На языке лжи

Сон стал редким, ненадёжным гостем в комнате Амелии МакКолл. Его не вытесняли классические кошмары с монстрами и погонями; вместо этого её сознание в темноте отказывалось отключаться, навязчиво и безжалостно прокручивая одни и те же тревожные кадры: бледное, застывшее лицо брата за ужином, нервное постукивание пальцев Стайлза по рулю, потерянный, устремлённый в никуда взгляд Эллисон. Ночь после тяжёлого разговора с отцом прошла в тяжёлой, поверхностной дремоте, где граница между явью и забытьём была размыта. Она просыпалась каждый час от собственного вздрагивания или от звуков дома — скрипа половиц, гула водопровода, — которые в напряжённой тишине казались зловещими шагами. Утро встретило её ощущением полного опустошения: голова была тяжёлой и ватной, веки будто налиты свинцом, а во рту стоял привкус усталости и неразрешённых вопросов. И, конечно, именно на этот день судьба, казалось, решила подлить масла в огонь, навалив самый адский учебный график. С утра — биология с тестом по генетике, где от нервного напряжения буквы в задачах плясали перед глазами. Потом алгебра с новыми, головоломными формулами, похожими на шифр из шпионского романа. Химия под пристальным, пугающим взглядом мистера Харриса, который, казалось, видел насквозь всех, кто не выучил таблицу растворимости. А в довершение всех мучений, словно издевательская насмешка школьного расписания, физкультура была втиснута ровно посередине дня. Кто-то из администрации, явно испытывающий глубокую неприязнь к человечеству в целом и подросткам в частности, решил, что прыжки, пот и мышечная боль после сложнейших умственных нагрузок — это именно то, что нужно для продуктивного завершения учебного дня. Спортзал Бейкон-Хиллс встретил их знакомым запахом — коктейлем из старого лакированного дерева, пота, пыли и слабого отголоска чистящего средства. Сегодня программой значилось скалолазание на специальной искусственной стене, которая, словно пёстрый леденец, пестрела разноцветными зацепками. Всё было более-менее цивилизованно и безопасно: страховочные системы, тросы, карабины. Тренер Финсток, вечный фонтан неиссякаемого, чуть наигранного оптимизма в мешковатом спортивном костюме, громко инструктировал группу, жестикулируя с таким размахом, будто готовился лично покорить Эверест. Вся их, как бы это назвать, «компания по интересам» была в сборе: Лидия в идеально сидящих, но абсолютно непрактичных для лазания чёрных лосинах, с выражением лёгкого презрения ко всему происходящему; Стайлз, уже вовсю размахивавший руками и что-то горячо, но тихо доказывающий Скотту, который стоял, уставившись в пол, его плечи были напряжены даже в этой, казалось бы, расслабленной обстановке; и Эллисон, аккуратная и сосредоточенная, методично проверяющая карабин своей обвязки, её движения были точными и лишёнными суеты. — МакКолл и Стилински, следующая пара! На стену! — протрубил Финсток, указывая на них весёлым жестом. — Помним правило: девочка и мальчик, работа в команде! Без геройств, только взаимовыручка и гравитация! Стайлз, сделав преувеличенно глубокий глоток из бутылки с водой, подошёл к стене с видом первооткрывателя, ступающего на поверхность неизведанной планеты. — Не трепись нервами, Ами, — сказал он, щёлкая карабином. — Статистика на нашей стороне. Эти тросы выдерживают нагрузку в пять раз больше нашей. Ну, моей — точно. А если что… у меня есть личная теория, что контролируемое падение с высоты пяти метров активирует скрытые резервы организма и обостряет все чувства. Чисто научный интерес, так сказать. — Спасибо за исчерпывающий и невероятно успокаивающий инструктаж, — парировала Амелия, потягивая и проверяя перчатки. Она бросила на него насмешливый взгляд, в котором, однако, промелькнула искорка настоящего азарта. — Особенно тронула часть про «а если что». У тебя с координацией, если я правильно помню, особые, доверительные отношения. Они часто предают тебя в самый ответственный момент, или ты просто патологически