что ни одна из них не была тобой! — Боря вдруг сорвался на глухой, яростный шепот, делая шаг в её личное пространство. — Думаешь, мне было легко? Думаешь, я горжусь тем, что превратил свою жизнь в проходной двор? Каждый раз, когда я был с кем-то другим, я проклинал тот день, когда потерял твой след. Я трахался с ними только для того, чтобы не сдохнуть от тишины в голове, в которой звучал твой голос. Да, я оправдывал статус кобеля на все сто процентов. Я был скотом, Леся. Но этот скот три года жил только одним воспоминанием — о том, как ты царапала мне спину в том номере.       Олеся смотрела на него, и её губы дрогнули. Она видела, как он мучается, как его буквально выворачивает наизнанку от собственного признания. Это была та самая «кобелиная» честность, которая ранила сильнее любого обмана. Она представила его в чужих руках, представила, как он дарил другим ту же страсть, что и ей, и волна тошнотворной ревности смешалась с тем самым возбуждением, которое она так отчаянно пыталась подавить. — Ты мерзкий, Тарасов, — прошептала она, и в её голосе прорезались слёзы, которые она тут же смахнула. — Ты превратил то, что было между нами, в какой-то шаблон для своих тренировок с другими бабами. — Нет, — Боря покачал головой, его взгляд был тяжёлым и лишенным всякой надежды. — Шаблоны были у них. А то, что было с тобой… это было единственным разом, когда я был живым. Всё остальное — просто попытка не чувствовать себя мёртвым.       Боря стоял так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь прохладу ночного воздуха. Он не касался её — он помнил про нож, помнил про её гнев, но его взгляд действовал эффективнее любых захватов. Он медленно склонился к её лицу, остановившись в паре сантиметров от её уха, и его голос превратился в густой, интимный рокот, от которого у Олеси подкосились ноги. — Знаешь, что самое страшное, Леся? — выдохнул он, и его дыхание опалило её кожу. — Можно порвать письмо. Можно съездить мне по роже. Можно даже уехать в другой город. Но ты не можешь обмануть своё тело. Он сделал ещё полшага, почти притираясь к ней, но всё еще держа руки демонстративно опущенными. — Скажи мне честно, прямо здесь... Ты ведь сейчас всё так же течёшь от меня, как и три года назад в том номере? — Его шепот стал невыносимо откровенным, бьющим в самую цель. — Как и в той душевой, когда я тебя прижал? Как и в комнате отдыха, когда ты смотрела на меня и ненавидела, но хотела, чтобы я не отпускал? Скажи, что я вру, Уманова. Посмотри мне в глаза и скажи, что твоё тело не помнит меня так же остро, как я помню тебя. Олеся издала звук, похожий на сдавленное рычание. Она вцепилась пальцами в холодный гранит парапета так, что ногти едва не хрустнули. Внутри неё бушевал пожар: ей хотелось ударить его снова, вцепиться ногтями в эту наглую физиономию, и в то же время — рвануть на нём куртку, чувствуя его кожу под ладонями. Она действительно «текла» — её тело предательски отзывалось на его близость, на его голос, на ту первобытную уверенность, с которой он заявлял свои права на её желания. — Заткнись, Тарасов! — прорычала она, вскидывая на него глаза, полные слёз и яростной страсти. — Ты самовлюблённый, конченый кобель! Ты думаешь, если у тебя есть этот твой «дар» доводить баб до безумия, то тебе всё прощено? Не смей... не смей говорить за меня! — А я не говорю, я спрашиваю, — его взгляд скользнул по её губам, которые подрагивали от напряжения. — Твоё тело кричит громче твоего гнева, Леся. Я чувствую, как ты дрожишь. И это не от холода. — Я ненавижу тебя! — она почти выплюнула эти слова ему в лицо, но её дыхание было сбивчивым, а зрачки — огромными, почти на всю радужку. — Слышишь? Ненавижу! — Ненавидь, — кивнул он, и в его глазах вспыхнуло ответное, тёмное пламя. — Но не ври самой себе. Мы с тобой одной крови, Леся. Мы оба — поломанные, злые и голодные друг до друга. И ты знаешь, что никто из тех, кто был у тебя или у меня за эти годы, не давал тебе и доли того, что происходит между нами прямо сейчас, когда мы просто стоим рядом. Олеся понимала, что проигрывает эту схватку. Его харизма и эта голая, пугающая честность проламывали её оборону. Она стояла на грани того, чтобы либо вцепиться в него в поцелуе, либо действительно достать нож, лишь бы прекратить эту пытку правдой.       