Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Весна в Хогвартсе набирала силу, а русские гости, казалось, стали своей частью пейзажа. Их выходки теперь вызывали не столько ужас, сколько привычное восхищённое покачивание головой. Но они хранили в себе пласты историй, которые не рассказывали за чашкой чая. Эти истории вышли наружу случайно, в каморке Хагрида, где собралась тесная компания: колдовстворцы, близнецы Уизли, Ли Джордан и пара гриффиндорцев. Разговор зашёл о школьных учителях. – Наш профессор Зелий... он строгий, но справедливый, – говорил кто-то. – А у нас трудовик, дядя Гриша, – задумчиво сказал Артём, разливая по кружкам что-то крепкое и пахнущее хвоей из своей фляги. – Классный мужик. Выжил. В его тоне было что-то такое, что заставило всех насторожиться. – Выжил? – переспросил Джордж, сидевший рядом с Марией на старой лавке. – Ну да. Он у нас пятый по счёту. До него... не везло. В хижине повисла пауза, которую заполнило лишь потрескивание огня в камине. – А что с предыдущими? – осторожно спросил Ли. Мария, Артём и Лиза переглянулись. Было видно, что это не те истории для весёлой пирушки, но раз уж начали... – Первого, – начала тихо Мария, – звали дядя Стёпа. Он из города приехал, интеллигент. Думал, научит нас «культуре магического ремесла». Мы тогда на первом курсе... экспериментировали. Не со зла. Просто интересно было, что будет, если в брагу для лечебной настойки добавить не ячменный солод, а перемолотые корни мандрагоры. Дядя Стёпа попробовал «на качество»... ну, как положено, дегустация. Потом три дня с топором за кикиморами по болоту гонялся, кричал, что они хотят его женить на Бабе-Яге. Его из школы увезли. Говорят, в лечебницу св. Мунго. Только не вашу, а нашу, «Белые Столбы». Он там, вроде, теперь главный по огороду, с овощами разговаривает. В хижине стояла гробовая тишина. Хагрид приоткрыл рот. – Второго звали Митрич, – подхватил Артём с каким-то мрачным удовольствием. – Мужик был суровый, с Волги, бывший речник. Решил нас по-взрослому воспитывать. Сам-то пил, как... ну, как сапожник. Устроил соревнование: кто больше самогона за урок выгонит и при этом ровную табуретку сделает. Сам участвовал. Его перепил второкурсник Сидор, парень с факультета Велес, здоровый как бык и с печенью из титана. Митрич проиграл. Не стерпел позора. Утром написал заявление, сказал, что уезжает на север, белых медведей дрессировать. Больше его не видели. Фред Уизли тихо присвистнул. – Третья была тётка Валя, – продолжила Лиза своим ровным, холодноватым голосом. – Она была не из наших, с запада. Приехала с идеями «техники безопасности» и «евростандартов». Запретила работать с болгаркой без защитных очков. На втором же уроке первокурсник Ваня, отвлёкшись на драку за гвозди у соседнего верстака, сунул руку под диск... – Лиза сделала выразительную паузу. – Болгарка была заговорённая, с подселенным духом упрямства. Отпилила по локоть. Чисто. Тётка Валя в обморок грохнулась. Очнулась, заявила, что видела в отрубленной руке лицо дьявола, и сбежала из школы той же ночью. Ваню, кстати, к вечеру подлечили. Руку пришили, работает, тольк о теперь шрам крутой и мизинцем шевелить не может. Зато на стрельбе из лука чемпион – без мизинца тетива не жмёт. Джордж почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он смотрел на Марию. Она сидела, обхватив кружку руками, и в её глазах не было ни веселья, ни ужаса. Была лишь спокойная констатация фактов, как о погоде. – Четвёртый... – вздохнул Артём. – Четвёртый, Петрович, долго продержался. Год целый. Но у него дома проблемы были, пил горькую. Однажды пришёл на урок, а мы как раз пытались сварганить в тигле не зелье, а... ну, в общем, аналог тротила из удобрений и сушёной белены. Для опытов по магической пиротехнике. Он посмотрел