Прошлое не властно.

Когда я открыла глаза, в комнате никого не было. Спустившись на кухню, огляделась: во всём доме стояла тишина. Лишь на кухне работала кофемашина значит, кто‑то был здесь. Возле плиты крутилась женщина лет сорока. — Здравствуйте, — произнесла я. Женщина обернулась, взглянула с любопытством. — Ах, вы проснулись! Доброе утро, милая, — тепло улыбнулась она. — Я миссис Юхи  домоправительница семьи Учиха. Голодны? Я улыбнулась: — Д‑да. Миссис Юхи кивнула и принялась быстро готовить. Вскоре передо мной появилась тарелка с яичницей, беконом и тостами, а рядом чашка кофе. — Спасибо, — сказала я, взяв вилку и нож. Попробовав блюдо, добавила: — Очень вкусно. Миссис Юхи довольно улыбнулась: — Рада слышать это, милая. Её голос был таким добрым, почти материнским, что на глаза навернулись слёзы. Миссис Юхт сразу заметила это, подошла и нежно положила руку на моё плечо: — Ох, детка, не плачь. Всё будет хорошо, — её голос звучал мягко, убаюкивающе. — Спасибо, — с трудом выдавила я. — А Саске где? Миссис Юхи  пожала плечами: — Ах, Саске? Он всегда рано встаёт и уходит по делам. Вернётся только к вечеру. — Понятно, — ответила я, доедая завтрак и вставая из‑за стола. Мне нужно было прогуляться. Выйдя на улицу, я зажмурилась от яркого солнца оно заливало всё вокруг тёплым, почти ласковым светом. Дойдя до ворот, посмотрела за них. Это был выход — точно выход. Но меня прервал голос охранника. Высокий и крепкий мужчина с холодным выражением лица подошёл ко мне: — Извините, мисс, но вы не можете выходить за эти ворота без сопровождения, — строго произнёс он. — Почему это? — набралась я храбрости. Охранник вздохнул, явно не желая вдаваться в подробности: — Приказ господина Учиха. Вы не можете покидать территорию без его разрешения или сопровождения, — он перекрыл выход своей мощной фигурой. Я открыла рот, желая оспорить это, но тут же закрыла, словно выброшенная на берег рыба. («Я свободна? Или только думаю, что свободна?») — Я жена мистера Учиха и имею право выходить, когда захочу, — выпалила я, стараясь скрыть волнение за напускной строгостью. Охранник посмотрел на меня холодно и недоверчиво: — Извините, мисс, но у меня есть приказ не пускать вас за эти ворота в любом случае. Я раздражённо вдохнула: — И когда он вернётся? Охранник пожал плечами: — Не знаю точного времени, мисс. Обычно он возвращается к вечеру. — Ладно, — сделав вид, что поверила, я отошла от ворот. Охранник проследил за мной, затем достал телефон и быстро отправил сообщение очевидно, докладывая Саске о моей попытке выйти. Весь день я бездействовала, вынашивая план побега. Вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в багряно‑золотые тона, Мужчина вернулся домой. Он вышел из машины, плечи опущены, волосы в беспорядке, лицо усталое. Я сидела у камина, наблюдая за танцующими языками пламени. Саске вошёл в гостиную и замер на мгновение, заметив мой задумчивый вид. Медленно подойдя ближе, снял пиджак положил его на спину кресла. Я повернулась к нему: — Добрый вечер. Он нахмурился, явно не ожидая приветствия. Кивнув, он холодно ответил: — Добрый вечер. Он сел в кресло напротив меня и начал развязывать галстук. Его взгляд не дрогнул. Он смотрел, не моргая, слегка ухмыляясь. — Что? — спросила я. Саске бросил галстук на спинку к пиджаку. Его глаза ледяные, пронизывающие. — Ты пыталась выйти сегодня, — произнёс он ровным голосом, в котором слышалась нотка упрёка. — Уже доложили, — ответила я. Он наклонил голову, не отрывая от меня взгляда: — Да, доложили. И я не припомню, чтобы давал тебе разрешение покидать территорию без сопровождения. — Мне твоё разрешение не нужно, я тебе не собака, — вырвалось у меня. Глаза Учиха сузились. Он встал из кресла и медленно подошёл ко мне, нависая надо мной. — Ты моя жена. И пока я жив, ты будешь делать то, что я разрешаю. — А если нет, то что? — я встала и  отошла на безопасное расстояние. Он усмехнулся, его глаза сверкнули в полумраке гостиной. — Если нет, то последствия будут очень неприятными. Для тебя, — он сделал шаг ко мне, заставляя отступить ближе к камину. («Он не шутит. Он действительно может…») — И что же… На цепь посадишь? — я посмотрела ему прямо в глаза. Он кивнул, его улыбка была холодной и опасной. — Именно. На цепь. В комнате.  