любишь жить на грани? — Я предпочитаю называть это тактической непредсказуемостью, — отозвался он, с некоторым усилием цепляясь за первую крупную зацепку ярко-жёлтого цвета. — Пусть стена не знает, чего от меня ожидать. Элемент неожиданности — лучшее оружие. — Пусть стена не знает, как именно ты будешь с неё падать, — уточнила Амелия, легко и грациозно находя следующую точку опоры для ноги и начиная подъём. — И, просто к слову, я промолчу про тот факт, что ты формально числишься в команде по лакроссу, а лазаешь, с позволения сказать, как речной рак, которого внезапно выдернули из родной стихии и прилепили к вертикальной поверхности. — Эй! — он попытался резко дотянуться до синего выступа чуть левее, его тело качнулось, и он на мгновение потерял равновесие, удержавшись лишь благодаря страховке. — Это что, психологическая атака? Ты пытаешься подорвать мою и без того хрупкую уверенность в себе на данном поприще! — А она у тебя здесь есть? В этом конкретном, скалолазном деле? — Амелия обернулась, уже находясь на полпути к вершине, и посмотрела на него сверху вниз. Её взгляд был откровенно насмешлив, но в нём также сквозило что-то оценивающее, изучающее. Она заметила, как напряглись мышцы его предплечий под тонкой тканью футболки, когда он изо всех сил тянется к следующей точке, как сосредоточенно и серьёзно его лицо, отчего обычно беспокойные, бегающие глаза стали удивительно спокойными и целенаправленными. И это неожиданное сочетание физического усилия и концентрации… ей не просто было интересно наблюдать. Оно ей нравилось. Они продолжили подъём, и Амелия, чувствуя прилив адреналина и внезапную, почти дерзкую смелость (возможно, порождённую самой высотой, а возможно, чем-то более личным), бросила через плечо, не оборачиваясь: — Знаешь, Стилински, есть в тебе один неочевидный плюс. Когда ты перестаёшь пытаться заговорить до смерти всё живое в радиусе десяти метров и не строишь из себя ходячий цирк уродов… когда ты просто молча и сосредоточенно делаешь что-то сложное… ты, в общем-то, выглядишь… почти что симпатично. Приятный бонус к твоему в целом хаотичному и непредсказуемому существованию. Она произнесла это своим обычным, слегка суховатым, насмешливым тоном, но сами слова были настолько прямыми, настолько выходили за рамки их привычных перепалок и язвительных шуток, что эффект оказался мгновенным и сокрушительным. Стайлз замер. Не просто замедлил движение — казалось, его мозг полностью отключился от задачи под кодовым названием «лазание». Он неловко, почти вслепую потянулся к следующей зацепке, промахнулся, его нога соскользнула с опоры, и он всем телом рухнул вниз, резко повиснув на страховочном тросе с глухим стуком. Трос натянулся, зазвенел, и Стайлз беспомощно покачнулся в воздухе. Но физическая неловкость меркла перед выражением его лица. На нём застыла полная, абсолютная, беспримесная растерянность. Он уставился на Амелию широко раскрытыми глазами, в которых читался явный сбой всех систем: «Она только что это сказала? Вслух? Это был завуалированный сарказм? Психологический эксперимент? Что, чёрт возьми, сейчас произошло?» Амелия, наблюдая за этой немой пантомимой, не смогла сдержать лёгкую, торжествующую и в то же время смущённую улыбку. Попала точно в цель. Эффект превзошёл все ожидания. Однако Стайлз Стилински не был бы собой, если бы позволил себе надолго зависнуть в состоянии цифрового ступора. Пауза, хоть и показавшаяся вечностью, длилась всего несколько секунд. Пока он раскачивался на тросе, отчаянно пытаясь зацепиться ногой за хоть какую-то выступ, его внутренний процессор, похоже, завершил экстренную перезагрузку. И когда он наконец ухватился за устойчивый розовый выступ и поднял на неё взгляд, в его глазах уже не было растерянности. Там вспыхнул его фирменный, острый, заряженный интеллектуальной энергией блеск, но теперь в нём чувствовалась новая, более тёплая глубина. — Ох, МакКолл, — произнёс он, и его голос приобрёл неожиданную, низкую, почти