Отдан другой

Остаток учебного дня превратился в сюрреалистичный сон. Сонхён сидел за партой, идеально прямой, с неподвижным лицом, механически записывая конспекты. Он чувствовал на себе взгляд Конхо — тяжелый, лихорадочный, полный вопросов, на которые у Сонхёна больше не было ответов. Когда прозвенел финальный звонок, Сонхён первым покинул класс. Он не хотел видеть, как Конхо будет пытаться его остановить. В холле его уже ждал Пак Сон. Охранник коротко кивнул и открыл перед ним дверь седана. Сонхён сел на заднее сиденье, глядя в тонированное окно, и увидел, как на крыльцо выбежал Конхо.  Тот замер, глядя на отъезжающую машину, и его фигура быстро уменьшалась, пока не превратилась в точку. Вечер в особняке прошел как в тумане. Ужин в гробовой тишине. Холодный взгляд отца, который даже не спрашивал о чувствах сына, — для него сделка была закрыта. — Завтра после школы поедешь в ателье, — бросил господин Ом, не отрываясь от газеты. — Нужно снять мерки для костюма к приему в честь помолвки. Постарайся выглядеть... живее. Сонхён лишь молча кивнул. Поднявшись в свою комнату, он сел на кровать и просто смотрел в одну точку. Он даже не плакал. Внутри всё выгорело, осталась только серая, липкая безнадежность. В это же время в небольшой закусочной недалеко от школы было шумно. Конхо сидел за столом, сжимая в руках стакан с ледяной водой. Напротив него сидели Мартин, Джухун и Джеймс. Они видели, что с другом что-то не так — Конхо выглядел так, будто готов был взорваться или разрыдаться в любой момент. — Конхо, да говори ты уже, — не выдержал Джеймс, отставляя тарелку с раменом. — Ты нас собрал, а сам молчишь десять минут. Что случилось? Где Сонхён? Конхо поднял глаза на друзей. В них не было привычного блеска — только отчаяние и ярость. — Его женят, — глухо произнес он. — Чего? — Джухун едва не поперхнулся. — Кого? Сонхёна? В смысле — женят? — В прямом, — Конхо с силой поставил стакан на стол. — Отец устроил помолвку. Сразу после выпуска. Сонхён рассказал мне. Он... он выглядел так, будто уже сдался. Будто у него вырвали сердце. Лицо Джеймса стало серьезным. — Помолвка по расчету в семье Ом — это не просто свадьба. Это способ полностью подчинить Сонхёна компании. Если он на это пойдет, мы его больше никогда не увидим. Он превратится в тень своего отца. — Я не позволю, — прошипел Конхо. — Я не могу просто смотреть, как его ломают. — И что ты сделаешь? — мягко спросил Мартин. — Ты же слышал: школа — его единственное свободное место. Его возят под конвоем. У него нет связи. Конхо подался вперед, понизив голос: — У нас есть две недели. Всего четырнадцать дней. Пак Сон иногда дает ему свободу в школе. Нам нужно придумать, как вытащить его не просто из школы, а из этого города. Парни переглянулись. Они понимали, на что идет Конхо, а он, кажись, нет. — Ты понимаешь, что если мы провалимся, нам всем конец? — тихо спросил Джухун. — Я понимаю, что если мы ничего не сделаем, Сонхён погибнет, — ответил Конхо, и его голос больше не дрожал. — Я лучше рискну всем, чем буду знать, что он там, в этом особняке, умирает каждый день. Под лестницей в старом крыле школы всегда царил полумрак. Здесь пахло пылью, старым деревом и сыростью. Сонхён и Конхо сидели на холодном полу, скрытые от всего мира массивными перилами. Сонхён целовал Конхо с какой-то отчаянной, почти болезненной жадностью. Он закрывал глаза и касался губ, щек, линии челюсти Конхо, словно пытался кончиками пальцев и губами выучить его лицо, как слепой учит шрифт Брайля. Он хотел запомнить каждый дюйм: жесткость коротких волос на затылке, тепло шеи, соленый вкус кожи. Каждое мгновение сейчас ощущалось как последний глоток воды перед долгой засухой. Когда они наконец отстранились друг от