Отдан другой

После отъезда Юджин особняк окончательно превратился в морг. Раньше здесь хотя бы хлопали двери или слышался её приглушенный голос, спорящий с отцом. Теперь остался только шорох кондиционеров и тяжелый, парализующий страх. Отец будто сошел с ума на почве контроля. Он лично проверял отчеты репетиторов, заставлял Сонхёна переписывать конспекты по экономике, если почерк казался ему недостаточно уверенным, и по вечерам устраивал настоящие допросы за ужином.  Сонхён жил в режиме 24/7 под прицелом. Каждая минута его жизни была расписана: подъем, учеба, допзанятия, сон. Ему запретили даже закрывать дверь в свою комнату до полуночи — отец хотел видеть, что он занимается. В четверг Сонхён вернулся из школы на десять минут позже — на мосту была авария, и Пак Сон не смог объехать пробку. Когда он вошел в кабинет отца, тот уже ждал его, стоя у окна. Атмосфера была такой густой, что казалось, её можно резать ножом. — Объяснись, — коротко бросил господин Ом. — Была пробка на мосту, отец. Пак Сон может подтвердить... — Мне плевать на Пака и на пробки! — вдруг взорвался отец, и Сонхён вздрогнул. — Ты стал расхлябанным. Ты думаешь, я не вижу? Твои мысли где-то в другом месте. В этой твоей жалкой школе, среди этих никчемных детей, которые никогда ничего не добьются. — Они не никчемные, — тихо, почти шепотом произнес Сонхён. Это вылетело само собой. Последняя капля сопротивления, которую он не успел подавить. Отец обернулся так быстро, что Сонхён не успел среагировать. — Что ты сказал? — Они мои друзья, — Сонхён поднял взгляд. Его трясло, но он смотрел прямо в холодные глаза отца. Раздался резкий, сухой звук. Пощечина была такой силы, что Сонхён не удержался на ногах. Голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело, а щеку обожгло невыносимым жаром. Он пошатнулся, пытаясь ухватиться за край стола, но отец наотмашь оттолкнул его.  Сонхён ударился плечом о тяжелый книжный шкаф. — Друзья? — отец навис над ним, его лицо было искажено гримасой брезгливости. — У тебя нет друзей. У тебя есть только фамилия и обязанности. Если я еще раз услышу это слово, ты больше не выйдешь из этого дома. Никогда. Пошел вон с моих глаз. Сонхён не помнил, как поднялся. На ватных ногах, прижимая руку к горящему лицу, он добрался до своей комнаты и запер дверь на замок. Он упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Сначала была только тишина и звон в ушах. А потом его начало трясти. Крупная, неуправляемая дрожь колотила всё тело. И он заплакал. Это не были тихие слезы разочарования. Это были рыдания, которые он копил пять лет — с того самого дня, как закрылась крышка гроба матери. Он плакал от унижения, от жгучей боли на щеке, от осознания того, что он абсолютно, безнадежно один. Ему не к кому было пойти. Юджин в другом городе, мама в земле, а единственный человек, который заставлял его улыбаться — Конхо — был сейчас за тысячи световых лет от этого ада, и даже не имел понятия о отце Сонхёна. Парень свернулся калачиком, обхватив себя руками, как будто пытался удержать осколки своей личности, чтобы они не рассыпались окончательно. В полумраке комнаты на щеке уже начал проступать багровый след от пальцев отца. Он плакал впервые с тех пор, как похоронили маму. Громко, захлебываясь, кусая края подушки, чтобы никто не услышал его за дверью. Он плакал из-за того, что его попытка быть человеком была раздавлена за одну секунду. Из-за того, что Юджин была права — этот дом сожрет их обоих. После того дня что-то внутри Сонхёна окончательно перегорело. Если раньше он еще надеялся на какой-то диалог или хотя бы на холодный мир, то теперь маски были сброшены. Отец больше не пытался «воспитывать» — он дрессировал. Срывы стали регулярными. Поводом могло послужить что угодно: недостаточно вежливый тон, лишняя секунда промедления перед ответом или просто плохое настроение господина Ома после неудачных торгов на бирже.  Сонхён стал для него живой мишенью, на которой можно было выместить злость за непокорность Юджин и за собственные амбиции. Прошло две недели, и Сонхён поймал себя на пугающей мысли: он перестал бояться. Боль не стала слабее, но она стала ожидаемой. Однажды за ужином, когда Сонхён случайно задел рукавом пиджака край соусницы, отец резко встал. Сонхён даже не поднял головы. Он просто замер, глядя на пятно на скатерти. Когда тяжелая рука отца взметнулась для удара, Сонхён не зажмурился. Он даже не дернулся. Его тело просто обмякло, принимая удар как должное. Звонкая пощечина эхом разнеслась по пустой столовой. Сонхён только чуть качнул головой от силы толчка, а затем медленно вернул её в исходное положение. На его лице не дрогнул ни один мускул. В глазах была лишь бесконечная, ледяная пустота. — Ты даже не извиняешься, — прошипел отец, замахиваясь снова. — Ты стал как кусок дерева. Бесполезный, тупой истукан. Второй удар пришелся по той же щеке. Сонхён почувствовал металлический привкус крови во рту — зубы задели внутреннюю сторону губы. Он молчал. Он научился уходить в себя, в то темное и тихое место в своем сознании, куда рука отца не могла дотянуться. — Убирайся к себе, — бросил господин Ом, вытирая ладонь салфеткой, будто испачкался об сына. — Ты отвратителен в своем безразличии. Сонхён встал, аккуратно положил приборы и, слегка пошатываясь, вышел. Пак Сон, стоявший в дверях, отвел взгляд — в глазах старого водителя застыла такая невыносимая мука, что Сонхёну на секунду стало жаль его больше, чем себя. В своей комнате он даже не стал включать свет. Он привык жить в сумерках. Подойдя к зеркалу, он равнодушно осмотрел свое лицо в свете уличных фонарей. Одна сторона лица заметно припухла, губа была разбита. «Ничего», — подумал он.  Самым страшным было то, что он больше не плакал. Слезы высохли вместе с надеждой.  Сонхён просто существовал, превращаясь в ту самую идеальную машину, которую хотел видеть отец, но с одной маленькой деталью: эта машина внутри была полна жгучей, черной ненависти, которая грела его лучше любого одеяла. Он лег в кровать и закрыл глаза. В темноте перед ним снова возник образ Конхо. Сонхён представил, как тот смеется, хлопает его по плечу… и в этот момент его сердце болезненно сжалось.  Он понимал, что с каждым новым ударом, с каждым новым днем в этом аду, он всё дальше уходит от того мира, где живут «друзья». Он боялся, что когда-нибудь Конхо посмотрит на него и увидит только пустую оболочку.