Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Точкой перехода оказался не камень, а старая, полуразрушенная часовня в шотландской глуши. Лебеди, недовольно шипя на сырой туман, аккуратно приземлились на кладбище. Провожатый, бородатый мужик в ватнике, молча ткнул дубинкой в пустую арку часовни — и воздух в ней задрожал, застыв студенистым, мерцающим занавесом. — Тащитесь уже. Там ваши цивилизованные, — буркнул он, доставая портсигар. Группа, перекинувшись взглядами, шагнула внутрь. Ощущение было — будто пролезли сквозь холодное желе. Они очутились в просторном, гулком зале с высокими стрельчатыми окнами. Воздух пах старым камнем, воском и тоской. Их ждали. Несколько взрослых волшебников в мантиях смотрели с вежливой настороженностью. Рядом — группа хогвартсских студентов, все как на подбор: чистые мантии, безупречные галстуки, лица, выученные держать нейтрально-приветливое выражение. Тишина была натянутой, как струна. Мария почувствовала, как о её ногу трётся массивный, полосатый бок. Кот Баюн. Он прошмыгнул в портал последним, под предлогом «сбора мудрости заморской». Сейчас его мудрое выражение морды говорило лишь о глубокой скуке и желании прикорнуть. Директор Хогвартса, добродушный на вид старик, сделал шаг вперед, собираясь начать заученную речь. И в этот момент где-то с краю раздался звук. Не чих. Не кашель. Тихий, ритмичный постук. Артём, стоявший с краю, от нечего делать выбивал каблуком по каменному полу сложный, сбивчивый ритм. Туки-тук, тук-туки-тук. Ритм деревенской дроби, того самого, под который в глухих деревнях гонят самогон и поют такое, от чего батюшка плачет. На лицах хогвартсцев мелькнуло лёгкое недоумение. Профессор Макгонагал приподняла бровь. Ритм подхватил другой парень с факультета Велес, широкоплечий и молчаливый до этого. Он начал мягко притопывать, входя в долю. Воздух вокруг него слегка задрожал — не магия в хогвартском понимании, а просто сгустился от энергии, от тоски по чему-то своему, по раздолью. И тогда третья, Лизавета с факультета Макошь, не глядя ни на кого, тихо, на выдохе, протащила первые строчки. Не песни. Частушки. Той самой, что знает каждый в Колдовстворце с детства, которую поют у костра после третьей чарки, когда уже плевать на приличия. Голос у неё был чистый, звонкий, контрастирующий с похабным содержанием: «Говорят, у феи в башне Ведра нет, чтоб смыть всё враз! А у нашей в Колдовстворце — Два ведра и целый таз!» В наступившей гробовой тишине хогвартсского зала слова прозвучали, как удар тазом по голове. Профессора застыли с открытыми ртами. Студенты-хогвартсцы покраснели, побледнели, один первокурсник из Слизерина поперхнулся собственной слюной. Но для русской группы это был как щелчок выключателя. Напряжение, скука, чуждая помпезность — всё это сдулось, лопнуло под этот простой, греющий душу похабный мотивчик. Кто-то присвистнул. Кто-то хлопнул в ладоши в такт. Мария, встретившись взглядом с остолбеневшим директором, вдруг улыбнулась своей самой невинной улыбкой. Её зелёные глаза блестели не злорадством, а чистым, детским озорством. И она, подхватывая ритм, вставила свою строчку, уже громче: «А у вас тут замок-замок, Всё блестит, гляди, не лги! Только мысль одна застряла — Где ж сортир найти, скажи?» Это было уже слишком. Артём, не выдержав, фыркнул. Вся их одиннадцатка, забыв про окружение, на секунду сбилась в кучку, гогоча и притопывая под свой внутренний, понятный только им саундтрек. Они не кричали. Они не буянили. Они просто тихонечко, с самым невинным видом, устроили микро-перформанс из двух частушек, которые в их мире были такой же обыденностью, как урок травологии. Кот Баюн, наблюдая за этим, медленно прикрыл глаза. В его урчании, вдруг раздавшемся в мертвой тишине, слышалось глубочайшее одобрение. Вот она, истинная мудрость. Не в заумных речах, а в умении одним дурацким куплетом развалить любую, самую пафосную церемонию. Молчание после этого стояло абсолютное, звонкое, как после грома. Первым пришел в себя директор Дамблдор. Он не нахмурился. Он… медленно моргнул. Потом его усы дрогнули. И в его голубых глазах, под полумесяцами очков, мелькнула неподдельная, живая искорка — не смеха даже, а изумлённого узнавания чего-то дикого и настоящего. — О-о-ох, — выдохнул он наконец, и в его голосе звучала не ярость, а какая-то усталая, почти восхищённая констатация факта. — Кажется, наши образовательные парадигмы… нуждаются в немедленном пересмотре. Мистер Филч, — он обернулся к застывшему в шоке смотрителю, — пожалуйста, проводите наших… очень выразительных гостей к их помещениям. Всё остальное… отложим до завтра. До завтра утра. Их повели. Хогвартсские ученики расступались, как перед стихийным бедствием, глядя им вслед взорами, в которых смешались ужас, непонимание и жгучее любопытство. Один из близнецов Уизли, Джордж, прикрыл рот рукой, но плечи его предательски тряслись. А кот Баюн, важно шествуя в центре группы, думал, что командировка началась как нельзя лучше. Работы, как он и надеялся, предстояло ноль. А представление — бесподобное.