Олеся резко развернулась, чтобы уйти, но Боря не дал ей сделать и шага. Он рванулся следом, перехватил её и одним мощным движением прижал спиной к своей груди, закольцевав руки у неё на талии. Это не было объятием — это был захват, жест отчаяния и обладания одновременно. Олеся замерла, кожей чувствуя через тонкую ткань платья его бешеный пульс и тот самый жар, который всегда её пугал. Но больше всего её обожгло осознание его физического состояния — он не просто был рядом, он хотел её до дрожи в мышцах, и его возбуждение, твёрдое и нескрываемое, упиралось ей в поясницу. — Отпусти! — закричала она, забившись в его руках, как пойманная птица. — Тварь! Ненавижу тебя, слышишь?! Будь ты проклят со своей похотью и своими бабами! Не смей меня трогать своими грязными руками! Она кричала, срывая голос, проклиная тот день, когда встретила его в прошлом, и ту ночь, которая сломала ей жизнь. Боря лишь крепче сжал руки, уткнувшись лбом ей в затылок и жадно вдыхая запах её ярости. — Эй! Ты что творишь, урод?! — внезапный резкий крик со стороны тротуара заставил их обоих вздрогнуть. К ним быстрым шагом направлялся коренастый мужчина в спортивной куртке. Он явно гулял неподалеку и, услышав женские крики и увидев, как огромный мужик зажал девушку у парапета, решил, что происходит насилие. — Руки убрал от неё! Быстро! — проорал прохожий.       Боря, на секунду растерявшись от того, как интимный момент превратился в публичный скандал, медленно разжал руки. Он только успел наполовину обернуться, собираясь бросить короткое «Сами разберёмся», как мир перед глазами взорвался вспышкой боли. Мужчина, не дожидаясь объяснений, с размаху засадил Боре кулаком прямо в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу. Хруст кости отчётливо прозвучал в ночной тишине. Боря отлетел назад, ударившись спиной о парапет, и прижал руку к лицу. Между пальцев мгновенно толчками запульсировала густая, тёмная кровь, заливая подбородок и воротник куртки. — Девушка, бегите! Я его держу! — крикнул прохожий, снова замахиваясь на дезориентированного Бизона.       Олеся на секунду замерла, глядя на Борю, который тяжело привалился к парапету. Кровь быстро заливала его лицо, капая на асфальт, и в свете фонарей она казалась почти чёрной. Вид разбитого носа и того, как Бизон, этот несокрушимый «железный человек», покорно принимает удар, вызвал в ней короткую, острую вспышку боли, перекрывшую ярость. Прохожий уже снова сжал кулаки, готовясь добавить «насильнику», но Олеся резко шагнула вперёд, преграждая ему путь. — Стойте! — выкрикнула она, выставив ладонь. — Хватит! Не надо! Мужчина замер, тяжело дыша и недоуменно переводя взгляд с окровавленного Бизона на эффектную девушку в вечернем платье. — Девушка, вы чего? Он же вас зажал, вы кричали... — Это... это просто частный конфликт, — Олеся с трудом подбирала слова, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она не могла заставить себя сказать «это мой парень» или «мы знакомы», это было бы слишком большой ложью самой себе. — Он меня не насиловал. Мы просто... очень сильно поспорили. Идите, пожалуйста. Спасибо за бдительность, но помощь больше не нужна. Прохожий ещё пару секунд подозрительно оглядывал