Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Весна в Хогвартсе наступала робко: капель с сосулек, первые подснежники у теплицы и лёгкая оттепель, от которой коридоры становились ещё сырее. Для колдовстворцев же конец февраля был временем одного – Масленицы. – Нельзя, – сказала Мария, глядя на хмурое небо за окном. – Нельзя так. Надо зиму провожать как положено. Весело. С огнём. Идея была встречена их одиннадцатью сердцами с восторгом, а хогвартсскими друзьями – с привычной теперь смесью ужаса и азарта. Джордж Уизли, естественно, стал главным союзником и организатором «прикрытия». Фред был в восторге. Ли Джордан обещал обеспечить музыкальное сопровождение любыми доступными средствами. Местом выбрали укромную поляну на краю Запретного леса, недалеко от хижины Хагрида. Тот, узнав о планах, не стал препятствовать, а лишь проникновенно сказал: «Только огонь подальше от шалаша, ладно? И… блинчик мне оставьте». День выдался на удивление ясным и морозным. После уроков к поляне начали стягиваться студенты – сначала десяток самых отчаянных, потом больше. Слух о «русском празднике с блинами и огнём» нёсся по школе быстрее, чем полтергейст Пивз. Всё было готово: сложен невысокий, но яркий костёр из сухих веток (часть принёс Хагрид, часть накололи сами колдовстворцы старым добрым топором). Над углями в специально сооружённом очаге уже шипели сковородки с блинами – их пекли на глазах у всех, и аромат растопленного масла, жареного теста и чего-то домашнего сводил с ума. Мария, в ярком платке на плечах поверх школьной мантии, руководила процессом как полководец. – Артём, не жадничай с маслом! Лиза, сметану подай! Джордж, переверни, а то сгорит! Джордж, с покрасневшим от жара лицом и в фартуке поверх мантии (зрелище невероятное), старательно переворачивал блин, чувствуя себя причастным к какому-то древнему таинству. Но главное началось позже, когда стемнело, костёр разгорелся вовсю, а блины были съедены. Артём, размахивая горящей веткой, крикнул: – Ну что, провожаем зимушку! Кто смелый? И началось. Они прыгали через костёр. Не высоко, не опасно, но отчаянно и весело. Сначала колдовстворцы – легко, с привычным смехом. Потом, заразившись их бесшабашностью, – гриффиндорцы. Даже несколько пуффендуйцев, краснея от смущения, но с горящими глазами, перемахнули через языки пламени под одобрительные крики. А потом запели. Не гимны, не волшебные песни. Народные. Громкие, разухабистые, с хлопками в ладоши и притопами. Те самые, что пели в деревнях у костра. «Ой, да не вечер, да не вечер…» «Во поле берёза стояла…» Голоса у них были разные, часто фальшивые, но в них была такая мощная, жизнеутверждающая энергия, что даже самые стойкие слизеринцы, наблюдавшие с безопасного расстояния, начали невольно притопывать. Именно в этот момент на поляну вышел он. Альбус Дамблдор. В своих звёздных мантиях, с седой бородой, запорошенной инеем. Все замерли. Музыка оборвалась. Праздник, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью правил и приличий. Дамблдор медленно обвёл взглядом поляну: костёр, сковородки, разгорячённые, испачканные мукой лица студентов, смешавшихся факультетов. И на его лице не было гнева или разочарования. Было… восхищение. Живое, горячее, как пламя того самого костра. Он подошёл ближе. Протянул руки к огню, погрев ладони. – Продолжайте, пожалуйста, – сказал он тихо, но так, что все услышали. – Это прекрасно. Я, признаться, давно не видел такого искреннего прощания с зимой. В нашей магии иногда слишком много… камня. А здесь – огонь. Жизнь. И он, к всеобщему изумлению, сам взял у Марии со сковороды ещё тёплый блин, сложил его конвертиком, обмакнул в сметану и откусил. На его лице расплылась блаженная улыбка. – Исключительно, – пробормотал он. – Просто исключительно. Это было знаком. Всеобщее напряжение лопнуло. Музыка и смех зазвучали с новой силой. Дамблдор не ушёл. Он остался, стоя у костра, наблюдая, а потом и сам начал тихонько подпевать какой-то старой шотландской песне, что странным образом переплелась с русской. И тут, когда праздник достиг своего пика, когда границы между факультетами и даже между учениками и директором окончательно стёрлись, колдовстворцы решили поставить жирную точку. Точку в виде частушек. Их спела Алена, та самая, что спрашивала про геморрой. Встала на пенёк, руки в боки, и голосом, чистым как весенний ручей, завела: «Мы масленицу встречали, Сыр и масло поливали! А теперча, дорогие, Нам бы чарку для души!» Народ заулюлюкал. Подхватили. И понеслось. Уже без стеснения, на всю поляну, под одобрительный хохот Дамблдора и ошалевшие взгляды профессоров (Снейп, кажется, просто закрыл лицо ладонью, но плечи его дёргались). «Наш директор – молодец, Хоть в мантии, как жрец! Блин съел со сметаной, Стал сразу румяный!» Дамблдор рассмеялся, от души, и даже похлопал в ладоши. «Гриффиндорцы, не робейте, Через огонь скорей! А то дракона боитесь, А огонёк – слабей!» Гриффиндорцы заревели от восторга и стали прыгать с удвоенной энергией. «Слизеринцы в сторонке, Хмурятся, молчок! Им бы нашей сковородки Да в ихний холодок!» Даже несколько слизеринцев не выдержали и фыркнули. А потом взгляд Алены упал на Джорджа, который стоял рядом с Марией, явно забыв обо всём на свете. И она, лукаво подмигнув, спела финальную, уже совсем невинную, но оттого ещё более убийственную частушку: «А у рыжего у Джорджа Взор пылает горячо! Видно, русская Масленица Припекла ему ещё!» Над поляной взметнулся всеобщий, оглушительный хохот. Джордж покраснел, как маков цвет, но не смутился, а, наоборот, обнял Марию за плечи. А она, смеясь, прижалась к нему, и в свете костра её зелёные глаза сияли, как два изумруда. Праздник длился до глубокой ночи. Когда огонь почти догорел, а все были сыты, счастливы и немного уставшие, Дамблдор подошёл к группе колдовстворцев. – Благодарю вас, – сказал он искренне. – Вы привезли с собой не только знания. Вы привезли душу. И огонь. Иногда нам его так не хватает. Он ушёл, оставляя за собой тёплую, светлую тишину. Мария и Джордж остались у потухающих углей. – Ну что, – тихо спросила она, – припекло? – Ещё как, – прошептал он в ответ, не отпуская её. – И знаешь, я даже не против. Пусть печёт. И над ними, в чистом, холодном весеннем небе, уже ярко горели первые звёзды, словно угольки от их костра, разбросанные по бархатному пологу ночи. Масленица удалась. Зима была окончательно и бесповоротно сожжена.