Отдан другой

Утро в особняке Ом не принесло облегчения. Сонхён проснулся от того, что в комнате было слишком светло, а каждое движение отдавалось в теле так, словно его ломали на дыбе. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, восстанавливая в памяти события вчерашнего вечера. Гул в голове стоял невыносимый, а лицо казалось чужим и неестественно тяжелым. Он осторожно поднялся на локтях и взглянул в зеркало напротив кровати. Зрелище было пугающим: скула налилась багрово-черным, губа лопнула в двух местах, а на шее явственно проступали следы пальцев. «В школу в таком виде нельзя», — эта мысль была первой, трезвой и холодной. Появиться в «Кёнсоне» с таким лицом означало окончательно уничтожить ту «идеальную репутацию», за которую так трясся отец. Но теперь Сонхёну было плевать на репутацию господина Ома. Он понимал другое: если он выйдет в таком состоянии, отец просто не выпустит его за порог, чтобы скрыть следы своей «дисциплины». Домашний арест был неизбежен, и на этот раз Сонхён даже не собирался спорить. Ему нужно было время. Не на заживление ран, а на то, чтобы перестроить себя. Юджин сидела в кресле у окна. Она всё ещё была в той же одежде, в которой вчера упала на пол столовой. Бинт на её голове слегка съехал, обнажая запекшуюся кровь. Она смотрела в сад, на высокие кованые ворота, которые теперь казались ей входом в склеп. — Я уеду, Сонхён, — тихо, почти безжизненно произнесла она, не поворачивая головы. — Мне плевать на счета в банках. Плевать на это проклятое наследство, на акции компании, на всё, что он обещал нам оставить. Она наконец посмотрела на брата, и в её глазах была такая решимость, которой Сонхён никогда раньше не видел. — Я готова жить в комнате два на два метра, работать на трех работах и носить обноски. Лишь бы никогда больше не слышать его шагов в коридоре. Лишь бы не ждать, когда у него снова «испортится настроение». Я больше не боюсь быть бедной. Я боюсь остаться здесь и стать такой же... как он. Или как мама в свои последние дни. Сонхён смотрел на сестру и понимал, что вчерашний вечер сжег в ней всё, что связывало её с этим домом. Она была готова бросить всё золото мира ради глотка свободы. И он чувствовал то же самое. Вчера, когда он встал между ней и вазой, внутри него что-то окончательно умерло — страх перед отцом. Тот парализующий ужас, который заставлял его опускать глаза, исчез, оставив после себя лишь выжженное поле и ясное осознание: он больше не будет мириться. — Мы уедем, — Сонхён сел рядом с ней, превозмогая пульсирующую боль в ребрах. — Вместе. Он думает, что запер нас, чтобы проучить. Но он просто дал нам время всё обдумать. Он взял аптечку и снова начал обрабатывать её рану, игнорируя то, как дрожат его собственные разбитые пальцы. Ему было невыносимо видеть её такой, но в то же время он чувствовал странную гордость. Сонхён подошел к окну. Там, за забором, был другой мир. Мир, где люди смеются, где нет запаха коньяка и страха, где есть Конхо, который, скорее всего, уже ищет его глазами в классе. Сонхён приложил ладонь к холодному стеклу. Он знал, что впереди — самые тяжелые дни в его жизни. Отец будет бесноваться, он будет пытаться их сломать, он будет держать их под замком столько, сколько потребуется. Но Сонхён больше не был той тенью, которой можно было управлять. Он был сжатой пружиной. И когда она выпрямится, особняк Ом содрогнется до самого основания. Сонхён отошёл от окна и медленно опустился на край кровати. Его мутило. