Отдан другой

Школьные будни без охраны не принесли Сонхёну покоя. Напротив, они стали ещё более изощрённым испытанием. Теперь, когда между ним и парнями не было физической преграды, барьер приходилось выстраивать внутри себя — секунда за секундой. Сонхён стал мастером наблюдения издалека. Он научился выбирать такие места в коридорах и столовой, где мог видеть Конхо, оставаясь при этом в тени. Он смотрел, как Конхо смеётся над очередной выходкой Джухуна, как Мартин хлопает его по плечу, как они вместе делят один сэндвич на четверых. Это было похоже на наблюдение за костром из глубокого, ледяного колодца. Сонхёну безумно хотелось подойти, почувствовать это тепло, вставить хоть одну фразу в их живой разговор, но слова отца — звенели в ушах, как предупредительный выстрел. Страх сковывал его по рукам и ногам. Он знал: любой его шаг в сторону их столика может стать началом конца. Но глаза обмануть было сложнее всего. Сонхён постоянно заглядывался на него. В классе он ловил себя на том, что смотрит не на доску, а на затылок Конхо, на то, как тот крутит ручку в пальцах или как забавно ерошит волосы, когда задумывается над задачей. Иногда, словно чувствуя этот пристальный, полный тоски взгляд, Конхо резко оборачивался. В эти моменты время для Сонхёна замирало. Их взгляды встречались в тишине кабинета, через головы других учеников. В глазах Сонхёна в такие секунды отражалось всё: и его невыносимое одиночество, и крик о помощи, и та пугающая нежность, которую он больше не мог в себе подавлять. Конхо не отводил глаз первым. Он смотрел прямо, серьезно, словно пытался прочитать мысли Сонхёна.  Сонхён первым прерывал этот контакт, поспешно опуская голову к тетради, чувствуя, как лицо обжигает жар стыда и страха. Сердце в груди колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен даже на первой парте. Его пугало это притяжение. Оно было сильнее дисциплины, сильнее инстинкта самосохранения. Сонхён понимал, что Конхо стал его навязчивой идеей. В каждой его мысли, в каждом сне присутствовал этот парень с солнечной улыбкой, которую Сонхён теперь видел только со стороны. Один раз, в коридоре, Конхо намеренно задержался у окна, когда Сонхён проходил мимо. Они оказались в метре друг от друга. Сонхён почувствовал запах его парфюма — что-то свежее, напоминающее морской ветер, — и у него на мгновение закружилась голова.  Ему стоило огромных усилий просто пройти мимо, не остановиться, не коснуться его руки. Он чувствовал на себе взгляд Конхо до самого конца коридора. Этот взгляд был как невидимая нить, которая не давала Сонхёну окончательно замерзнуть в той ледяной пустоте, которую создал для него отец.  Но он понимал: чем дольше он смотрит, тем опаснее становится их игра. Стеклянный занавес был прозрачным, но он всё еще оставался стеклом — холодным и готовым в любой момент разбиться вдребезги, раня всех вокруг. Сонхён замер в глубине старой библиотеки, куда редко заглядывали ученики. Здесь, между высокими стеллажами, пахло пылью и старой бумагой — это было единственное место, где он мог на мгновение перестать контролировать выражение своего лица. Парень замер в глубине старой библиотеки, прижавшись спиной к самому дальнему стеллажу. Здесь, среди запаха пыли и пожелтевшей бумаги, он надеялся на десять минут тишины, но стоило ему потянуться за книгой, как чья-то тень перекрыла свет. Он не успел даже вскрикнуть — Конхо налетел на него, словно вихрь, и буквально впечатал в полки. Раздался глухой стук дерева о дерево. Сонхён почувствовал, как корешки книг больно уперлись в лопатки, а прямо перед его лицом оказалось тяжело дышащее, злое и решительное лицо Конхо. — Попался, — выдохнул Конхо. Сонхён пытался смотреть куда угодно, только не в эти горящие глаза. Сердце в груди выписывало безумные кульбиты, а ладони мгновенно стали влажными. Ему было невыносимо стыдно за свою реакцию, за то, как предательски быстро колотится пульс на шее, который Конхо наверняка замечал. — Конхо, отпусти... Нас правда могут увидеть, — выдавил Сонхён, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это опасно. Для тебя, не для меня. — Опять ты за своё! — Конхо встряхнул его за плечо, заставляя поднять взгляд. — Какая опасность? Мы друзья, чёрт возьми! Или хотя бы были ими. Я просто хочу понять: ты с нами или ты окончательно решил стать послушной куклой в этом особняке? Ты думал, я поверю, что тебе резко стало на нас плевать? После того, как мы вместе удирали с того причала? Конхо говорил это с искренним возмущением человека, который не терпит несправедливости. Для него всё было просто: есть друзья, и за них нужно стоять горой. Он и представить не мог, какая буря сейчас бушует в душе Сонхёна. А Сонхён чувствовал, что задыхается. Ему хотелось закричать, что он не кукла, что он готов отдать всё за один вечер в их компании, но страх и странное, пугающее чувство к Конхо связывали его по рукам и ногам.  