Отдан другой

Дни потянулись один за другим, неразличимые, как серые бетонные блоки. Для Сонхёна школа превратилась в ежедневный ритуал добровольного онемения.  Он приходил, садился за парту, открывал тетрадь и замирал. Он больше не смотрел по сторонам. Он научился видеть мир только в узком коридоре перед собой. Конхо поначалу не сдавался. Его оптимизм, который всегда казался неисчерпаемым, толкал его на новые попытки. Он пробовал улыбаться Сонхёну издалека, пробовал подкладывать записки, надеясь на мимолетный взгляд или хотя бы тень улыбки. Но Сонхён был безупречен в своем безразличии. Он выбрасывал записки, словно это был мусор. Он отворачивался, когда Конхо пытался поймать его взгляд в столовой. Он стал идеальным воплощением «ледяного принца», о котором в школе ходили легенды до его сближения с парнями. Через неделю даже Конхо начал гаснуть. Конхо как-то раз, сидя на ступенях школы, крутил в руках тот самый пластырь, который наконец снял с затылка. — Он... он вычеркнул нас. Словно того вечера на пирсе никогда не было. Словно он нас придумал. — Конхо, брось это, — Джеймс стоял рядом, скрестив руки. — Мы пытались. Ты пытался больше всех. Но посмотри на него — он ходит как робот. Если человек не хочет, чтобы его спасали, ты только зря подставляешь голову под удары. Мартин и Джухун тоже притихли. Им не хватало того странного, тихого парня, который так неумело, но искренне смеялся над их шутками. Но видеть, как Сонхён проходит мимо них с абсолютно пустыми глазами, было невыносимо. К середине второй недели Конхо перестал подходить. В один из вторников Сонхён, идя по коридору, увидел Конхо у окна. Тот не бросился навстречу, не позвал. Он просто стоял и смотрел, как Сонхён приближается. Когда их глаза на долю секунды встретились, Сонхён увидел в них не ярость и даже не обиду. Там была усталость. И окончательное, горькое смирение. Конхо первым отвел взгляд. Он развернулся и ушел в противоположную сторону, к Мартину, который уже махал ему рукой. Сонхён почувствовал, как в груди что-то мелко, болезненно хрустнуло. Это была надежда Конхо. Он её уничтожил. Своими руками, своим молчанием, своей трусостью, замаскированной под защиту. Теперь в школе стало по-настоящему тихо. Парни больше не шумели рядом с его партой, не пытались вовлечь его в разговор. Они жили своей яркой, шумной жизнью, а Сонхён остался в своем вакууме. По вечерам, когда Сонхён возвращался домой, отец одобряюще кивал ему при встрече. — Видишь, — говорил господин Ом, не отрываясь от документов. — Это и есть порядок. Ты наконец-то взялся за ум. Никакого шума, никакой грязи. Горжусь тобой. Сонхён заходил в свою комнату и падал на кровать прямо в школьной форме.  *** Несмотря на гробовое молчание Сонхёна, школа жила своей жизнью, и тишина в ней никогда не была абсолютной. Сонхён мог прятать глаза, но он не мог спрятать отметины, которые не успевали заживать.  Желтоватый след на скуле сменился багровой полосой на шее, которую не всегда удавалось скрыть воротником, а его болезненная бледность и походка человека, у которого болит каждый вдох, говорили громче любых слов. Слухи поползли по коридорам «Кёнсона» липким туманом. За спиной Сонхёна шептались уже не о его высокомерии, а о том, что происходит за высокими воротами особняка Ом. — Вы видели его шею? — шептала староста класса в библиотеке. — Говорят, его отец — настоящий психопат. Эта охрана не для его защиты, а чтобы он не сбежал из дома, где его запирают в подвале. Слухи быстро переросли в опасные теории. Кто-то пустил слух, что господин Ом — домашний тиран, чьи методы воспитания граничат с уголовщиной. И эти разговоры, подпитываемые видом Сонхёна, который под конвоем шел по школе, как заключенный, в конце концов дошли до ушей отца. Для господина Ома репутация была дороже жизни. Когда его пиар-менеджеры доложили, что в элитных кругах начали обсуждать его «импульсивность» и «жестокость к наследнику», он пришел в ярость. Это была не ярость заботливого родителя, а холодное бешенство бизнесмена, чей имидж безупречного лидера дал трещину. В тот вечер в кабинете Сонхён ожидал нового наказания, но отец лишь смерил его брезгливым взглядом. — Ты выглядишь жалко, Сонхён, — выплюнул он, швыряя на стол распечатку анонимного поста с форума школы. — Из-за твоей неспособности держать лицо и скрывать последствия «дисциплины», меня теперь называют монстром. Мои партнеры задают вопросы. Отец резко встал, его глаза горели нездоровым блеском. — С завтрашнего дня охраны в школе не будет. Мне нужно, чтобы ты выглядел свободным. Чтобы все видели, что ты — обычный студент, а не узник. Пак Сон вернется на место водителя, но он будет только довозить тебя до ворот. Ты понял меня? Ты должен отмыть мою репутацию своим видом. Сонхён кивнул, не веря своим ушам. Свобода вернулась к нему не как подарок, а как способ скрыть преступления отца. Отец подошел к сыну почти вплотную, и тот инстинктивно задержал дыхание. Господин Ом поправил сыну воротник рубашки — жест, который со стороны мог показаться отеческим, но для Сонхёна он ощущался как затягивающаяся петля. — Не обольщайся, — прошипел отец, глядя ему прямо в глаза. — То, что я убираю этих людей из коридоров