интимную окраску, хотя он говорил достаточно громко, чтобы слышала только она в шуме спортзала. — Если бы я знал, что для того, чтобы заслужить от тебя комплимент уровня «почти симпатично», нужно всего-навсего временно прикинуться немым и сосредоточенным… я бы, наверное, всё равно не выдержал. Потому что иначе как же я узнаю, что тебе доставляет удовольствие наблюдать, как я лазаю, как «речной рак»? Или что ты вообще на меня смотришь? Целенаправленно. Он нашёл следующую зацепку и потянулся к ней, теперь двигаясь с новой, обдуманной уверенностью, будто её неожиданные слова зарядили его скрытой батареей. — Но, для протокола и чтобы зафиксировать этот исторический момент, — продолжил он, ловко перехватываясь и почти поравнявшись с ней, — я официально принимаю «почти симпатично». Считай это моей первой стратегической победой в долгой, коварной и, я надеюсь, полной неожиданных поворотов кампании. Правда, на будущее, когда в следующий раз решишь выдать столь сокрушительный комплимент человеку, висящему на высоте пяти метров над землёй, можешь подождать, пока мы оба будем на твёрдой почве. А то моё сердце и так работает на пределе возможностей, а тут ещё ты со своими… эм… экспериментальными наблюдениями. Это уже не был сарказм и не просто ответная шутка. Это был самый настоящий флирт. Чистый, прямой, заряженный взаимным интересом. И делал он это с той же лёгкостью и остроумием, с каким обычно сыпал малопонятными фактами или строил абсурдные теории. Амелия почувствовала, как по её шее и щекам разливается тёплое, смущённое тепло, и была бесконечно благодарна физической нагрузке и всеобщему румянцу, который она могла списать на усилия. — Долгой и коварной кампании, говоришь? — она подняла бровь, отыскивая следующий сложный ход левее. — Звучит так, будто ты планируешь полноценную осаду. А я, знаешь ли, исторически славилась хорошими оборонительными сооружениями. И неплохо защищаю то, что считаю своим. — О, я в курсе, — он ухмыльнулся, и его взгляд на секунду скользнул по её фигуре, цепляясь не за страховочную обвязку, а за уверенную позу, за решимость в глазах. — Я как раз изучаю карту местности и слабые места в обороне. Но лучшие стратегии, как известно, всегда оставляют место для возможности неожиданного союза или почётной капитуляции на выгодных условиях. Просто имей это в виду. Они долезли до условной вершины почти одновременно, их пальцы коснулись верхнего края стены в один момент. Их взгляды встретились на секунду — вызов, брошенный и принятый, парирован и возвращён с удвоенной силой. В этом мгновенном контакте читалось нечто большее, чем спортивный азарт. И оба они это прекрасно осознавали. Они спустились на упругие синие маты, и страховочные тросы, провиснув, мягко звякнули о карабины. Прежде чем Амелия успела сориентироваться и отстегнуться сама, пальцы Стайлза уже нашли металлическую застёжку на её обвязке. Его движение было быстрым и точным, без обычной для него суетливости. — Позвольте, мисс МакКолл, — произнёс он с преувеличенной, театральной галантностью, однако в самом прикосновении не было ни шутовства, ни неловкости — только спокойная, намеренная уверенность. Щелчок карабина прозвучал чётко. — Церемония окончания восхождения. Надеюсь, первая осада не слишком истощила силы защитницы? Амелия уже открывала рот, чтобы парировать очередной выпад, но её внимание резко переключилось. Она почувствовала взгляд. Острый, как укол. Повернув голову, она увидела брата. Скотт стоял в нескольких метрах, прислонившись к гимнастическому бревну, руки были скрещены на груди. Он смотрел не на них вместе, а пристально, неотрывно — на Стайлза. Его лицо было неподвижной маской, но всё напряжение, вся чёрная ярость, копившаяся в нём днями, сконцентрировалась в глазах. Это был взгляд не просто раздражения или усталости. Это было глухое, беспощадное осуждение. Тяжёлое, почти отцовское неодобрение, которым он словно пытался пригвоздить своего лучшего друга к месту, физически оттащить