Борю, который даже не пытался защищаться, а просто вытирал лицо рукавом, не сводя взгляда с Олеси. Наконец, мужик сплюнул под ноги, буркнул что-то вроде «разбирайтесь сами со своими мазохистами» и пошагал прочь, то и дело оборачиваясь. Когда шаги стихли, на набережной воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только плеском Невы. Боря медленно поднялся, пошатываясь. Нос распух буквально на глазах, лицо было в крови, но взгляд оставался прежним — прикованным к ней, полным той самой невыносимой, отчаянной честности. — Спасибо за заступничество, сержант Уманова, — хрипло произнёс он. Голос из-за травмы стал гнусавым и странным, что делало его вид ещё более жалким и одновременно трогательным. — Но мужик был прав. Я заслужил.       Он достал из кармана смятый платок, прижал его к носу и посмотрел на неё поверх ткани. В этом взгляде не было обиды за удар. В нём была только одна немая просьба, которая кричала громче любых слов: «Не уходи. Не исчезай в этой ночи». Олеся смотрела на него, и внутри неё всё переворачивалось. Она проклинала его минуту назад, но видеть его таким разбитым физически и морально было выше её сил. — Ты идиот, Тарасов, — прошептала она, и в её голосе на этот раз не было злости, только бесконечная, выматывающая усталость. — Посмотри на себя. Вся куртка в крови... Как ты завтра в КТЦ покажешься? Что Батя скажет? — Скажу, что встретил единственное ружьё, которое стреляет без промаха, — ответил он, и в уголках его глаз, несмотря на боль, промелькнула слабая искра его привычной наглости. — Леся... час ещё не закончился. Дай мне просто дойти с тобой до дома. Я буду молчать. Обещаю. — Пошли, — коротко бросила Олеся, резко развернувшись. — И только попробуй свалиться по дороге, я тебя на себе не потащу.       Она пошла в сторону своей съёмной квартиры, почти не оглядываясь, но слыша тяжёлые, чуть неровные шаги Бори за спиной. Когда они поднялись на этаж и она вставила ключ в замок, напряжение в воздухе достигло предела. Как только дверь закрылась, отрезая их от внешнего мира, Олеся обернулась. Боря стоял в прихожей, прижимая окровавленный платок к лицу. Но даже в таком виде — со спутанными волосами, в залитой кровью куртке, он заполнял собой всё пространство маленького коридора. И его физическая реакция, та самая, которую не мог скрыть ни один удар в нос, ни один холодный ветер, всё ещё была очевидна. Олеся сузила глаза и, сделав шаг к нему, ткнула пальцем ему в грудь. — Значит так, Тарасов. Мы сейчас идём в ванную, я промываю тебе эту руину вместо носа, и ты уматываешь отсюда. И держи свой… — она запнулась на секунду, окинув его красноречивым взглядом, — …свой пыл при себе. Если я хоть на секунду почувствую, что ты решил воспользоваться моментом, я тебе добавлю с колена туда, где у тебя сейчас «особое мнение». Понял? Боря, несмотря на пульсирующую боль в переносице, не смог сдержать кривой, болезненной усмешки. Из-за платка его голос прозвучал ещё более гулко. — Понял, сержант… Приказ принят. Но согласись, это не я виноват, что мой организм так радостно реагирует на твою заботу. Он у меня парень честный — видит ту, от которой у него искры из глаз, и сразу переходит в режим боевой готовности. Ты ведь и сама знаешь, почему это так, правда? — Он чуть прищурился, глядя ей прямо в зрачки. — Твоё тело сейчас говорит то же самое, Леся. И мой «пыл» просто отвечает на твой. — Заткнись! — рыкнула она, хватая его за локоть и буквально заталкивая в ванную комнату. — Шутишь? Очень смешно. Юмор у тебя такой же грязный, как и всё остальное. Садись на край ванны и не дыши в мою сторону.       