Прошлое не властно.

Саске берёт меня за руку, не говоря больше ни слова, выводит из дома, открывает дверь машины, приглашая сесть. Я сажусь. Он садится за руль, включает зажигание. Не произносит ни звука, лишь ведёт машину сквозь тёмные ночные улицы. Я сижу молча, уставившись в окно.  — Спасибо… что… — прерываю тишину едва слышно. Мужчина поворачивает голову в мою сторону. Тёмные волосы падают на лоб. — За что? — голос холоден и резок, как всегда. Он не привык благодарить за то, что считает своим долгом, и не ждёт благодарности в ответ От его тона я замолкаю. Он пугает меня, особенно после вчерашней ночи. Саске чувствует моё напряжение, понимает, что его тон меня страшит. Но не извиняется, не становится мягче. Просто молчит, ведя машину сквозь черноту улиц. Облизываю пересохшие губы. — За то, что заступился за меня, — выдавливаю из себя. Учиха резко останавливает машин. Поворачивается ко мне; его глаза светятся в темноте. — Я сделал это не из милости или любви к тебе. "Я и не надеялась на это. Даже не думала. Мне плевать на его мотивы." — Мне всё равно. Но спасибо, что заступился, как бы там ни было. Учиха хмурится. Он не привык к такому равнодушному принятию его помощи. Ожидал, чтоя буду спрашивать: «Почему?», «Зачем?», «Тебе‑то какая выгода?». Смотрю в окно: мы выехали за черту города, едем по просёлочной дороге куда‑то в лес. Сердце ухнуло в пятки. Саске замечает моё напряжение, останавливает машину на обочине. Лес вокруг тихий и тёмный. Выключает двигатель, поворачивается ко мне в полумраке салона. «Он меня сейчас убьёт?» — мелькает в голове. — Что мы здесь делаем? — спрашиваю дрожащим голосом. Саске улыбается с иронией, но не отвечает. Выходит из машины, обходит её и открывает мою дверь. — Выходи, — приказывает холодно, ждёт, когда я выполню приказ. — М‑м… — машу головой в знак протеста. — Я не пойду. Саске смотрит на меня сверху вниз. Его глаза блестят холодным светом. Он не привык, чтобы кто‑то отказывался выполнять его приказы. Хватает меня за руку и вытаскивает из машины силой. Начинаю в панике отталкивать его, сопротивляюсь, чуть не кричу. Сзади — выстрелы. От испуга я вскрикиваю, но звук тонет в грохоте. Я поворачиваюсь и замираю. Фейерверки в небе над лесом взрываются яркими красками, создавая иллюзию праздника и счастья, в контрасте с моей паникой. Саске ловит меня, когда я буквально запрыгиваю на него от страха. Он обхватывает меня, не давая сползти на землю из‑за испуга. Видит мои огромные, испуганные глаза, которые теперь смотрятна фейерверки. В груди первый удар об рёбра. Я всегда любила салюты. Но откуда он знает об этом? В голове мелькают обрывки: я  маленькая, в платье с бантами, прыгаю на месте, когда небо вспыхивает. Он был там? Или просто заметил, как я замираю? Он помнит: в детстве видел меня на праздниках, я замирала от восторга при виде салютов. Мои губы растягиваются до ушей, впервые за два дня. Не натянутая, не больная улыбка, а как у ребёнка. В глазах, отражения салютов. Саске наблюдает за мной за этой искренней, детской улыбкой, которая так разительно отличается от холодных,напряжённых выражений лица, что он видел на мне за последние дни. — Ты всегда любила фейерверки, — произносит тихо. — Откуда ты узнал? — шепчу, не отрывая взгляда от разноцветных вспышек. Саске пожимает плечами, не отводя глаз от моего лица, освещённого вспышками. В его взгляде мелькает что‑то неуловимое, не тепло, но и не холод. Будто он сам удивлён, что помнит это. — Я помню. Замечаю машину его охраны. До меня быстро доходит. — Когда ты это всё продумал? Саске улыбается. — Вчера ночью. Я знал, что тебе