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал замах отца и глухой звук удара вазы о голову сестры. Этот звук теперь преследовал его, как навязчивый звон в ушах. — Он думает, что сломал нас, — прошептала Юджин. Она обхватила себя руками, словно её бил озноб. — Он думает, что если запрёт нас здесь, мы снова станем шёлковыми. Но я больше не могу, Сонхён. Я чувствую, как стены этого дома сжимаются. Если я останусь здесь ещё на неделю, я просто перестану существовать. Сонхён молча кивнул. Он понимал её как никто другой. Его собственное лицо в зеркале было лучшим доказательством того, что «переговоры» с отцом закончены. Выйти в школу сейчас было невозможно — это значило бы выставить напоказ всё то грязное бельё, которое господин Ом так тщательно скрывал. Отец сам загнал себя в ловушку: он не мог выпустить Сонхёна, чтобы не испортить репутацию, но и держать его вечно под замком тоже не получится. — Тебе нужно поспать, — Сонхён коснулся плеча сестры. — Не могу. Как только закрываю глаза, вижу его лицо, — Юджин горько усмехнулась. — Забавно, да? Мы всю жизнь жили в роскоши, а теперь я готова на всё, лишь бы оказаться в самом дешёвом хостеле на окраине города. Лишь бы там была задвижка на двери, которую он не сможет открыть. Сонхён встал и подошёл к шкафу. Он начал методично вытаскивать самые необходимые вещи и складывать их в рюкзак. Руки всё ещё слушались плохо, пальцы ныли, но ярость, кипевшая внутри, давала ему ту самую странную, лихорадочную энергию. — Что ты делаешь? — Юджин подняла на него глаза. — Собираюсь, — коротко ответил он. — Мы не будем ждать, пока он соизволит нас простить. Нам нужно время, чтобы зажили раны, и план. Мы уйдём, Юджин. Без денег, без его благословения. У нас есть кое-какие сбережения матери, которые он не успел прибрать к рукам. Этого хватит на первое время. Сонхён чувствовал, как внутри него растёт холодная, расчётливая уверенность. Страх перед отцом, который раньше был его тенью, теперь превратился в топливо. Он больше не боялся ударов — он боялся прожить остаток жизни, подчиняясь человеку, который уничтожил их мать и теперь пытался уничтожить их. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Сонхён и Юджин мгновенно замерли, затаив дыхание. Шаги остановились у двери, послышался приглушённый голос Пак Сона, который о чём-то спорил с прислугой. Сонхён сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Пусть тешится своей властью ещё пару дней. Но этот дом больше не наш дом. И наверное, никогда не был. Он снова сел рядом с сестрой, и они затихли, слушая, как в огромном, пустом особняке затихает эхо шагов. Впереди была неопределённость и боль, но впервые в жизни Сонхён чувствовал, что он сам выбирает свой путь. Весь оставшийся день Сонхён провёл в каком-то лихорадочном оцепенении. Боль в рёбрах при каждом вдохе напоминала о том, что он всё ещё уязвим, но разум работал чётко и холодно. Он методично перебирал вещи, понимая, что в ту жизнь, которую он планирует, нельзя взять чемоданы брендовой одежды. Ему нужно было только самое необходимое. Юджин сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Она выглядела так, будто из неё выкачали весь воздух. Её всегда безупречный вид — гордость отца — теперь был окончательно испорчен бинтами и запекшейся кровью. — Сонхён, — тихо позвала она. — Ты понимаешь, что он сделает, когда обнаружит, что мы исчезли? Он задействует все связи. Нас будут искать как государственных преступников, просто чтобы вернуть «собственность» на место. — Пусть ищет, — Сонхён даже не обернулся. — Его власть заканчивается там, где начинается его страх за репутацию. Он не сможет объявить нас в розыск официально, не объяснив, почему его дети сбежали из дома с разбитыми головами. Он будет искать нас тихо.  Сонхён достал из тайника в шкатулке старую банковскую карту матери. Это были крохи по сравнению с состоянием отца, но для них сейчас это был билет в один конец. К вечеру в дверь постучали. Это была старая экономка, которая работала в доме ещё при матери. Она молча поставила поднос с едой на пол у двери и быстро, воровато посмотрела на Сонхёна. В её глазах застыла такая глубокая жалость, что Сонхёну на секунду стало тошно. — Господин сказал, что вы не должны покидать комнату до его распоряжения, — прошептала она, быстро оглядываясь на камеру в коридоре. — Берегите себя, детки. Когда дверь снова закрылась на ключ, Сонхён подошёл к еде, но аппетита не было. Он посмотрел на Юджин. — Нам нужно два или три дня, — сказал он. — Пока синяки не станут менее заметными. Если мы выйдем сейчас, нас остановит любой патрульный. Как только опухоль спадет настолько, чтобы её можно было скрыть капюшоном — мы уходим. — Куда? — Юджин подняла на него пустой взгляд. Сонхён замер. — Туда, где он нас не найдет, — ответил Сонхён, и его голос на мгновение дрогнул.  