Боря послушно опустился на фаянсовый бортик. Он видел, как у неё дрожат руки, когда она доставала перекись и вату. Он понимал: сейчас не время давить. Она и так сделала шаг, который сама себе запрещала. Теперь он был на её территории, раненый и зависимый от её рук. Это была высшая степень доверия, которую она могла ему оказать после всего, и он решил, что больше не скажет ни слова о «текущем моменте», чтобы не спугнуть это хрупкое перемирие. Олеся склонилась над ним, её лицо было совсем рядом. Она начала осторожно смывать кровь с его губ и подбородка, стараясь не смотреть ему в глаза, но он чувствовал её прерывистое дыхание на своей щеке.       Олеся сосредоточенно тёрла ваткой кожу вокруг его переносицы. Когда основной слой крови был смыт, стало видно, что нос прилично распух, а из одной ноздри всё ещё лениво вытекала тонкая алая струйка. Она нахмурилась, отбрасывая окровавленный тампон в раковину. Её взгляд опустился ниже — на куртку и футболку под ней, которые теперь «украшали» живописные тёмные пятна. — Снимай, — бросила она коротким, сухим тоном, каким отдают приказы на стрельбище. — Сейчас застираю, пока кровь свежая, иначе потом только на тряпки выбросишь. Боря замер, и в его глазах мгновенно зажглась та самая знакомая искорка. Он уже набрал в лёгкие воздуха, его губы начали расплываться в предвкушающей, наглой ухмылке, а язык явно чесался выдать что-то в духе: «Леся, я знал, что этот вечер закончится тем, что ты заставишь меня раздеться...» — Только попробуй, Тарасов! — Олеся срезала его на взлёте, даже не поднимая головы, но её голос был подобен щелчку предохранителя. — Если из твоего рта сейчас вылетит хоть одна плоская шуточка про стриптиз или твои интимные фантазии — клянусь, я засуну эту губку тебе в глотку и буду проталкивать ёршиком. Живо. Снял и отдал. Боря так и замер с открытым ртом, медленно выдохнул и покорно поднял руки. Острота момента была сбита её ледяной решимостью. Он молча стянул куртку, затем, чуть поморщившись от боли в лице, перекинул через голову футболку. Олеся на секунду замерла, когда перед глазами оказался его мощный торс — тот самый, который она знала по каждому бугорку мышц, по каждой линии. Она увидела те самые шрамы на его спине, которые когда-то чувствовала под своими ногтями. В ванной стало невыносимо тесно и жарко. — Повернись к свету, — пробормотала она, выхватывая вещи из его рук, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах. — И держи лёд у носа. Сиди смирно и молчи. Для тебя сейчас лучший режим — режим тишины. Олеся склонилась над раковиной, пустив холодную воду и яростно намыливая пятна. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, горячий, раздевающий. Боря сидел на краю ванны, прижимая холодный компресс к лицу, и действительно молчал. Но его молчание было громче любого крика. Он смотрел на её тонкие плечи, на то, как перекатываются лопатки под изумрудным трикотажем, и понимал: сейчас она заботится о нём вопреки всему. И это было ценнее, чем если бы она прямо сейчас прыгнула к нему в объятия.       Олеся яростно тёрла ткань, стараясь сосредоточиться на белой пене, а не на том, что в двух шагах от неё сидит полуобнажённый мужчина, чей запах сейчас заполнял всю ванную. Тишина давила, становясь почти осязаемой. — Леся, — не выдержал Боря, и его голос прозвучал как-то по-особенному низко. — Ты действительно... действительно собиралась уехать из города? Из-за меня? Олеся на секунду замерла, её пальцы впились в мокрую ткань. Вопрос ударил в цель, вскрывая её слабость, её желание сбежать от этой боли. Она медленно выпрямилась, выключила воду и, не оборачиваясь, бросила через плечо с едкой, ядовитой усмешкой: — А у тебя, Тарасов, на всех баб так член встаёт, или я сегодня какая-то особенная? Ты вообще контролируешь свои инстинкты, животное, или тебе всё равно, в кого упираться — в женщину из прошлого или в ту, из-за которой тебе только что нос сломали? Боря на секунду опешил от такой прямоты. Он посмотрел на свою широкую ладонь, лежащую на колене, потом на её напряжённую спину. Он почувствовал, как по лицу разливается жар и дело было не только в разбитой переносице. — На всех — нет, — ответил он, и в его голосе исчезла вся наглость, осталась только тяжёлая, выматывающая серьёзность. — Те, «все», про кого ты думаешь... там всё было проще. Механика, Леся. Глупая попытка забыться. А здесь... — он кивнул на свои брюки, не скрывая очевидного, — ...