Отдан другой

Школа стала для Сонхёна единственным местом, где он мог быть хоть немного собой. Несмотря на его холодность и попытки спрятаться за учебниками, парни не отступали. Напротив — Мартин, Джухун и Джеймс, кажется, задались целью пробить его броню. Они чувствовали, что за этим идеальным пиджаком и вежливыми кивками скрывается что-то сломанное. Сонхён и сам это чувствовал. Его тянуло к ним, как к мощному магниту. Стоило Конхо просто сесть на край его парты, как в груди у Сонхёна становилось теплее. Он ловил каждое их слово, каждый жест, жадно впитывая их простую, шумную жизнь.  Особенно Конхо — тот обладал какой-то солнечной энергией, которая буквально вытаскивала Сонхёна из его внутренней тьмы. Иногда, когда Конхо по привычке тянулся, чтобы хлопнуть его по плечу, Сонхён непроизвольно замирал, ожидая боли, но чувствовал лишь тепло чужой ладони. В такие моменты ему хотелось схватиться за эту руку и никогда не отпускать. Но страх перед отцом всегда был рядом. Он стоял за спиной Сонхёна невидимой тенью. И Сонхён снова отстранялся, натягивая маску безразличия. В пятницу он вернулся домой в состоянии странного предвкушения — Конхо пообещал в понедельник принести ему какую-то особенную книгу. Но стоило черному седану остановиться у ворот, как Сонхён понял: что-то изменилось. У входа стояло такси, а из открытых дверей дома доносились крики. Юджин вернулась. Сонхён вошел в дом бесшумно, надеясь проскользнуть к лестнице незамеченным, но замер в тени массивной колонны холла.  Воздух в особняке буквально искрил от напряжения. Юджин стояла в центре зала, окруженная своим чемоданом, — она выглядела помятой, измученной, но в её осанке всё еще сквозило то самое отчаянное упрямство, которое так бесило отца. — Ты вернулась, потому что тебе некуда идти! — голос господина Ома гремел под высокими потолками, отражаясь от мраморных стен холодным эхом. — Ты — ничто без моих денег и этого дома. Ты просто девчонка, возомнившая о себе слишком много! — Я вернулась, потому что ненавижу быть на улице больше, чем ненавижу тебя! — выкрикнула Юджин, и её голос сорвался. — Но не думай, что ты победил. Ты просто купил мое присутствие, но не меня! Отец сделал резкий шаг вперед. Его лицо было багровым от ярости. — Твое присутствие — это всё, что мне нужно для сделки с Чхве. А твой язык я заставлю замолчать. — Никогда! — Юджин сделала выпад вперед, её глаза горели лихорадочным блеском. — Ты не сможешь контролировать каждый мой вдох! В следующую секунду раздался сухой, оглушительный хлопок. Пощечина была такой силы, что Юджин отлетело в сторону, едва удержавшись на ногах. Она вскрикнула и прижала руку к лицу, из её глаз мгновенно брызнули слезы. Сонхён, стоя в тени, непроизвольно дернулся вперед, его пальцы впились в холодный камень колонны так, что побелели костяшки. Внутри него всё кричало: «Останови это» Но ноги словно приросли к полу. Годы страха и выученной беспомощности сработали как тяжелые кандалы. Он смотрел на дрожащие плечи сестры, на тяжелую фигуру отца, который нависал над ней, и чувствовал, как его захлестывает волна невыносимой, тошнотворной жалости к самому себе. Он был наследником огромной империи, его учили управлять корпорациями, но сейчас он был просто напуганным мальчиком, который не мог защитить единственного близкого человека. — Убирайся в свою комнату, — процедил отец, поправляя манжеты. — И не выходи, пока я не разрешу. Юджин, всхлипывая, подхватила сумку и бросилась к лестнице. Пробегая мимо колонны, она на секунду встретилась взглядом с Сонхёном. В её глазах не было обвинения — только бесконечная усталость и боль, но для Сонхёна этот взгляд стал клеймом. Он видел в нём свое отражение: труса, который прячется в тени. Когда шаги сестры затихли наверху, отец обернулся и заметил Сонхёна. — Ты здесь? — холодно спросил он, мгновенно восстанавливая самообладание. — Иди к себе и учись на её ошибках. Если я увижу хоть каплю такого же упрямства в тебе, последствия будут куда серьезнее. Сонхён ничего не ответил. Он даже не кивнул. Он просто развернулся и пошел в свою комнату, чувствуя, как его буквально тошнит от собственного бессилия. Этой ночью он сидел на полу, прислонившись лбом к холодному дереву шкафа. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль в теле после прошлых побоев отца всё еще ныла, но она была ничем по сравнению с этой новой, разъедающей болью в душе. Он понял, что тишина и покорность больше не спасают его. Они делают его соучастником этого всего. *** Сонхён начал меняться. Он всё еще был тихим, всё еще вздрагивал от резких звуков, но его тяга к ребятам стала почти болезненной. Ему было жизненно важно слышать громкий смех Мартина, видеть, как Джухун засыпает на ходу, и чувствовать на себе внимательный, согревающий взгляд Конхо. В один из вторников, когда до приезда Пак Сона оставалось пятнадцать минут, Конхо подошел к Сонхёну в коридоре и просто выхватил у него из рук тяжелую папку с конспектами. — Эй, — Конхо лукаво прищурился. — За школой Мартин нашел автомат с какими-то дикими японскими газировками. Говорит, там есть вкус острого перца. Идем, ты обязан это увидеть. — Мне нужно идти к воротам, — привычно отозвался Сонхён, но его ноги уже сами разворачивались вслед за Конхо. — Десять минут, Сонхён-и. И Сонхён сдался. Эти десять минут за гаражами, в компании четырех шумных парней, стали для него дороже всех уроков экономики. Мартин с криками пробовал красную шипучку, Джеймс скептически читал состав, а Конхо стоял совсем рядом с Сонхёном, прислонившись плечом к облупившейся стене. — Ты сегодня какой-то настоящий, — негромко сказал Конхо, протягивая Сонхёну свою банку. — Не как фарфоровая кукла. Тебе идет. Сонхён сделал глоток — газировка была отвратительно сладкой и странно жгла горло, но он рассмеялся. Впервые искренне, вслух. На мгновение он забыл про хронометр в голове, про отца и про синяк на ребрах. Он был просто парнем, который прогуливает лишние минуты с друзьями. Но расплата наступила мгновенно. Когда он подбежал к воротам, машина стояла там уже пять минут. Пак Сон смотрел на него с нескрываемой тревогой, а в салоне на заднем сиденье Сонхён увидел силуэт отца. Тот приехал лично. Вечер дома прошел в гробовой тишине, которая закончилась коротким, сухим ударом в кабинете и лишением ужина. Но, лежа в темноте своей комнаты с гудящей от пощечины щекой, Сонхён не чувствовал себя плохо. Он вспоминал вкус той дурацкой газировки и то, как Конхо смотрел на него, когда он смеялся. С каждым днем этот «магнит» тянул его всё сильнее. Он научился искусно врать репетиторам, выкраивая крошечные моменты: перекинуться парой фраз с Конхо в библиотеке, съесть вместе один сэндвич за углом школы, пока Пак Сон отвлекся на звонок. Каждая такая минута стоила ему новых вспышек гнева отца, новых синяков, которые он теперь прятал под плотными воротниками рубашек. Парни видели, что он «заигрывает с огнем». Они замечали, как он постоянно смотрит на часы, как бледнеет, когда видит черную машину. Но они не отталкивали его. Напротив, они создавали вокруг него невидимый кокон.  Конхо всё чаще задерживал руку на его плече чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь передать ему свою силу. И Сонхён пил это внимание, как воду в пустыне. Он понимал, что идет к катастрофе, что отец рано или поздно узнает правду о его «друзьях», но остановиться уже не мог. В мире Конхо было солнце. В мире отца — только холодный мрамор. И выбор для Сонхёна становился очевидным, даже если ценой этого выбора была его собственная кожа.