его от Амелии. Понимание ударило Амелию с мгновенной ясностью. Он видел. Возможно, даже слышал отрывки их тихого разговора на стене. Но как? Шум в зале, крики Финстока… Однако выражение лица Скотта не оставляло сомнений: он знал. И это вызывало в нём глухую, яростную неприязнь. Стайлз же, казалось, был облачён в непробиваемую броню невосприимчивости. Он не обернулся, не вздрогнул. Его пальцы, расстегнув карабин, на секунду — на долю секунды дольше, чем было необходимо — задержались на лямке её обвязки у самого бедра, ощущая напряжение ткани и её тела под ней, прежде чем он убрал руку. — Так вот, — продолжил он, намеренно повысив голос, но сохраняя интимность тона, обращённого только к ней, — насчёт дальнейшей стратегии. Я полагаю, следующую осаду стоит запланировать в более… цивилизованных условиях. Где падение грозит максимум ушибом эго, а не переломом копчика. У меня, например, есть доступ к стратегическим архивам школьной библиотеки. Место мрачное, между прочим. Полное пыльных фолиантов и… идеальных возможностей для приватных дипломатических переговоров. Он бросил этот намёк с такой вызывающе невинной улыбкой. Наперекор. Наперекор этому давящему взгляду, наперекор правилам их мрачной игры. Он будто провозглашал: «Я вижу его. И мне нет до этого дела». Скотт, увидев, что его немой ультиматум проигнорирован, резко, почти рывком, отвернулся. Его плечи вздрогнули от напряжения. Он не издал ни звука, но его молчание прокатилось тяжёлой волной. Он грузно шагнул к скамейке, схватил свою футболку и принялся яростно завязывать шнурки, уставившись в них так, будто хотел их порвать. Внутри Амелии схлестнулись два чувства. Первое — резкое, обжигающее раздражение на брата. С какой стати он смотрит на Стайлза, как на что-то заразное? Что плохого в их лёгком, игривом обмене? Второе — тёплое, щекочущее нервы удовлетворение. Стайлз выбрал её. Публично, под давлением, он демонстративно проигнорировал неодобрение Скотта и продолжил игру. — Библиотека? — наконец выдавила она из себя, заставляя голос звучать непринуждённо. Ей страстно хотелось поддержать этот его немой бунт. — Звучит смертельно скучно. Разве что как полигон для отработки навыков тихого шпионажа. Ты же, наверное, изучил все слепые зоны между стеллажами с точностью до сантиметра? — Естественно, — его ухмылка стала шире, глаза блеснули от удовольствия, что она приняла правила и продолжила партию. — Я даже составил тактическую карту. Могу провести частную экскурсию. С подробным рассказом о местном призраке — библиотекаре 1978 года выпуска. Говорят, он тоже был большим ценителем… конфиденциальных бесед. В этот момент тренер Финсток рявкнул, вызывая следующую пару, и общее внимание ненадолго переключилось на них. Но Амелия успела уловить мгновенный, украдкой брошенный Стайлзом взгляд в сторону спины Скотта. В этом взгляде не было ни страха, ни злобы. Это было что-то более сложное: усталое упрямство, вызов и… глубокая, почти виноватая досада. Сложная, едва читаемая смесь. Затем он снова посмотрел на неё, и маска беззаботного остряка вернулась на место, но теперь в уголках его глаз читалось напряжение, а улыбка казалась чуть более хрупкой. Их маленькая, электрическая победа над всеобщей атмосферой секретности оказалась пирровой. Скотт своим молчаливым осуждением ясно дал понять: за стенами спортзала существует реальность, в которой нет места их флирту, и он, кажется, стоит на её страже. Но сам факт, что они осмелились на этот миг лёгкости под тяжёлым, неодобрительным взглядом, делал его украденным и оттого ещё более ценным. Они отошли в сторону, к стене, заваленной спортивным инвентарем, пропуская следующую пару. Разговор, однако, не прервался, а плавно перетёк, как ручей, обтекая острые углы. Они обсуждали абсурдность сегодняшнего мясного рулета в столовой («Я клянусь, там были опилки! Или, что хуже, переработанный картон учебников по экономике!») и метафизическую злобность мистера Харриса на химии. — Он смотрит на