Из Колдовстворца с любовью (и самогоном)

Весна пришла в Колдовстворец не тихой капелью, а оглушительным грохотом. Снег на крышах сползал целыми пластами, с грохотом обрушиваясь вниз. Сосульки, длиной в человеческий рост, отламывались и вонзались в землю, как ледяные копья. И вместе с землёй из-под снега выползало то, что зимой дремало: дикая, неукротимая энергия. Особенно это чувствовалось на уроках. Учителя были на взводе. Дядька Степан, вместо обычной зарядки, заставил всех бежать кросс по тающему снегу, где по колено проваливались в ледяную кашу. Трудовик, дядя Гриша, с утра был зол как чёрт — кто-то из домовых перепутал его лучшие инструменты, и теперь он с грохотом и матом перерывал всю мастерскую. И вот, в один из таких дней, когда солнце уже пригревало, а по стенам изб бежали весёлые ручейки, группа хогвартсцев зашла на очередной урок в свой привычный класс-сруб. Учитель, пожилой теоретик Прапор, отличался тем, что мог уснуть ещё быстрее, чем дед Пахом. И сегодня он побил свой рекорд — храп раздался на пятой минуте монолога о «весеннем равноденствии и его влиянии на магловские сельскохозяйственные культуры». Наступила знакомая, сладкая пауза. Но сегодня в ней висело что-то новое — электрическое, нетерпеливое. Воздух дрожал от жажды движения. Первым не выдержал Артём. Он не просто встал. Он подпрыгнул, шлёпнув ладонью по столу. – Так, народ! Зима кончилась! Сидеть нельзя — закиснем! Играем в «Весеннюю охоту»! Столы — это горы, стулья — оружие! Цель — «подстрелить» противника, сбив его со «скалы»! Правила те же! И понеслось. Но сегодня это была не просто драка. Это было что-то ритуальное, весеннее. Стулья взлетали выше, удары звенели громче. Кто-то открыл окно, и в класс ворвался свежий, влажный ветер, пахнувший талой землёй и обещанием. И, конечно, в центре бури оказались они. Витька и Ксюха. За зиму они не просто сдружились — они стали единым тактическим организмом. Витька, как всегда, был ядром атаки. Но сейчас он не просто метался. Он носился по классу с каким-то животным, весенним восторгом, выкрикивая не просто мат, а целые фразы: «За подснежники! За червяков первых! За бабку Варвару и её клизмы!» Он вооружился не просто стулом, а тем самым, своим первым уродливым творением, которое дядя Гриша когда-то велел переделать, но Витька тайком утаил и укрепил. Теперь это была грозная, кривая, но невероятно прочная дубина-стул. Ксюха действовала как его тень и щит. Она не лезла в драку, а расчищала ему путь, сбивая стулья противников меткими, быстрыми ударами ножкой обычного стула. Её движения были точны и молниеносны, как первые весенние молнии. А потом случилось легендарное. Витька, отбиваясь от двух старшекурсников, отступил к окну. Окно было старым, рама прогнила от сырости. От мощного удара, пришедшегося в косяк, оно вылетело целиком, с треском рассыпавшись на мелкие стёклышки (которые, впрочем, к вечеру аккуратно соберут и заменят новыми — работа для провинившихся). Но в проёме, на подоконнике, прямо среди щепок и стёкол, уже цвели маленькие, белые подснежники — они всегда первыми лезли сквозь любые щели. Витька, не обращая внимания на выбитое окно, одним движением сорвал цветок и, продолжая крутить стулом, швырнул его через весь класс. Цветок, описав дугу, упал прямо перед Ксюхой. Она на секунду остановилась, подняла его, сунула за ухо и, с новым огнём в глазах, ринулась в бой. Этому поступку рукоплескал весь класс. Даже букмекеры, устроившиеся в безопасном углу (Фред Уизли уже вовсю принимал ставки на «количество выбитых окон» и «кого следующим собьёт Витька»), на секунду прервались, чтобы оценить жест. Ставки, кстати, сегодня были особенные. Вместо сушёных грибов и чипсов ставили первые весенние «трофеи»: пойманных и отпущенных на волю божьих коровок, пучки первой травы, подобранные на прогулке камушки. Гермиона Грейнджер, к всеобщему изумлению, поставила свой изящный, самопишущий пергамент на то, что следующей жертвой Витьки станет высокий парень из факультета Велес. И выиграла, получив в награду горсть скорлупок от прошлогодних лесных орехов. А что же учитель? Прапор спал. Не просто спал. Он, под аккомпанемент грохота, стука и весенних возгласов, улыбался во сне. Потом, много позже, он скажет, что видел пророческий сон о буйном цветении и обновлении. А грохот был, мол, просто симфонией пробуждающейся земли. Когда запал весеннего безумия начал иссякать и противники, пыхтя и смеясь, начали расходиться по местам, класс представлял собой живописные руины. Но это были весёлые, оживлённые руины. Джордж, помогая Марии поднять опрокинутый стол, нашёл под ним ещё один подснежник, пробившийся сквозь щель в полу. – Смотри, – сказал он, протягивая ей цветок. – Пророс сквозь всё. Как и кое-кто другой в это школе. Мария взяла цветок, её пальцы были теплыми и немного дрожали от недавней суеты. – Весна, – просто сказала она, вдыхая тонкий, холодный аромат. – Всё прорастает. Даже то, что, казалось бы, прочно замерло. Их взгляды встретились над хрупким белым цветком. В его глазах она видела уже не просто азарт гостя, а глубокую, укоренившуюся принадлежность. В её глазах он видел ту самую, обещанную землю, которая наконец-то оттаяла и готова была принять его ростки. В другом конце класса Витька и Ксюха, сидя на полу спиной к спине (классическая оборонительная позиция), делили трофей — найденную на полу большую, сладкую сушёную грушу. – Неплохо поработали, – констатировал Витька, с наслаждением откусывая. – Ага, – согласилась Ксюха. – Окно, правда, жалко. Нас заставят новое вставлять. – Ничего. Вместе быстрее сделаем. Они сидели так, слушая, как за окном капает с крыш, и чувствовали, как та же самая капель отбивает ритм у них в крови. Зима закончилась. Началось что-то новое. Шумное, тёплое, полное драк, ставок и хрупких подснежников, растущих прямо сквозь дощатые полы. И это было прекрасно.