на это, на свои бутылки под верстаком, на нас... Ни слова не сказал. Вышел. А на следующий день его нашли в своей мастерской. Не повесился, нет. Он... ну, сам себя тем самым опытным составом и отправил к праотцам. Аккуратно так. Без лишнего шума. После него полгода уроков не было, пока дядю Гришу не нашли. В хижине Хагрида стояла такая тишина, что было слышно, как мыши шуршат в углу. Лицо Хагрида было бледным. Даже близнецы не могли выдавить из себя ни шутки, ни звука. – И... и дядя Гриша? – прошептал наконец Джордж. – Дядя Гриша, – сказала Мария, и в её голосе прозвучала тёплая нота, – он свой. Деревенский, бывший военный медик. У него принцип: «Не можешь предотвратить – возглавь». Он с нами с первого дня выпивает. Но так, культурно. И учит не просто табуретки делать. Учит, как в полевых условиях дистиллятор из двух котелков собрать, как руку-ногу пришить, если знахаря рядом нет, как по виду облаков и поведению кикимор погоду предсказать. Он... выжил. И мы его уважаем. После долгой паузы Фред наконец выдохнул: – Вы... вы там все сумасшедшие. – Нет, – покачала головой Мария. – Мы просто другие. У нас школа не только магии учит. Она... жизнь учит. Суровую. Или выживаешь, и становишься сильнее, или... – она не договорила, но всем стало ясно. – А про курево и всё такое? – спросил Ли Джордан, пытаясь сменить тему с леденящих душу подробностей. – А что про курево? – удивился Артём. – У нас половина школы курит с восьмого класса. «Беломор» в основном, или самокрутки из трав местных. К выпускному многие бросают – надоедает, да и на взрослую магию переходят, там другие удовольствия. А пить... ну, пьют. Не все, но многие. Самогон, настойки. Кто-то спивается, конечно. У нас один парень с факультета Перун, семикурсник, так тот мог на спор выпить трёхлитровую банку перцовки и потом на спортивной магии десятикилометровый кросс выиграть. А на следующий день – как огурчик. Организм привыкает. – А девчонки? – с неподдельным ужасом спросила одна из гриффиндорок. – У вас там... – Девчонки – они же не из стекла, – пожала плечами Лиза. – Всё бывает. Беременеют, да. Не постоянно, конечно. Но раз в год-два случай обязательно. У нас на факультете Макошь акушерку свою есть, бабка Глафира. Она и аборты магические делает (травками, безопасно), и роды принимает. Потом девочка обычно ребёнка домой, к родителям отправляет, а сама учёбу продолжает. Или нет, если не хочет. Никто не осуждает. Жизнь она такая. Для хогвартсцев, выросших в тепличных условиях, где самое страшное – это потерять очки для факультета или получить нагоняй от профессора, эти истории звучали как хроники с какого-то магического фронта или из жёсткой криминальной хроники. Это была не романтика. Это была голая, неуютная правда о мире, где магия не отменяла суровых законов выживания, глупости, трагедий и крепкой, как дубовая доска, жизнестойкости. Джордж смотрел на Марию, на её спокойное лицо, и понимал, что за её «булочной» мягкостью скрывается стальной стержень, закалённый не в теоретических спорах, а в этой самой, беспощадной школе жизни. И его восхищение ею в тот момент смешалось с леденящим ужасом и каким-то новым, глубоким уважением. – Вы... не боитесь? – выдохнул он. – Чего? – искренне удивилась она. – Того, что жизнь бывает тяжёлой? Так она для всех тяжёлая. Просто мы об этом не притворяемся. И знаем, что делать, когда становится совсем жёстко. Плакать бесполезно. Надо или действовать, или... ну, или как Петрович. Но это не наш путь. Они сидели в хижине, а за окном уже стемнело. И казалось, что тёплый, уютный свет от камина Хагрида не в силах рассеять тот холодок, что принесли с собой эти истории из далёкого, дикого Колдовстворца, где учились не только магии, но и искусству выживать в самом буквальном смысле этого слова.