меня так, будто я лично осквернил могилу Менделеева, просто войдя в класс и имея наглость дышать его воздухом, — с драматическим вздохом произнёс Стайлз, прислонившись спиной к прохладной кирпичной стене. — Может, он просто чувствует в тебе родственную душу? Твой мозг, — сказала Амелия, глядя на него с притворной задумчивостью, — он же работает по схожему с периодической таблицей принципу: полон нестабильных элементов, непредсказуемых реакций и время от времени производит небольшие, но эффектные взрывы, — Она сказала это своим обычным, суховатым тоном, но в глазах играла искорка. Стайлз рассмеялся — не своим обычным нервным хихиканьем, а настоящим, громким, идущим из глубины смехом, от которого на его лице разошлись мелкие, лучистые морщинки у глаз. Амелия поймала себя на том, что смотрит на эти морщинки, на то, как его лицо полностью преображается в этот миг. Оно становилось… лёгким. Таким, каким, вероятно, и должно было быть всегда. В такие моменты она с неожиданной ясностью понимала, что Стайлз Стилински, под всей своей гиперактивной, тревожной болтовнёй, под этой ролью живого щита и генератора помех, — на самом деле чертовски интересный и острый собеседник. Его ум скакал, как электрон по орбиталям, но всегда находил неожиданные, блестящие связи между, казалось бы, несвязуемыми вещами. И его манера общения — этот сарказм, приправленный самоиронией, эта цепкая, быстрая мысль — была ей интуитивно понятна и близка. Это был разговор на одном языке, на языке людей, которые думают быстрее, чем говорят, и предпочитают скрывать реальные чувства под слоем иронии. Это общение было как глоток чистого воздуха, лекарство от постоянного, гнетущего внутреннего напряжения, которым был пропитан Бейкон-Хиллс. Лекарство, которое, как она начинала смутно подозревать, обладало лёгким, но отчетливым эффектом привыкания. Её мысли прервала команда тренера. Следующими на стену пошли Скотт и Эллисон. Амелия, всё ещё с остаточной улыбкой после перепалки со Стайлзом, машинально перевела взгляд на них. И то, что она увидела, заставило её сердце дрогнуть и сжаться от внезапной, щемящей нежности. Они лезли неспешно, почти синхронно, как два элемента одного целого. Скотт, находившийся чуть выше, на секунду замер, обернулся к Эллисон и что-то тихо сказал. Амелия не расслышала слов, но увидела, как лицо Эллисон, обычно такое напряжённое и печальное, озарилось улыбкой. Не той натянутой, вежливой маской, а той самой, настоящей, тёплой, которая заставляла светиться её карие глаза и которая не появлялась на её лице, кажется, целую вечность. Она что-то ответила, и Скотт, в свою очередь, на мгновение расслабился, уголки его губ дрогнули. На эти несколько секунд они перестали быть заложниками своих тайн, своих страхов, давления семей и призраков прошлого. Они были просто Скоттом и Эллисон. Влюблёнными подростками, которых связывало что-то хрупкое и прекрасное. Это было настолько очевидно и настолько искренне, что у Амелии само собой вырвалось тихое, почти бессознательное «ах». В этот миг она всем сердцем, отчаянно хотела, чтобы у них всё получилось. Чтобы они были вместе, несмотря ни на что. И в этот самый, прекрасный миг, всё перевернулось. Скотт словно получил невидимый, электрический разряд. Всё его тело напряглось, а затем рвануло вверх с такой резкостью, что это было похоже на взрыв. Его движения мгновенно потеряли всякую спортивную технику и осторожность, превратившись в нечто первобытное, мощное, звериное. Он не лез — он взлетал по стене, его пальцы и ноги находили зацепки с неестественной, пугающей скоростью, мускулы играли под футболкой твёрдыми буграми. Он оставил Эллисон далеко внизу, одиноко прижавшуюся к выступу и смотрящую на него снизу вверх уже не с нежностью, а с нарастающим удивлением и тревогой. Мозг Амелии, всё ещё настроенный на созерцание мирной идиллии, дал сбой. Она замерла, уставившись на брата, пытаясь осмыслить увиденное. — Я, конечно, знаю, что он капитан команды по