Прошлое не властно.

За всю ночь я не сомкнула глаз. Боль душила меня, как крики, которые тонули в подушке. Саске в комнате не было — он ушёл. И только под утро я уснула, наплакавшись вдоволь. Когда я проснулась, было уже за полдень. Солнечный свет резал глаза, будто острые лезвия. При попытке встать я почувствовала жуткую боль внизу живота. В дверь постучали. Я накинула на себя халат. Дверь распахнулась — на пороге стояли его мать и моя. За их спинами маячил Учиха. Их взгляды мгновенно устремились к кровати. Они увидели красное пятно на простыне. — Ох… — прошептали они одновременно. Я встала с кровати. Они тут же бросились обнимать меня, поздравлять с первой брачной ночью. Одна из них заметила мою бледность и синяки на шее. — Дорогая… — Не трогайте меня! — резко, почти с холодом в голосе ответила я. Это вырвалось непроизвольно. Тут же стушевалась и, превозмогая боль, выдавила как можно более ласковую улыбку: — Я просто… Мне нужно в дамскую комнату. Матери обменялись взглядами, но отступили. Вышли из комнаты вместе с Саске, оставив меня одну. Каждый шаг до ванной причинял боль, словно невидимые шипы. Когда я вернулась, в комнате уже находились гувернантки и наши матери. Они принесли мне красное бальное платье пышное, торжественное. Ткань блестела, как застывшая кровь. — З‑зачем это? — спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе. — Второй день. Ты должна быть уже в красном как символ того, что ты замужем. Что брачная ночь была завершена и чиста. Что он взял тебя чистой, — сухо объяснила Микто-сан. Гувернантки начали помогать мне одеться. Их движения были жёсткими, деловыми, словно они снаряжали куклу для представления. Мать улыбалась, но взгляд её оставался холодным, чужим. " Она так быстро изменилась? " — Сегодня бал в честь вашей свадьбы, — произнесла она. Она потянулась ко мне, словно желая обнять, но в тот миг она была для меня не матерью, а врагом такой же, как отец. — Не стоит, — я отстранила её руки. Мать замерла. Её улыбка стала напряжённой, натянутой, как струна. — Ты слишком дерзка для молодой жены, — прошипела она так, чтобы услышала только я. В её голосе мешались упрёк и… страх? — Ты теперь замужем. Прими это. В этот момент в комнату вошёл Саске в чёрном смокинге, собранный, невозмутимый. Его взгляд скользнул по мне: в нём не было ни вины, только холодное удовлетворение. Как будто я вещь, которую он наконец получил. Я сглотнула ком напряжения. — Вы сами хотели. Заставили меня выйти замуж. Я этого не хотела… Что ты теперь от меня хочешь? Сама не по любви вышла  и дочь на это подтолкнула! Мужчина остановился у двери, молча наблюдая за нашим тихим спором. Его молчание было страшнее любых слов, оно утверждало: «Ты теперь моя. Навсегда». Мать схватила меня за руку. — Прекрати! — прошипела она зло. — Ты замужем теперь. Я вырвала руку. — Не смей больше никогда ко мне прикасаться. Мать отшатнулась. Лицо её побледнело. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шёпотом гувернанток. Я выпрямилась, несмотря на боль, пронзающую всё тело. Внутри росла странная твёрдость, не ярость, не отчаяние, а холодное осознание: теперь каждый мой шаг будет борьбой. Они натянули на меня это платье, как саван. Красный цвет крови, а не счастья. Они думают, это символ победы. «Вы думаете, что победили, пронеслось в голове. Но я ещё не сдалась. И когда‑нибудь они узнают, что значит сломать того, кто не хочет ломаться». День был напряжённый, но не такой, как вчера: гостей меньше — только свои, родные. Они пришли поздравить нас… и, конечно, Саске, ведь он женился на «чистой», а свадьба прошла «хорошо» и «консумирована». Я весь день была словно на иголках. Поздравления вызывали во мне крик, панику и тошноту, спазмы в желудке. Каждое «мы так рады за вас!», каждый поцелуй в щёку, каждый чокающийся бокал, как удар по оголённым нервам. Вечер тянется в напряжении. Я улыбаюсь, принимая поздравления и подарки, но каждая весёлая песня, каждый тост режут сердце, как стекло. Музыка звучит фальшиво, смех искусственно, а запахи цветов и еды сливаются в удушающий коктейль. Смотрю на отца и мать: они пьют и веселятся, заключили выгодное соглашение, выиграли эту жизнь. Их лица светятся не любовью, а удовлетворением от удачно завершённой сделки. Они улыбаются, кивают, жмут руки, всё по сценарию. Учиха стоит рядом. Его рука лежит на моей