Он понимал, что подвергает Конхо опасности даже мыслями о нём. Отец в первую очередь проверит всех «подозрительных знакомых». Но именно образ этого парня, его нелепая уверенность в том, что мир не так уж плох, давали Сонхёну силы не сойти с ума в этой тишине. Ночью Сонхён не спал. Он сидел на подоконнике, глядя на темные очертания сада. Он представлял, как Конхо сейчас, наверное, переписывается в чате с Мартином и Джеймсом, обсуждая завтрашнюю контрольную или новый кроссовер. Они живут. По-настоящему живут. А он здесь, в золоченом склепе, считает часы до побега. *** Три дня прошли в густой, липкой тишине. Сонхён почти не ел, заставляя себя только пить воду. Он наблюдал, как багровые пятна на скуле сменяются желтушными тенями, а опухоль на губе постепенно спадает. Юджин была похожа на призрака: она молча собирала самое ценное в небольшой рюкзак, двигаясь бесшумно, как тень. Отец за это время ни разу не зашёл. Он наказывал их своим отсутствием, уверенный, что голод и изоляция заставят «щенков» скулить у двери. Это была его главная ошибка — он не понял, что в столовой он не просто избил сына, он убил в нём остатки преданности. Они дождались двух часов ночи. Это было время «мёртвой смены», когда Пак Сон уходил в дом охраны на пересменку, а камеры в саду из-за экономии электричества переходили в режим пониженной контрастности. Сонхён подошёл к двери. Замок щёлкнул — не снаружи, а изнутри. Юджин вздрогнула. Сонхён достал связку ключей, которую он выкрал у экономки ещё год назад «на всякий случай» и хранил в подкладке куртки. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось, его стук слышен в коридоре. — Идём, — выдохнул он. Они вышли в коридор, ступая босиком по мягкому ковру. В доме пахло воском и старым деревом — этот запах Сонхён ненавидел всей душой. Они миновали кабинет отца. Сонхён на секунду замер, сжимая кулаки. Ему хотелось зайти и высказать всё, но он понимал: сейчас важнее свобода сестры, а не его месть. Они спустились по чёрной лестнице для прислуги, ведущей прямо в прачечную, а оттуда — к запасному выходу. Сонхён осторожно приоткрыл дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставляя саднить разбитую скулу. Это был запах свободы — сырой, колючий и настоящий. Конечно они не пошли к главным воротам, где сидели охранники. Сонхён знал слабое место в ограде — там, где вековые дубы разрослись так сильно, что их корни приподняли бетонную плиту основания забора. Им пришлось ползти по мокрой земле, пачкая дорогую одежду в грязи. Юджин зацепилась волосами за колючую проволоку, и Сонхён видел, как она закусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Когда они наконец оказались по ту сторону забора, в лесополосе, Юджин рухнула на колени, судорожно глотая воздух. — Мы... мы снаружи? — её голос дрожал от неверия. — Да, — Сонхён натянул капюшон пониже, скрывая избитое лицо. — Но мы ещё не в безопасности. Нам нужно добраться до трассы. Они бежали через лес, ломая сухие ветки. Сонхён чувствовал, как каждый шаг отдаётся резкой болью в повреждённых рёбрах, но он не останавливался. Они вышли к шоссе через час. Огни ночного города вдали казались россыпью драгоценных камней на чёрном бархате. — Прощай, — прошептала Юджин, оглядываясь на темный силуэт особняка, который едва виднелся за деревьями. — Больше никогда. Сонхён поднял руку, останавливая попутную машину. Водитель, хмурый мужчина, посмотрел на двоих подростков в грязной одежде и с синяками. — Куда вам, мелюзга? — спросил он. —  Как можно дальше отсюда. Вы не знаете где какой-нибудь отель? На окраине. — Ответил Сонхён, помогая Юджин забраться в салон.  Когда машина тронулась, Сонхён закрыл глаза. Он знал, что утром отец обнаружит пустые комнаты. Он знал, что начнётся охота.  