лакроссу. Что он в хорошей форме, — лихорадочно думала она, чувствуя, как в груди замирает что-то холодное. — Но чтобы ТАК? Это… это не нормально. Это не просто хорошая форма. Это что-то другое. И… И тут мысль, острая и леденящая, пронзила её сознание: Астма. У Скотта была астма. В детстве — довольно серьёзная. У него всегда с собой был ингалятор, он избегал бегать на длинные дистанции, иногда ночью из его комнаты доносился сдавленный кашель. Она лихорадочно пыталась вспомнить, видела ли она синий баллончик с момента своего приезда. Ни разу. Ни на тумбочке, ни в кармане, ни в рюкзаке. Ни единого раза за эти дни он не хватал ртом воздух после пробежки до машины, не останавливался, чтобы отдышаться. Ни одного приступа. Как будто астма… просто испарилась. Рядом с ней Стайлз резко, будто обрубал, замолк. Она физически ощутила, как изменилось его напряжение. Из лёгкого, болтливого фона оно в мгновение ока сгустилось, стало острым, колючим, как лезвие. Он застыл, следя за каждым движением Скотта, и его лицо превратилось в жёсткую маску, сквозь которую пробивалась сдержанная, знающая паника. Его пальцы, только что оживлённо жестикулировавшие, сжались в белые кулаки. — Он… он просто в отличной форме, — забормотал Стайлз, уставившись в пол, его голос сорвался на высокой, фальшивой ноте. — Активный образ жизни, знаешь ли… тренировки каждый день, работа в клинике, много адреналина… иногда тело просто… выдаёт такие всплески… — Он говорил сбивчиво, тараторя, словно пытаясь заглушить не её вопросы, а собственные тревожные мысли. Но он не успел закончить оправдания. В этот момент Скотт, достигнув самой вершины стены, вдруг совершил неловкое, резкое движение — будто его что-то отвлекло, испугало, заставило вздрогнуть. Может, звук с улицы, может, тень в окне — Амелия не поняла. Его нога, не найдя надёжной опоры, сорвалась с зацепки. Хотя страховочный трос и удержал его падение, инерция была сильной. Он с глухим, болезненным стуком ударился плечом и боком о пластиковый выступ, отчего всё его тело дёрнулось, и он беспомощно повис на тросе, слегка покачиваясь. В зале на секунду воцарилась тишина, а затем раздался встревоженный голос тренера Финстока. Но Амелия уже не слышала его. Она смотрела на брата, висящего в воздухе, и на лицо Стайлза, на котором паника уже не сдерживалась, а кристаллизовалась в ужасе. Все бросились к нему. Амелия и Стайлз инстинктивно рванули вместе, их плечи почти соприкоснулись в этом порыве, но, подбежав к месту, они разошлись в разные стороны, как по невидимому, но чёткому плану. Амелия направилась к Эллисон, которая уже благополучно спустилась на маты и стояла, бледная, не отрывая глаз от Скотта. Стайлз же влетел прямо к брату, хватая его за лямку обвязки и помогая отцепиться с таким лихорадочным рвением, будто от скорости этих действий зависела не просто репутация, а чья-то жизнь. — Всё в порядке? — спросила Амелия Эллисон, но её собственный взволнованный взгляд был прикован к Скотту. Тот отмахивался от назойливой помощи Стайлза с раздражённым, почти злым видом, будто тот совершил что-то непростительное. — Да, да, ничего страшного, — Эллисон кивнула, проводя рукой по лбу. Но её глаза, широко открытые, выдавали беспокойство куда сильнее слов. — Он просто… сорвался в самый неподходящий момент. Не сфокусировался. Амелия, сделав усилие, чтобы перевести дух и собраться, повернулась к подруге, пытаясь вернуть тому, что было секунду назад на стене, налёт лёгкости и нормальности. — А о чём вы там, на высоте, так интересно болтали? — спросила она, пытаясь вложить в голос намёк на улыбку. — У вас же вид был, будто вы не на уроке физкультуры, а на приватном свидании где-то на краю света. Пока он, конечно, не решил, что ему срочно нужно покорить Эверест за десять секунд. Эллисон покраснела, и на её лице на мгновение промелькнула та самая, настоящая девушка, которую Амелия видела на стене. Но почти сразу её взгляд снова стал ускользающим, привычная защитная пелена