школы, не означает, что ты свободен. Это вынужденная мера. Моё имя не должно ассоциироваться с насилием из-за твоей неспособности вовремя замазывать синяки. Он сжал плечо Сонхёна так сильно, что пальцы вонзились в мышцы. — Если ты хоть на шаг отойдешь от линии, которую я провел, если я узнаю, что ты снова ошиваешься с теми нищими подонками, охрана вернется в тот же день. Но на этот раз они будут сидеть с тобой за одной партой. Ты меня понял? — Да, отец, — севшим голосом ответил Сонхён. — Иди. И попробуй только вызвать у кого-то сочувствие своим видом. Улыбайся, если потребуется. Но вместе с этой внезапной свободой пришел и новый страх. Теперь, когда между ним и Конхо больше не стояло двух парней в костюмах, Сонхёну стало еще тяжелее. Все эти дни Конхо не выходил у него из головы.  Сонхён ловил себя на том, что ищет его фигуру в толпе, запоминает ритм его шагов, когда тот проходит мимо. Его пугала сила этих чувств. Это не было просто желанием дружить.  Это была болезненная, тянущая потребность просто находиться в одном пространстве с Конхо. Без него мир Сонхёна был выцветающим снимком, лишенным красок. Мысли о том, как Конхо улыбался, вызывали у него физическую боль в груди — более острую, чем любой удар отца.  Сонхён боялся признаться самому себе, что Конхо стал для него не просто другом, а единственным смыслом, ради которого он всё еще заставлял себя просыпаться по утрам. На следующее утро, когда Пак Сон высадил его у ворот и машина уехала, Сонхён впервые за долгое время остался один. Он стоял на школьном дворе, чувствуя себя обнаженным. И в этот момент он увидел Конхо. Тот стоял у лестницы, один, и смотрел прямо на него. Без охраны Сонхён выглядел еще более хрупким, и в глазах Конхо, который уже почти потерял надежду, снова вспыхнуло что-то пугающе живое. Сонхён замер, не в силах сделать ни шага. Без двух высоких теней за спиной он чувствовал себя так, словно с него сняли доспехи посреди поля боя. Воздух казался слишком холодным, а пространство двора — слишком открытым. Конхо не спешил. Он медленно спустился на одну ступеньку, затем на другую, не отрывая взгляда от лица Сонхёна. В его глазах читалась целая буря: недоверие, осторожность и то самое упрямое тепло, которое Сонхён так старательно пытался забыть. «Уходи. Просто отвернись и уйди», — молил Сонхён про себя, но его собственное предательское тело отказывалось двигаться. Когда между ними осталось всего пара метров, Конхо остановился. Он быстро оглянулся по сторонам, ища глазами «серые костюмы», но, обнаружив лишь обычную толпу школьников, снова посмотрел на Сонхёна. — Их нет? — тихо спросил он.  Его голос, который Сонхён не слышал вечность, прозвучал неожиданно хрипло. Сонхён сглотнул, чувствуя, как горло стягивает невидимый обруч. Он помнил ультиматум отца. Помнил, что за ними могут наблюдать.  — Конхо, не надо, — прошептал он, едва шевеля губами. — Пожалуйста. Иди к ребятам. — Не надо чего? — Конхо сделал еще шаг, сокращая дистанцию до опасного предела. — Делать вид, что я тебя не замечаю? Сонхён-а, ты выглядишь так, будто тебя сейчас раздавит. Сонхён инстинктивно отступил назад, его взгляд заметался по сторонам. Страх за Конхо боролся внутри него с оглушительной радостью от того, что тот всё еще здесь, всё еще говорит с ним. Его пугало то, как сильно он хотел сейчас протянуть руку и просто коснуться куртки Конхо, чтобы убедиться, что это не галлюцинация от усталости. — Мой отец… — быстро заговорил Сонхён, глядя в землю. — Он всё еще следит. Если ты будешь рядом, он сделает тебе больно. Тебе, Мартину, остальным… Конхо замер. На его лице отразилось понимание — горькое и резкое. Теперь он видел всю картину целиком. Все эти дни молчания, ледяных взглядов и игнорирования были не предательством, а живым щитом, которым Сонхён пытался их закрыть. — Так вот почему ты молчал, — Конхо сделал вдох, и его кулаки сжались. — Ты решил принести себя в жертву ради нас? Ты думаешь, мне нужна такая безопасность, где ты гниешь заживо в этом одиночестве? — Ты не понимаешь, на что он способен! — Сонхён наконец поднял глаза, и в них блеснули слезы отчаяния. — Он монстр, Конхо. Настоящий. Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за меня. Пожалуйста, просто… делай вид, что мы незнакомы.  Конхо смотрел на него долго, пронзительно. Его оптимизм, который, казалось, угас за последние недели, начал медленно возвращаться, но теперь он был другим — темным, защищающим, полным решимости.  Сонхён видел, как в глубине зрачков Конхо разгорается пожар. И это пугало его больше всего на свете, потому что он понимал: Конхо не из тех, кто отступает. Даже перед монстрами. — Ладно, — внезапно мягко сказал Конхо, отступая на шаг назад, чтобы не провоцировать возможные взгляды со стороны. — Если хочешь играть в незнакомцев — будем играть. Но не надейся, Сонхён, что я тебя отпущу. Он развернулся и пошел к входу в школу, оставив Сонхёна стоять посреди двора. Сонхён смотрел ему вслед, чувствуя, как его сердце, которое он так долго пытался превратить в камень, снова начинает болеть — живо, остро и совершенно неуправляемо.  Он понял, что чувства к Конхо стали его главной слабостью и единственной силой одновременно.