Близость друга, его настойчивость, этот запах мяты — всё это смешивалось в голове в какой-то неразличимый шум. — Я не могу, Конхо... — прошептал Сонхён, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты не представляешь, какой он... Он не просто угрожает. Конхо немного смягчился, видя, как Сонхёна буквально трясет. Он не убрал руки, но его хватка на плече стала менее жесткой. — Мы тоже не из теста сделаны, — уже тише произнес Конхо. — Мартин, Джеймс, я... мы не бросаем своих только потому, что у их папаши тяжелая рука. Просто дай нам знак, что ты всё ещё там, внутри этой ледяной корки. Сонхён зажмурился. Он чувствовал жар, исходящий от Конхо, и это пугало его до дрожи. Близость друга была невыносимой пыткой: ему хотелось схватиться за Конхо, спрятаться за ним от всего мира, но одновременно он понимал, что каждый сантиметр этого сближения — это приговор для них обоих. — Ты не понимаешь... Это опасно, — выдавил Сонхён, стараясь не смотреть Конхо в глаза. — Он всё равно следит. Он разрушит твою жизнь, если мы... если я... — Да плевать мне! — Конхо встряхнул его за плечи, заставляя Сонхёна наконец поднять взгляд. — Я просто хочу вернуть своего друга.  Конхо смотрел на него с чистым, искренним возмущением. Для него это была битва за справедливость, за дружбу, за «своего» человека. Он и не подозревал, что для Сонхёна этот момент был гораздо сложнее.  Сонхён смотрел на обветренные губы Конхо, на его упрямо сведенные брови, и чувствовал, как внутри него всё плавится. Это пугающее, странное притяжение, которое он так долго называл просто дружбой, сейчас вспыхнуло с такой силой, что у него подкосились колени. И этот стыд за свои чувства, смешанный со страхом перед отцом, окончательно раздавил его. — Я не могу быть твоим другом, Конхо, — прошептал Сонхён. — Потому что цена этой дружбы — ты. Я не позволю ему сломать тебя. Конхо замер. Его хватка на плечах Сонхёна ослабла, но он не отошел. Он всматривался в лицо Сонхёна, пытаясь осознать глубину того отчаяния, которое увидел. В библиотеке повисла звенящая тишина. Сонхён понял, что надежда на свободу, которая едва успела шевельнуться в нем утром, окончательно разбилась. Он был заперт не в особняке и не охраной — он был заперт в собственной любви и страхе, которые стали для него самой надежной тюрьмой. Вечер в особняке Ом начался с тишины, которая всегда была предвестником катастрофы. Сонхён зашёл в дом, чувствуя нарастающую тревогу, и сразу услышал из столовой приглушённый, дрожащий голос Юджин и тяжёлый, размеренный шаг отца. Он ускорил ход, но опоздал ровно на секунду. Громкий, сухой звон разбитого фарфора полоснул по ушам. Сонхён замер в дверях, и мир перед его глазами на мгновение окрасился в багровый. Тяжёлая напольная ваза разлетелась на куски, встретившись с головой Юджин. Сестра вскрикнула и  повалилась на бок, прижимая ладони к виску, из-под которых тут же начала сочиться тёмная, густая кровь. Отец стоял над ней, даже не потрудившись скрыть брезгливого выражения лица. — Вставай, — холодно бросил он. — Не смей разыгрывать этот спектакль передо мной. Внутри Сонхёна что-то лопнуло. Это не был тихий звук, это был настоящий взрыв. Страх, который годами парализовал его волю, никуда не исчез, он всё ещё сидел глубоко под рёбрами ледяным комом, но теперь его затопило раскалённой, неуправляемой яростью. Вид крови сестры на белом мраморе пола стал тем самым рычагом, который перевернул его сознание. Сонхён рванулся вперёд, перепрыгивая через осколки. Он не просто встал между ними — он с силой оттолкнул отца, заставляя того пошатнуться. Отец замер. В его глазах вспыхнуло безумие. Он не привык, чтобы вещь, которой он владел, вдруг обретала голос и волю. — Ты... — господин Ом сделал шаг к сыну, его лицо исказилось. — Ты смеешь прикасаться ко мне? Первый удар прилетел Сонхёну в челюсть. Голова мотнулась, в глазах посыпались искры, но он не отступил ни на сантиметр. Второй удар пришёлся в живот, выбивая воздух из лёгких. Сонхён согнулся, хватая ртом пустоту, но тут же выпрямился, снова закрывая собой скулящую от боли Юджин. Он выдержал каждый удар. С маниакальным упрямством он принимал на себя ярость отца, не позволяя тому даже коснуться сестры.  