затянулась. — Ох, это… мы просто вспоминали тот нелепый случай на химии на прошлой неделе. Знаешь, когда у Джексона реактив так бурно прореагировал, что у него всё лицо в… ну, в общем, получилось очень смешно. — История была вымученной, ответ — шаблонным, отрепетированным. Барьер между внешним миром и её внутренней бурей снова был возведён. Но в данный момент Амелию это беспокоило уже меньше, чем сверхъестественная скорость брата и паническая, всё понимающая реакция Стайлза. И тут внимание всего зала резко переключилось, словно по команде, на другой конец стены. Раздался короткий, отрывистый крик — не от боли, а от внезапного испуга, — а затем глухой, мягкий стук тела о маты. Их одноклассница Эрика, тихая, всегда замкнутая в себе девушка, которая редко поднимала глаза от пола, лежала, беспомощно дёргаясь. Её тело сотрясали конвульсии, взгляд закатился. У неё случился приступ. Хаос вспыхнул с новой силой. Крики, суета. Тренер Финсток, сбросив с себя маску весёлого оптимиста, засуетился, крича в рацию о вызове медсестры. Амелия, движимая чистым инстинктом и каким-то внутренним толчком, снова бросилась вперед. И заметила, что Скотт сделал то же самое. Он оказался рядом с Эрикой первым. Его движения были быстрыми, но не суетливыми. Он перевернул девушку на бок с уверенной, точной техникой, которой Амелия от него никак не ожидала — в них не было паники ученика, а была холодная, почти клиническая эффективность, словно он делал это уже сто раз. Их взгляды встретились на долю секунды над телом одноклассницы. В его глазах она не увидела растерянности или страха. Там была сосредоточенная, отстранённая решимость, взгляд человека, который знает, что делать в кризисе. Потом прибежала школьная медсестра, а вскоре и бригада скорой помощи. Эрику аккуратно погрузили на носилки и увезли. В спортзале воцарилась гнетущая, приглушённая тишина, нарушаемая только сдержанным, взволнованным шёпотом и тяжёлым дыханием. --- На большой перемене Амелия не могла никого найти. Ни Лидии с её всегдашней осведомлённостью, ни Эллисон, ни, что было уже закономерностью, Скотта и Стайлза. Они словно растворились в лабиринте школьных коридоров, исчезли в своих тайных убежищах для совещаний. Она сидела на одной из холодных пластиковых скамеек в относительно тихом крыле возле кабинетов искусства, чувствуя, как усталость и рой новых, ещё более тревожных вопросов наваливаются на неё всей своей тяжестью. Казалось, воздух в школе стал гуще, давящим. И тут телефон в кармане джинсов мягко вибрировал. Сообщение от Диего. «Принцесса, ты что, окончательно спряталась в башне из слоновой кости (или из красного дерева, смотря что там у вас в провинции) и решила, что можно забыть про старых друзей? Уже три дня — мёртвая тишина. А я тут жду. Скучаю по твоим язвительным комментариям о моём новом, блестящем, как твоё будущее, Stratocaster'е. И по твоему лицу. Немного. Не зазнавайся.» Улыбка сама, без её участия, растянула губы. Диего. Её лучший друг из Сан-Франциско, сосед, соучастник тысячи мелких пакостей и бессонных философских разговоров под звёзды (вернее, под тусклое неоновое сияние вывесок их района). Между ними завязалась неформальная, тёплая переписка — лёгкая, полная привычных шуток, глупых мемов и зашифрованных отсылок, понятных только им двоим. Он рассказывал о новых граффити в их парке, о том, как скучает по их совместным «исследовательским вылазкам» в поисках приключений (которые обычно заканчивались поеданием пиццы в три часа ночи). Она, в свою очередь, делилась с ним обрывочными, осторожными впечатлениями: «Природа тут душевная, правда. Горы, лес, воздух пахнет хвоей. А вот народ… какой-то нервный. Будто все живут в режиме ожидания. Ждут, что из-за угла выскочит медведь. Или что-то похуже медведя.» И погружаясь в этот знакомый поток бессмыслицы, в воспоминания о солёном запахе океанского бриза, о грохоте трамваев по рельсам, о громком, беззаботном смехе в их общей, разноплановой компании, она почувствовала