талии, тяжёлая, властная. Он играет роль идеального мужа: улыбается, обменивается любезностями с важными лицами семей Учиха и моей семьи. Его манеры безупречны, голос ровен, взгляд спокоен. Но я чувствую, как под этой маской, холод, расчёт, игра. Он не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня. На глаза навернулись слёзы. Моргаю быстро, чтобы не дать им пролиться на глазах у всех. Саске сжимает руку на моей талии, он чувствует моё напряжение. Его пальцы впиваются в ткань платья, будто метят. Вечер подходит к концу. Гости начинают расходиться. Искоса смотрю на Саске. Не хочу ехать в его дом, в тот дом, где мне теперь предстоит жить как его жене. Мысль об этом вызывает дрожь, будто я уже стою на краю пропасти. В голове крутятся вопросы: «Что дальше? Как выжить в этом браке? Есть ли выход?» Последние гости уходят. Мы остаёмся одни с родителями. Мои родители подходят к нам. Их лица сияют от выпитого шампанского, или от гордости за удачно проведённую операцию под названием «свадьба»? — Ну что ж, дети мои… — начинает отец, растягивая слова, будто пробует их на вкус. Я смотрю на них. В душе, волком. В реальности, натягиваю улыбку, такую же хрупкую, как тонкий лёд на весенней луже. Она может треснуть в любой момент. Отец хлопает Саске по плечу: — Позаботься о нашей дочери, сын. В его голосе насмешка. Они оба знают истинную причину этой свадьбы. Это не союз двух сердец. Это сделка. Сжимаю челюсть так, что кажется, зубы вот‑вот раскрошатся. Во рту металлический привкус крови от прокушенный губы, гнева и бессилия. Мать подходит и обнимает меня: — Будь хорошей женой, милая. Её голос звучит ласково, но я слышу в нём только иронию. «Хорошей женой», значит покорной, молчаливой, удобной. Той, кто не задаёт вопросов. — Свои советы, матушка, оставьте себе, — вырывается у меня. Больше не могу притворяться. Не в моих силах. Я терпела вчера, терпела сегодня. А теперь они ещё и насмехаются надо мной. Она ведь играла любящую мать вчера и всю мою жизнь… Всё из‑за грязной выгоды. Они ростили меня как свинью на убой. Мать замирает. Её лицо становится холодным, словно маска треснула, обнажив камень. — Твоя дерзость портит мне вечер. Саске вдруг хватает меня за талию и тянет к себе: — Хватит. Его голос ледяной. Но обращается он к моим родителям. В нём нет гнева, только властная усталость человека, который устал от фарса. — А твоя лживая, вычурная любовь… — я запнулась, схватилась за Учиха, потому что нужно держаться хоть за что‑то, — испортила мне жизнь! Слова повисают в воздухе, как разбитое зеркало. Учиха напрягается, но не прерывает меня. Его пальцы на моей талии сжимаются сильнее, не больно, но ощутимо. Предупреждение: «Не переходи черту». Родители ошеломлённо смотрят на меня. — Ты не знаешь, что говоришь! — отец в гневе подходит ближе. Его лицо краснеет, кулаки сжимаются. Саске отпускает меня — лишь для того, чтобы шагнуть вперёд, встать между мной и отцом. Его спина закрывает меня, как щит. Но я не чувствую защиты. Я чувствую себя пешкой в их игре. Его голос холоден как лёд: — Не смей так с ней говорить. Он смотрит на моих родителей с презрением. Не как зять — как хозяин положения. Две семейные линии напрягаются. Учиха вытягивается перед моим отцом: — Если не хотите, чтобы ваша единственная дочь осталась сиротой сегодня ночью. Тишина. Даже часы на стене будто остановились. Родители отступают. Они понимают: Саске не шутит. Он, настоящий Учиха: гордый, сильный, опасный. Мать бледнеет. В её глазах мелькает не только страх, а что‑то ещё. Разочарование? Злость, что я нарушила правила игры? Отец выглядит растерянным. Он отступает на шаг, будто внезапно осознал, что перешёл границу. Родители Саске… они улыбаются. Как‑то хитро, удовлетворённо. Они подписали контракт: я выхожу замуж за их сына, наши семьи становятся партнёрами. Они рады, что их сын наконец женился и принёс в семью «хорошее приданое», меня и мою семью как бизнес‑партнёров. Но они также довольны тем, что Саске пусть и не "любя меня", заступается за меня перед моими родителями. Он не позволит никому перейти границы, не даст отхватить кусок от его территории. Родители Саске гордятся им. Он защищает меня, даже если "не любит" по‑настоящему. Они знают его характер: он честен до жестокости. Я стою позади Саске, смотрю на его профиль, чёткий, как клинок. В груди не благодарность, а вопрос: «Кто ты?»