нужно отвлечься от всего этого. Я смотрю на него, пытаясь понять: это милость? Игра? Или что‑то ещё? Фейерверки гаснут, и тьма снова смыкается вокруг нас. Темнота окружает нас, лишь луна выхватывает из мрака лицо Саске. Её свет холодный, но в нём его черты кажутся почти человечными. Он смотрит на меня взгляд непрочитанный, словно зашифрованное послание. Невдалеке водители его охраны курят, негромко переговариваются. Только сейчас я осознаю, насколько устала. Стресс, нервы, напряжение — всё накопилось, сдавило грудь. Фейерверки стали незримым толчком к расслаблению: колени подогнулись, мир поплыл перед глазами. Саске мгновенно замечает, как я пошатнулась. Его рефлексы срабатывают без промедления, он подхватывает меня на руки, не дав упасть. — Нужно было предвидеть, — произносит сдержанно. — Сама дойду, — пытаюсь возразить, но голос звучит непривычно севшим, лишённым силы. Учиха не обращает внимания на мои слова. Он несёт меня к машине охраны. Один из охранников торопливо открывает дверь заднего сиденья. Он устраивается внутри, не выпуская меня из рук. — Домой, — коротко бросает он водителю. Я пытаюсь сосредоточиться на мелькающих за окном огнях, но они сливаются в размытые полосы. Тело становится чужим, а его руки, единственной опорой в этом расплывающемся мире. Не знаю, сколько длилась дорога. В какой‑то момент усталость берёт верх: я засыпаю, лёжа у него на плече. Сквозь полудрему я чувствую тепло его плеча, запах кожи и тонкого шлейфа одеколона. Это не уют, но… не угроза. Что‑то среднее, неуловимое. Саске чувствует, как моё тело расслабляется, как дыхание становится ровным. Он не шевелится, лишь смотрит в окно машины. Его лицо по‑прежнему непроницаемо — ни тени эмоций, ни намёка на мысли. Он смотрит в окно, но видит не проносящиеся деревья, а моё лицо в отблесках фонарей. Я сплю, и на миг становлюсь снова той девочкой, что замирала у салютов. Но сейчас в моей бледности не восторг, а изнеможение. Он сжимает челюсть. В полусне я улавливаю мерное биение его сердца. Оно звучит глухо, ровно — как метроном, отсчитывающий время в этой странной, зыбкой тишине. И прежде чем окончательно погрузиться в сон, я ловлю себя на мысли: почему его близость больше не пугает? Почему в его руках я вдруг чувствую… безопасность? Но вопрос остаётся без ответа. Сон накрывает меня, как тяжёлое одеяло, унося прочь от всех загадок. Его воспоминания всплывают резко, будто кадры старой киноплёнки. Воспоминания: Перед столом сидит он — напряжённый, с прямой спиной. Напротив — отец. В его взгляде не гнев, а искреннее замешательство. Он искренне не понимает мотивов младшего сына. — Ну зачем она тебе? — голос отца звучит почти мягко, но в нём сквозит недоумение. — Она… особенная, — отвечает тихо. Его взгляд устремлён в пустоту за окном кабинета. — Она не как все девушки из нашего круга. Она искренняя… Отец поднимает бровь — в иронии, в сарказме. — Особенная? Это всё? И тут он распаляется — слова льются потоком, жёстким, обличительным: — У тебя такое прекрасное будущее, сынок! А ты хочешь испоганить всё этой… этой девушкой? Он встаёт, обходит стол, останавливается перед Саске. — Ты ещё слишком молод, не понимаешь, что говоришь. Эта девушка не из нашей семьи, не из нашего круга общения. Она не подходит для тебя. Саске слушает. Его лицо, непроницаемая маска. Внутри буря. Но он держит её под замком, за семью печатями. Лишь пальцы чуть сжимаются, выдавая напряжение. — Но ты же с ними подписал контракт, — произносит он ровно. — Да, подписал. Но это полезно для нашего бизнеса в первую очередь, и он не долгосрочный. Я не подписывал контракт