острую, почти физическую тоску. Она начинала привыкать к зелени, к этой давящей тишине ночей, к новым, закрытым лицам. Но это была привычка выживания, а не жизнь. Ей не хватало её старой, шумной, пыльной, но такой понятной жизни, где самым страшным были предэкзаменационная паника и ссоры с родителями из-за комендантского часа, а не исчезающий по ночам брат с пугающими способностями. И вдруг, среди потока ностальгических воспоминаний, её осенило. Не громкое «эврика», а тихий, холодный, как щелчок замка, вывод. Всё встало на свои места с пугающей чёткостью. Она вспомнила одного парня из их компании в Сан-Франциско, Марка. Умного, ироничного, всегда полного идей Марка, который в один момент стал замкнутым, раздражительным, начал пропадать на днями, возвращаясь бледным и молчаливым. Все списывали на наркотики или проблемы в семье. Оказалось всё иначе. Его старший брат втянул его в дела одной локальной, но жестокой банды. И Марк, разрываясь между слепой любовью к брату, страхом за него и ужасом перед тем, чем они занимались, просто сломался изнутри. Его «странности» — эта отстранённость, вспышки немотивированной злости, ночные исчезновения, невнятные, нервные отговорки его немногих друзей, которые пытались его прикрыть, — были поразительно, до мурашек, похожи на то, что она наблюдала сейчас у Скотта. Не банда… — промелькнуло у неё в голове, и леденящая догадка пробежала по спине. Здесь что-то другое. Что-то… из разряда «странных убийств» и исчезновений в лесу. Но схема… схема та же. Его втянули. Втянули во что-то опасное, тёмное, запретное. И он не может выбраться. Или не хочет, потому что там кто-то ещё… или потому что это даёт ему что-то. Что именно? Её мысли вертелись вокруг его нечеловеческого рывка на стене, вокруг отсутствующего ингалятора. Силу? Скорость? Исцеление? Мысль казалась бредовой, но других объяснений у неё не было. Она почти машинально, движимая новым, острым пониманием, достала из сумки маленький, потрёпанный блокнот, тот самый, где после звонка отцу остались лишь намётки вопросов. На новой, чистой странице она быстро, размашистым почерком написала: Сан-Франциско. Марк. СХЕМА: 1. Внешнее давление/вовлечение (брат/банда). 2. Чувство долга/запугивание/шантаж. 3. Радикальная перемена в поведении (замкнутость, агрессия, ложь). 4. Радикальная перемена в физиологии? (У Марка — следы употребления, истощение. У С. — СИЛА, исчезновение астмы? Слишком радикально.) 5. Круг молчания (друзья покрывают, врут, паникуют). ПАРАЛЛЕЛИ: Дерек Хейл = «старший брат»/вербовщик? Ардженты (давление на Э.) = другая сторона конфликта? Или союзники Дерека? Что он получает взамен? (Сила, выносливость, власть? Цена?) КЛЮЧЕВОЙ ВОПРОС: ЧТО ЗА «БИЗНЕС»? Не банда. Что-то… местное. Мистическое? Природное?» Это была уже не просто зацепка или набор разрозненных вопросов. Это был первый, шаткий, но уже обретающий форму каркас теории. Первая попытка набросать схему того ада, того тёмного контура, в центре которого оказался её брат. Прозвенел резкий, пронзительный звонок с большой перемены. Она с сожалением попрощалась с Диего, пообещав писать чаще, и заблокировала телефон. Мысли в её голове теперь крутились не хаотично, а с новой, целенаправленной, почти хищной скоростью. Она встала и пошла на следующий урок — физику, законы Ньютона, сила трения и гравитация. Но её ум был полностью занят другими, неписаными законами: законами слепой лояльности, законом страха, который сильнее разума, и той странной, аномальной силой, что позволяла её брату взлетать по стенам и забывать о собственных неизлечимых болезнях. И ещё одним, новым, сбивающим с толку чувством — лёгким, навязчивым щекотанием внизу живота при воспоминании о раскатистом смехе Стайлза и мимолётном, уверенном прикосновении его пальцев к пряжке её обвязки. Одно расследование, мрачное и пугающее, теперь накладывалось на другое, тёплое и трепетное. И она отчаянно пыталась понять, какое из них в конечном итоге окажется для неё опаснее.