Но прямо сейчас, под шум мотора, он впервые за долгие годы дышал полной грудью. Надежда, которая когда-то разбилась, внезапно начала собираться по осколкам. Машина плавно неслась по ночному шоссе, разрезая густой туман. В салоне пахло чем-то простым и домашним — хвоей и легким ароматом кофе. Это был не лимузин, а крепкий семейный внедорожник. За рулем сидел мужчина лет сорока. У него было открытое, честное лицо и натруженные руки, которые уверенно держали руль. Он молча следил за дорогой, лишь изредка бросая короткие взгляды в зеркало заднего вида на своих странных пассажиров. Сонхён сидел на заднем сиденье, стараясь не шевелиться — каждое движение отдавалось в ребрах острой болью. Капюшон его толстовки был натянут до самых глаз. — Эй, парень, — негромко сказал мужчина. Голос у него был глубокий, спокойный. — Сними капюшон, здесь тепло. Вспотеешь, а на улице потом продует. Сонхён помедлил, но послушно потянул завязки. Когда ткань соскользнула, мужчина мельком глянул в зеркало и непроизвольно нажал на тормоз. Машина дернулась. При тусклом свете приборной панели лицо Сонхёна выглядело жутко: заплывший глаз, скула цвета переспелой сливы и глубокая трещина на губе. Мужчина перевел взгляд на Юджин, заметив бинт на её голове, и его брови сошлись на переносице. — Вы что... наркоманы? — спросил он прямо, и в его голосе проскользнуло разочарование. — Закладки не поделили? Или влезли в долги к бандитам? Слушайте, я обычный человек, работаю в две смены, мне проблемы с полицией на ночь глядя не нужны. Юджин вздрогнула и вжалась в дверь. Сонхёну стало тошно. Слово «наркоманы» прозвучало настолько нелепо в их ситуации, что на секунду ему захотелось рассмеяться — горько и истерично. — Мы не наркоманы, — Сонхён выпрямился, несмотря на жгучую боль. — Мы просто... сбежали. Нас избил.. отец. Можете высадить нас прямо здесь, мы пойдем пешком. Но, пожалуйста... не думайте о нас так. Мужчина долго всматривался в лицо Сонхёна. Он видел не мутные глаза наркомана, а ту самую выжженную ярость и отчаяние, которые невозможно подделать. Он заметил, как Сонхён, несмотря на свои травмы, инстинктивно прикрывает сестру. — Отец, значит... — мужчина тяжело вздохнул и сжал руль так, что затрещала кожаная оплетка. Его взгляд потеплел. — Бывают же твари. Извините, сейчас время такое, всякое на дорогах видишь. Он снова тронулся с места, но на этот раз ехал медленнее, аккуратно объезжая неровности. — Меня зовут Ан Сухёк. У меня есть небольшая квартира в пригороде. Пересидите у меня пару дней. Отмоетесь, раны обработаете. В город вам с такими лицами нельзя — первый же патрульный доставит в участок, а там ваш отец вас быстро найдет. — Почему вы нам помогаете? — подозрительно спросил Сонхён. Сухёк усмехнулся, и в его глазах блеснула какая-то знакомая искорка. — У меня сын почти твоего возраста. Упрямый, вечно во что-то влипает. Если бы он оказался в такой беде, я бы хотел, чтобы кто-то придержал для него дверь. Сонхён почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Спасибо, господин Ан, — прошептала Юджин. — Пока не за что. Спите. В моем доме вас никто не тронет. Когда они подъехали к обычному многоквартирному дому, Сонхён едва держался на ногах. Сухёк помог им подняться на четвертый этаж. В квартире было тесно, но очень уютно — на полках стояли какие-то спортивные кубки, на вешалке висела поношенная куртка. — Проходите в гостиную, я сейчас принесу аптечку и лед, — сказал Сухёк, включая свет. Сонхён зашел в комнату и замер. На тумбочке у телевизора стояла рамка. С фотографии на него смотрел улыбающийся Конхо,  обнимающий за плечи этого самого мужчину. Мир Сонхёна перевернулся. Сердце, которое и так болело, пропустило удар. Он стоял посреди квартиры Конхо, избитый, окровавленный и сломленный, в то время как его друг, скорее всего, спал за стенкой, даже не подозревая, что его спасение и его главная тайна только что переступили порог его дома. — Что такое? — Сухёк зашел в комнату с перекисью водорода. — Тебе плохо? Сонхён не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на фото, понимая, что судьба привела его именно туда, где ему было и больнее, и нужнее всего находиться.