Лицо Сонхёна превращалось в кровавое месиво, губа была рассечена, а рёбра горели огнём, но внутри него продолжал бушевать пожар, который был сильнее физической боли.  Каждый раз, когда отец замахивался, Сонхён видел перед собой образ матери, и это придавало ему сил стоять на ногах, когда любой другой бы уже сдался. — Можешь... — Сонхён сплюнул кровь прямо на начищенные туфли отца, глядя на него с такой лютой ненавистью, что тот на мгновение дрогнул. — Можешь убить меня здесь. Но к ней ты больше не прикоснёшься. Слышишь? Никогда. Господин Ом тяжело дышал, его кулаки были в крови сына. Он посмотрел на Сонхёна и впервые увидел в нём не покорную тень, а врага. Врага, которого он сам создал своей жестокостью. — В комнату, — прохрипел отец, понимая, что если продолжит, то действительно забьёт сына до смерти, а это не входило в его план. — Оба. С глаз моих вон. Сонхён не дожидался повторения. Он осторожно подхватил Юджин под руки, помогая ей подняться. Его самого пошатывало, перед глазами всё плыло, но он крепко держал сестру. Они медленно вышли из столовой, оставляя отца одного среди осколков фарфора и пятен крови. Когда дверь его комнаты захлопнулась и снаружи провернулся ключ, Сонхён обессиленно опустился на пол рядом с Юджин. Его тело превратилось в одну сплошную рану, но в голове была странная, торжествующая ясность. Он защитил её. Он переступил через свой самый страшный кошмар и выжил. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком. Сонхён прислонился к ней спиной, чувствуя, как по стене медленно сползает остаток его сил. Его трясло — не от холода, а от запредельного выброса адреналина, который начал стремительно выветриваться, оставляя после себя лишь тупую, пульсирующую боль во всём теле. Он перевел взгляд на Юджин. Она сидела на ковре, сжавшись в комок, и это зрелище поразило его сильнее, чем что либо. Его старшая сестра, его вечная опора, которая всегда находила способ съязвить, подколоть или дерзко ответить отцу, сейчас выглядела как сломанная кукла. Её бойкий язык, её острый ум — всё это словно разлетелось на куски вместе с той вазой. Сонхён никогда не видел её такой... пустой. То, что отец смог сломать даже её стальной характер, наполнило его сердце такой горечью, что физическая боль отошла на второй план. — Юджин... — его голос прозвучал как хриплый шелест. Она не ответила, лишь глубже вжала голову в плечи. Сонхён, превозмогая режущую боль в ребрах и головокружение, заставил себя встать. Каждый шаг отдавался вспышкой в глазах. Он дошел до ванной комнаты, примыкающей к спальне, и дрожащими руками вытащил аптечку. Вернувшись, он опустился на колени перед сестрой. С его собственного лица на ковер падали капли крови, пачкая ворс, но он даже не вытер их. Сейчас это не имело значения. — Посмотри на меня, — попросил он, осторожно касаясь её подбородка. Юджин подняла глаза, и Сонхён содрогнулся — в них не было привычного огня, только бесконечная, серая усталость. Он начал обрабатывать рану на её виске. Руки дрожали, антисептик щипал кожу, но он действовал максимально нежно, стараясь не причинить ей новой боли. Юджин сидела неподвижно, позволяя брату бинтовать свою голову, пока он сам, с разбитой губой и опухающей скулой, выглядел гораздо хуже. Закончив, Сонхён бессильно откинулся на пятки. Он посмотрел на свои окровавленные ладони, потом на сестру, застывшую в бинтах. В комнате царил полумрак, и тени на стенах казались живыми. — Если бы это видела мама... — тихо, почти про себя произнес он. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Сонхён представил её лицо — такое же бледное, такое же израненное. Он вдруг понял, что они с Юджин сейчас — точное повторение того прошлого, от которого она пыталась их уберечь. — Она бы не хотела, чтобы мы стали тенями, Юджин, — Сонхён придвинулся ближе и осторожно взял сестру за руку. — Она терпела это ради нас. А я... я терпеть больше не буду. Слышишь? Даже если он запрет нас здесь навсегда. Юджин впервые за вечер всхлипнула и, подавшись вперед, уткнулась лбом в плечо брата. Сонхён обнял её, игнорируя вспышку боли в поврежденных ребрах. В этот момент он понял: он не просто защитил сестру. Он взял на себя роль, которую всегда боялся занять.