здесь химия. Реакция на тебя. Я могу контролировать руки, могу контролировать слова, но я не могу приказать крови не приливать туда, куда её тянет при виде тебя. Ты для меня не «баба», Уманова. Ты — мой личный детонатор. Он тяжело вздохнул, поморщившись от боли в носу. — И если я для тебя «животное» — пусть так. Но это животное три года выло на луну, потому что его лишили самого важного. Так что не надо про «всех». Это дешёвый аргумент, и ты сама в него не веришь. Олеся наконец обернулась. Она стояла с мокрыми руками, капли воды блестели на её запястьях. Она смотрела на него — полураздетого, раненого, обезоруживающе честного в своей похоти и своей боли. Ей хотелось сказать что-то ещё более колкое, чтобы защититься, но слова застряли в горле. Его признание про «механику» и «химию» ударило по ней сильнее, чем она ожидала. — Полотенце возьми, — наконец выдавила она, указывая на крючок. — Прижми к носу. Я сейчас принесу футболку... найду какую-нибудь старую, брата. Твоя сохнуть будет до утра.       Олеся стояла так близко, что чувствовала исходящий от его кожи жар. В голове всё перемешалось: ярость на его прошлое, обида за отель и это сводящее с ума, постыдное желание. Ей хотелось вцепиться в его плечи, прижаться всем телом к этому напряжённому, горячему мужскому естеству и забыть про всё на свете. Её собственное тело предательски ныло, отзываясь на каждый его вздох. Боря почувствовал это колебание. Он медленно протянул руку и осторожно перехватил её мокрое запястье. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. — Леся... — хрипло выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Просто посмотри на меня. Не как на командира, не как на врага... Посмотри на меня так, как тогда. Его взгляд прожигал, вытягивая из неё остатки воли. Олеся замерла, её дыхание стало рваным. Ещё секунда и она сдастся, сама сократит эти несчастные сантиметры. Но в последний момент перед глазами всплыло лицо «блондинки в красном» и те сотни безымянных женщин, о которых он умолчал. Она резко выдернула руку, словно обжёгшись. — Руки убрал! — шикнула она, и её голос сорвался на свистящий шёпот. — Я предупреждала, Тарасов! Ещё один такой жест и ты вылетишь отсюда голым, прямо в лапы патрульным. С разбитым носом и торчащим достоинством. Представляешь, как эффектно ты будешь смотреться в протоколе? Боря невольно отпрянул, видя, как в её глазах снова зажглись опасные искры. Он понял: она на пределе. Одно лишнее движение и его действительно выставят на позор всему Питеру. — Всё-всё, ухожу на базу, — он поднял руки, сдаваясь, хотя его взгляд всё ещё ощупывал её фигуру с нескрываемым голодом. — Жду депортации или амнистии. — На кухню шагом марш! — Олеся указала на дверь, тяжело дыша. — Сядь там и не отсвечивай. Я принесу лёд. И не вздумай выходить в коридор, пока я не разрешу. Боря, пошатываясь, поднялся и поплёлся на кухню, оставляя её одну в душном полумраке ванной. Олеся опёрлась руками о край раковины и посмотрела на своё отражение. Щёки горели, губы припухли, а сердце колотилось так, будто она только что пробежала марш-бросок в полной выкладке. — Животное... — прошептала она, сама не понимая, к кому это относится больше: к нему или к ней самой.