Отдан другой

Вечер в особняке всегда наступал внезапно, словно тяжёлый бархатный занавес, отсекающий свет. Сонхён зашёл в дом, чувствуя на губах едва уловимый вкус свободы и тепло последнего поцелуя Конхо. Он надеялся незаметно проскользнуть в свою комнату, чтобы прожить остаток вечера в воспоминаниях о тех десяти минутах в кабинете биологии. — Сонхён, зайди в кабинет. Голос отца разрезал тишину холла, как бритва. Сонхён замер. Что-то в тоне господина Ома было иным — не холодная ярость, а пугающее, спокойное торжество. В кабинете пахло старой кожей и дорогим табаком. Отец стоял у окна, заложив руки за спину. Он не обернулся, когда сын вошёл. — Ты в последнее время ведёшь себя образцово, — начал он, и от этой похвалы у Сонхёна по спине пробежал холод. — Я оценил твою покорность. Ты наконец понял, что будущее строится не на детских капризах, а на союзах. Сонхён нахмурился, не понимая, к чему клонит отец. — О чём ты, отец? Господин Ом медленно повернулся. На его лице играла довольная, хищная улыбка. — Я только что закончил переговоры с господином Ли. Его дочь, Миён, как раз твоего возраста. Идеальная партия. Наши компании объединятся, и это закрепит наше положение на рынке на десятилетия вперёд. Воздух в комнате внезапно закончился.  Сонхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что? Миён? Отец, я ещё учусь в школе... — Помолвка состоится через месяц, сразу после твоего восемнадцатилетия, — отрезал отец, его голос стал стальным. — Свадьба — после выпуска. Это не обсуждается. Я позволил тебе вернуться в школу, позволил тебе дышать, но это была цена твоей лояльности. Пришло время платить по счетам. Сонхён смотрел на отца, и в его глазах отражался крах всего мира. Все мечты о том, что они с Конхо «что-нибудь придумают», что через год он будет свободен, что они найдут выход — всё это рассыпалось в прах за одну секунду. Счастье, которое он только-только начал ощущать, которое согревало его в холодной постели по ночам, ускользало сквозь пальцы, как песок. Женитьба? Жизнь с чужим человеком? Это означало не просто конец его отношений с Конхо — это означало окончательную смерть его самого как личности.  — Я не смогу, — прошептал Сонхён, его голос дрожал. — Сможешь, — господин Ом подошёл вплотную и больно сжал плечо сына. — И сделаешь это с улыбкой на лице. Сонхён почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Боль в рёбрах вернулась с новой силой, хотя они давно зажили. Это была боль от осознания собственной беспомощности. — Иди к себе, — бросил отец, возвращаясь к столу. — И забудь о своих глупых школьных привязанностях. Ты — Ом Сонхён. Твоя жизнь принадлежит не тебе, а империи. Сонхён вышел из кабинета, шатаясь, словно пьяный. Он поднялся в свою комнату и закрыл дверь, но даже она больше не была его защитой. Он рухнул на кровать, кусая губы до крови, чтобы не закричать. В голове стоял образ Конхо — его смех, его теплые руки, его обещание: «Мы справимся». «Мы не справимся, Конхо», — подумал Сонхён, и первая горячая слеза скатилась по его щеке, смывая остатки той призрачной надежды, которой он жил последние недели.