Где ты будешь сидеть и думать о своём поведении, — его голос стал тише. — Так может, перестанешь испытывать моё терпение? Его глаза блестели — он не блефовал. Это пугало. — Я хотела просто погулять, — пробормотала. — Сад. Фонтан. Всё, что нужно для прогулки. Но ты захотела за ворота. Почему? — тихо спросил, и в его голосе прозвучали напряжение и угроза. Он уже знал ответ. Даже если я совру, он не поверит. — Просто, — я пожала плечами. — Просто, — саркастически повторил, делая ещё один шаг вперёд. Между нами оставалась лишь пара шагов. — Не ври мне. Просто так ты не стала бы выходить. Без цели? Без желания? — он отрицательно покачал головой. — Нет. («Что ему сказать? Правду? Но правда — это побег. А ложь он раскусит мгновенно».) — Что ты хочешь услышать? — спросила я. — Правду, — он отвернулся и направился к бару. Налив себе виски, он замер на миг, потом добавил: — Я знаю, что ты не просто так хотела выйти. Я промолчала. Не знала, что ему сказать. Я была в растерянности. Он уже знал правду, хотя я ничего не говорила. Врать я не умела — особенно ему. Учиха пил виски, не спеша. Глоток. Пауза. Он знал, что я не отвечу. Знал, что я не умею врать. Знал даже то, о чём я молчу. Слишком много. Без слов. Я ушла в комнату, громко хлопнув дверью. Саске открыл дверь в комнату. Его шаги глухие, словно каждый давит на половицы с намерением. Он останавливается в паре шагов. В узком луче лунного света, пробивающегося сквозь щель в шторах, его глаза кажутся чёрными провалами. — Ты хотела сбежать, — не вопрос, а утверждение. Голос низкий, будто скребёт по оголённым нервам. Я замотала головой: — Н‑нет… Он хмурится. В воздухе пахнет терпким, мужским ароматом, который теперь кажется удушающим. Качает головой, приближается. Между нами остаётся лишь запах моего страха солоноватый, металлический. — Не ври мне. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух царапает горло: — Я не вру. Давай спокойно. — Подняла руки, ладони вверх, как будто сдаюсь. На запястье пульсирует вена. Его глаза сужаются. Одним движением он хватает мои запястья. Его пальцы — жёсткие, горячие, словно клеймят кожу. Прижимает к стене. Стена холодит спину, а его дыхание горячее, с привкусом виски касается моего лица. — Спокойно? — холодно усмехается. Звук его голоса вибрирует в груди, как натянутая струна. — Отпусти, — тихо, мягко. — Отпусти мои руки. Он не отпускает. Хватка усиливается. Я чувствую, как под его пальцами бьётся мой пульс, быстрый, панический. — Ты хотела сбежать. От меня. От этого брака. От всего. Я пытаюсь вырваться: — Мне больно! — дёргаю руками, но тщетно. Он сжимает их над головой, словно в тисках. Запястья горят, будто их опустили в кипяток. — Тогда я сделаю так, чтобы ты не могла бежать, даже если захочешь. — Ч‑что? — Чувствую, как тело теряет вес: он швыряет меня на кровать. Матрас прогибается под моим весом. Он стоит над мной. В лунном свете его силуэт, чёрная тень.  — Ты моя жена. Моя собственность. Я не позволю тебе уйти. — Начинает расстёгивать ремень. Металл пряжки звякает, как колокольчик на ошейнике. — Если тебе нужен урок, я его дам. Я ползу к спинке кровати, впиваясь пальцами в матрас. Ткань холодная, шершавая. Локти скользят по простыне, пропитанной  страхом. — Н‑не надо! Он хватает меня за лодыжку, дёргает к себе. Голова ударяется о подушку. В ушах звенит от страха. — Не надо? Машинально бью его по щеке. Кожа хрустит под ладонью, а в ноздри бьёт запах его одеколона, резкий, как предупреждение. Зажмуриваюсь, ожидая удара, но его нет. Саске замирает. Его челюсть напрягается, а в глазах вспышка, будто молния перед грозой. Хватает моё лицо, заставляет смотреть в глаза. Его пальцы впиваются в скулы, оставляя следы, которые завтра станут синяками. — Хорошо бьёшь для такой маленькой. Смело. Но глупо. — Голос низкий, опасный, как шипение змеи. Я бью его по спине, царапаю руки и спину. Ногти скользят по рубашке, рвут ткань. В ответ, лишь холод его спокойствия. Пока я сопротивляюсь, он раздевает меня. В панике я не замечаю, как пуговицы отрываются и катятся по полу, стуча, как падающие звёзды. Он легко сдерживает мои попытки. Его силуэт нависает. Холодное спокойствие в ответ на удары и царапины. Он сильнее, злее, опытнее.  — Нет! Отпусти! Не хочу! Я не хочу тебя! Он зажимает мой рот рукой. Ладонь грубая, с мозолями, пахнет металлом и властью. Другая скользит под бельё, рвёт его. Ткань трещит, как разорванная карта пути к свободе. — Мммыыыых! — кричу в его ладонь. Он отпускает рот, впивается в него грубым, властным поцелуем. Его губы жёсткие, как камень, язык  как лезвие. Дыхание прерывается, а в лёгких остаётся только его вкус горький, чужой. Я кричу в поцелуй, пытаюсь укусить его губы, перевернуться. Он чувствует зубы на губах, усмехается. Рука сжимает бёдра, удерживая на месте. Одним резким движением он входит в меня. Кровать скрипит. Мой рот раскрывается в болезненном стоне. Звук тонет в его руке. но я чувствую, как он вибрирует в горле. Он двигается резко, грубо, не давая привыкнуть. Рука скользит к горлу, сжимает, затрудняя дыхание и крики. В висках стучит кровь, а на ресницах слёзы, которые капают на подушку, оставляя мокрые пятна, как маленькие озёра отчаяния. Я хриплю, слёзы льются. Руки заломаны за голову, сжаты его рукой. Внизу боль как от перекиси на рану, как будто кожу внутри сдирают наждаком. Он видит слёзы. В лунном свете они блестят, как бриллианты на щеках. Он знает, что мне больно. Но вместо того чтобы остановиться, толкается глубже, вызывая новый стон.  — Х… Хватит… Прошу, остановись. — Нет. — Коротко, холодно, безапелляционно. Губы касаются щеки, ловят слёзы. — Ты моя. — Толчок глубже. Он продолжает с жестокой интенсивностью. Дыхание тяжёлое, прерывистое, как у зверя после погони. Рука на горле сжимается сильнее, почти перекрывая воздух. В глазах темнеет. Когда мне не хватает воздуха и перед глазами появляются блики, он отпускает мое горло, дает отдышаться — и всё повторяется. Он наблюдает. Следит за каждой слезинкой, каждым вдохом. Он знает, что делает, контролирует моё тело.  И это всё потому, что я не сбежала. Не успела, не сумела, даже толком не попробовала, а наказание уже здесь. Вот она, цена одной слабой попытки. Я проснулась разбитой: каждое движение отдавалось тупой болью во всём теле. Свет из окна резал глаза, а в горле пересохло. Учиха  уже был на ногах, безупречно одет, волосы аккуратно уложены. Сидел в гостиной с планшетом и чашкой кофе. Услышав мои шаги, поднял взгляд. Я вышла, прихрамывая, и молча прошла мимо. Он заметил мою хромоту, болезненные гримасы. Уголок его рта дрогнул в издевательской усмешке. — Доброе утро. Вижу, вчерашнее тебе пошло на пользу. Внутри вскипела ярость. Хотелось выкрикнуть что‑то резкое, обдать его презрением, но я сдержалась, сжала зубы. Он уловил эту внутреннюю борьбу, усмехнулся про себя. Знает: я хочу сказать едкое слово, но глотаю его. Ему нравится эта игра наблюдать, как я сдерживаюсь. — Кофе? «Вылить бы его тебе в лицо»,  пронеслось в голове. Но вслух произнесла спокойно: — Да. Внешне остался невозмутим только уголки его губ чуть приподнялась. Поставил передо мной чашку. — Сахар или сливки? — спросил с лёгкой иронией в голосе. — Молоко, без сахара, — выдала машинально. Он добавил молоко, как я просила. Но вместо того, чтобы отойти, обошёл стол и встал за моей спиной. Его руки легли на столешницу по обе стороны от чашки — словно замкнули меня в клетку. Я замерла, словно изваяние. Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось мочки уха, голос прозвучал тихо, но отчётливо: — Ты знаешь, что вчера было только началом? Если не бросишь свои попытки к бегству, будет хуже. Я уставилась на его руки сильные, с чётко проступающими венами. В висках застучало. — Я… Поняла, — прошептала сдавленно. Он улыбнулся  удовлетворённо, холодно. Видел: я осознала правила игры. Любое неповиновение будет наказано. — Хорошая девочка. Он отошёл. Я бросила на него косой взгляд короткий, но полный невысказанного протеста. «Нужно бежать. Сейчас. Пока он не ждёт». Мысль пульсировала в голове, как набат. Он перехватил мой взгляд. В его глазах, смесь раздражения и забавы. Медленно повернулся ко мне, взгляд стал острым, просчитывающим. Я резко отвернулась, схватила чашку и пригубила кофе. Горячий напиток обжёг язык, но я даже не поморщилась. Пусть думает, что я спокойна. Пусть верит, что сломил меня. Он наблюдал несколько секунд. Заметил, как я прячу мысли за этим простым действием, питьём кофе. Губы дрогнули в едва уловимой усмешке. — Осторожно с кофе.