что их дочь должна выйти замуж за тебя. Саске встаёт. Смотрит отцу прямо в глаза. — Ты же можешь его изменить, они зависимы от этого контакта, потому согласятся на любые условия. Я не прошу твоего благословения. Мне двадцать шесть. Я взрослый, у меня свой бизнес. Я женюсь на ней. И я не сомневаюсь, что родители её продадут мне без проблем, за хорошие деньги. В кабинете повисает тяжёлая пауза. Отец понимает: сын действительно вырос. Он больше не мальчик, которого можно уговорить, переубедить, подчинить воле семьи. Отец опускается в кресло. Вздыхает. — Ладно. Если ты так решил, я не буду тебя отговаривать. Но помни, сынок: это не любовь. Это сделка. Как ты думаешь, что будет чувствовать она, когда поймёт, что её просто… продали тебе? Я понимаю, ты её любишь, но всё же… Саске сжимает кулаки. Отец прав. Но внутри него что‑то, что он не может объяснить словами. Что‑то горячее, упрямое, почти болезненное. — Мне не нужна любовь. Мне нужна она. Я сделаю всё, чтобы она стала моей. — Насильно мил не будешь, сынок… Она будет тебя ненавидеть, презирать. Ты готов с этим жить? Учиха задумывается на секунду. Лишь на секунду. — Да, — отвечает твёрдо, уверенно. — Я готов к любой реакции с её стороны. Я знаю, что она не будет меня любить сразу. Но полюбит. Отец молчит. В его глазах — смесь усталости, тревоги и бессилия. Он понимает: это не каприз. Это решение. Окончательное. А Саске стоит, глядя перед собой, и в голове его звучит лишь одно: «Она будет моей». Воспоминания растворяются, словно дым. Учиха возвращается в настоящий момент, машина мягко останавливается у их дома. Он смотрит на спящую меня, и в груди возникает странное, незнакомое ощущение: будто что‑то тёплое и колючее одновременно царапает изнутри. — Осторожно, — произносит он почти шёпотом самому себе. Я приоткрываю глаза, но усталость тут же тянет веки вниз. Сознание плавает на грани сна и яви. Он аккуратно подхватывает меня на руки и выносит из машины. Слуга молча открывает дверь дома. Саске поднимается по лестнице в спальню, бережно укладывает меня на кровать. — Спи, — шепчет он. Мне показалось или в его голосе проскользнула забота? Или это просто сон, игра воображения? — Я хочу пить, — хрипло выдавливаю из пересохшего горла Мужчина мгновенно напрягается, будто эти слова включили в нём какой‑то скрытый механизм. Он резко встаёт, идёт в ванную, наполняет стакан чистой прохладной водой и возвращается. — Спасибо, — шепчу я, жадно выпивая воду до последней капли. Отдаю ему стакан, устраиваюсь удобнее на кровати и снова проваливаюсь в сон. Саске ставит стакан на тумбочку. Его взгляд не отрывается от меня. Он садится у окна, напротив кровати, и просто смотрит. Наблюдает за тем, как я спокойно сплю в его кровати, в его доме. Он знал: я не смогу сразу привыкнуть к этому. Что буду сопротивляться изо всех сил. Что каждое его слово, каждый жест будут вызывать во мне протест. Но он был готов. Готов к моей злости, к моим попыткам вырваться, к молчаливому непокорству. Готов ждать — сколько потребуется. В полумраке комнаты его глаза блестят нечитаемым светом. В них смешиваются тени прошлого и отблески будущего, которое он сам начертал. Он смотрит на меня — и в этом взгляде сплетаются воедино: решимость, выточенная как клинок; терпение, похожее на тихую бурю; что‑то ещё, неуловимое, почти человеческое. За окном медленно светлеет небо. Первыелучи рассвета касаются моего лица. Я даже не подозреваю, что в эту минуту он принимает новое решение без слов, без жестов, только внутренним усилием. «Я дождусь», — говорит он себе. — «Даже если придётся ждать всю оставшуюся жизнь».