друга, Сонхён не убрал рук. Он продолжал держать лицо Конхо в своих ладонях, глядя на него так, будто пытался сфотографировать этот момент своей памятью. — Конхо-я... — прошептал он, и его голос в этой тишине прозвучал надломленно. — Расскажи мне про Юджин. Конхо вздрогнул. Он видел, как сильно Сонхён тоскует. Прошло столько времени с тех пор, как отец вырвал его из той маленькой жизни, где была сестра, свобода и надежда. — С ней всё хорошо, — тихо ответил Конхо, перехватывая руки Сонхёна и нежно целуя его ладони. — Она скучает. Постоянно спрашивает о тебе. Я созваниваюсь с ней по вечерам, когда уверен, что за мной никто не следит. Она в безопасности. Сонхён закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон боли. — Она... она смеется? Голос такой же звонкий? — Да, — Конхо улыбнулся, стараясь подбодрить его. — Вчера она рассказывала, как нашла бездомного котенка и тайком подкармливает его. Она очень повзрослела, Сонхён. Она сказала, что будет ждать тебя столько, сколько потребуется. Сонхён закрыл глаза. Голос сестры был для него звуком из другой, уже почти нереальной жизни. Он не слышал её недель — ни звонков, ни писем. — Скажи ей... — Сонхён запнулся, голос сорвался. — Скажи ей, что я очень её люблю. И что я делаю это всё только ради неё. И ради тебя. Конхо резко притянул его к себе, заставляя Сонхёна уткнуться лицом в изгиб своей шеи. — Ты не должен приносить себя в жертву, Сонхён. Мы что-нибудь... — Не надо, — Сонхён судорожно вздохнул, вдыхая запах Конхо — смесь порошка и едва уловимого парфюма. — Просто побудь со мной еще минуту. Пожалуйста. Запомни меня таким, Конхо. Пока я еще принадлежу себе. Они сидели в этой пыльной темноте, прижавшись друг к другу, два подростка, на плечи которых рухнул взрослый, жестокий мир. Сонхён наслаждался теплом чужого тела, зная, что через десять минут за ним приедет черная машина. Им ведь было всего семнадцать. В этом возрасте мир должен пахнуть свежескошенной травой на школьном поле, дешевым кофе из автомата и предвкушением бесконечного лета. В семнадцать лет самой большой трагедией должен быть заваленный тест по химии или непрочитанное сообщение в мессенджере. Это время, когда ты имеешь право на ошибки, на глупый смех до икоты и на мечты, которые не разбиваются о железную волю взрослых. Но для Сонхёна и Конхо цифра «17» стала не началом жизни, а сроком заключения. Пока их одноклассники спорили, в какой университет подать документы и что надеть на выпускной, Сонхён учился дышать в корсете из чужих ожиданий. Он смотрел на свои руки и видел не кисти художника или ладони подростка, а инструмент для подписания контрактов, которые свяжут его до конца дней. А Конхо... он просто хотел быть рядом. Он хотел водить Сонхёна в кино на последние ряды, хотел учить его кататься на скейте и спорить о том, какая пицца вкуснее. Он хотел быть обычным парнем, который просто любит другого парня, без страха, что за это признание кому-то придется заплатить жизнью или свободой. Они сидели в пыльной тишине под лестницей, два ребенка в телах взрослых, которых жизнь заставила повзрослеть слишком рано. Им не нужны были бизнес-империи, акции или одобрение высшего общества. В семнадцать лет они уже знали вкус отчаяния, который многие не узнают и к сорока. И когда Сонхён закрывал глаза, прижимаясь к Конхо под этой старой лестницей, он безмолвно кричал в пустоту, спрашивая — за что у них украли их детство?  Почему их единственное убежище — это кафельный пол в школьном туалете, а их единственная свобода — это десять минут между звонками на уроки? Они просто хотели бы иметь право на обычный вторник. Чтобы можно было просто идти по улице, не оглядываясь на черные седаны.  Чтобы «люблю» не звучало как «прощай».