На языке лжи

Несколько дней, прошедших после того, как стена для скалолазания превратилась в арену для немого флирта и ещё более немого противостояния, не принесли облегчения. Напротив, они словно втянули всю мимолётную лёгкость того дня в какую-то чёрную дыру. Теперь в школе Бейкон-Хиллс царила иная, знакомая Амелии по последним неделям, но теперь обострившаяся до предела атмосфера — густая, липкая смесь скрытой паники и болезненной разобщённости. Это был уже не просто фон, а активная среда, в которой все двигались осторожно, будто боясь споткнуться о невидимые трещины в реальности. Амелия, чьи чувства были теперь настроены на частоту этой всеобщей тревоги, замечала странности повсюду. Они складывались в тревожную, пугающую мозаику, где каждый кусочек был отравлен недоверием. Скотт и Стайлз, эта некогда неразлучная, шумная связка, превратились в пару призрачных агентов на сверхсекретном задании. Их больше не видели беззаботно толкающимися у шкафчиков или громко спорящими о достоинствах той или иной видеоигры в столовой. Теперь они существовали в коротких, интенсивных вспышках контакта. Амелия ловила их в дальних углах коридоров, у закрытых дверей подсобок, в тени лестничных пролётов. Их головы были наклонены так близко, что почти соприкасались висками, а слова вылетали быстрым, сдавленным шёпотом, который не могла разобрать даже она, проходя мимо. Их глаза, даже в момент самого жаркого спора, никогда не замирали на собеседнике. Они постоянно, синхронно сканировали пространство вокруг — быстрые, резкие движения зрачков, проверяющие коридор на наличие свидетелей. И каждый раз, когда её тень падала на них или она случайно встречалась с ними взглядом, разговор обрывался на полуслове. На их лицах, будто по команде, вспыхивали одинаковые, до боли фальшивые маски «нормальности»: натянутая полуулыбка у Стайлза, кивок и взгляд мимо у Скотта. Они стали сбегать с последних уроков. Не по отдельности, а вместе, исчезая из класса почти одновременно, словно у них был общий, беззвучный сигнал тревоги, на который они были обязаны откликнуться немедленно. Но самое откровенное, самое личное предательство, как казалось Амелии, касалось самого Скотта. Она понимала это ясно, когда её буквально перехватил в коридоре мистер Финсток. Тренер по лакроссу хлопнул её по плечу так дружески-грубо, что её сумка съехала с плеча, а учебники грозно хрустнули. — Эй, МакКолл-младшая! Стой, не проходи мимо старого Финни! — его голос гремел, пытаясь быть бодрым, но в маленьких, запавших от постоянного напряжения на открытом воздухе глазах плавало искреннее, неподдельное беспокойство. — Ты там, в домашних окопах, передай своему брату-головорезу. Скажи ему от меня: если он не появится на моём поле до конца этой недели — в понедельник капитанскую повязку получает Гринберг. А Гринберг, — тренер понизил голос, сделав страшное лицо, — бросает, как моя племянница-первоклассница. Мяч летит не в ворота, а куда-то в сторону буфета? Скотт… — Финсток внезапно сник, потер ладонью коротко стриженный затылок. — Он что, забыл, кто он? Забыл, что это его команда? Его поле? Ты у нас девчонка боевая, я вижу. Так притащи его сюда за шкирку, если надо! А то он стал… — тренер развёл руками, не находя слов, — сам не свой. Будто его подменили, ей-богу. Словно тень какая-то ходит вместо него. Этот разговор, этот всплеск искренней озабоченности со стороны обычно непробиваемо-грубоватого тренера, стал последним, решающим гвоздем в крышку её надежд на простые объяснения. Скотт прогуливал тренировки. Лакросс был не просто увлечением — это была его отдушина, его территория, его способ доказать себе и миру, что он что-то значит. Это была часть его идентичности. И теперь он пренебрегал этим с таким же холодным равнодушием, с каким врал Мелиссе, что «задерживается на поле» или «помогает тренеру». Ложь наслаивалась на ложь, создавая хрупкую, токсичную конструкцию, которая могла рухнуть в любой момент. Что касается Стайлза… с ним происходила иная, не менее болезненная метаморфоза. Он словно облачился в невидимый, но прочный щит из отстранённости. Та самая «экскурсия по стратегическим архивам библиотеки», обещанная с таким дерзким блеском в глазах, так и осталась пустым, несбывшимся намёком, повисшим в воздухе. Он по-прежнему мог кинуть ей через холл быструю, кривую ухмылку, подмигнуть на уроке, когда учитель поворачивался к доске. Но это были дежурные, почти рефлекторные жесты. Они не шли из глубины, не доходили до глаз. А его глаза… Его глаза, всегда такие невероятно живые, зеркалящие каждую безумную мысль, проносившуюся в его голове, теперь казались потухшими. Под ними залегли тёмные, чёткие тени недосыпа, а сами зрачки смотрели на мир с плохо скрываемой, копившейся усталостью. И самое мучительное — когда их взгляды случайно цеплялись друг за друга, Амелия видела не озорство и не вызов, а мгновенную, паническую неловкость и что-то, сильно похожее на тяжёлую, гнетущую вину. После этого он всегда спешно отводил глаза, будто её лицо было источником боли. Тот миг на скалодроме, этот всплеск взаимного притяжения, окрашенный адреналином и вызовом, теперь казался сном. Ярким, красочным, но абсолютно нереальным сном из какой-то другой, параллельной жизни, где страх был приключением, а не повседневностью, а флирт — игрой, а не запретным, опасным отклонением от главной, мрачной сюжетной линии. Спасением в этот сумрачный день стало неожиданное, тихое приглашение от Эллисон. — У меня дома сегодня будет тихо, — сказала она, собирая вещи после последнего урока. Её голос был ровным, но в нём слышалось усталое напряжение. — Можем подготовиться к тесту по истории у меня. Без всей этой… школьной суеты. Амелия согласилась почти с жадностью, ухватившись за этот шанс как за спасательный круг. Она отчаянно нуждалась в глотке нормального, человеческого общения, в обстановке, где не нужно было читать между строк каждое слово и отслеживать тени в углах глаз собеседника. Тишина в доме была не мирной, а напряжённой, прислушивающейся. И её разрывали приглушённые, но оттого не менее чёткие голоса, доносившиеся из-за закрытой двери кабинета. Мужской голос, низкий, выточенный из льда, отрывисто бросал фразы. В них не было ни гнева, ни раздражения — только бескомпромиссная, тотальная уверенность. Джерард. Другой голос, Криса Арджента, отца Эллисон, отвечал сдавленно, сквозь зубы. В нём кипела сдержанная, но готовая вырваться наружу ярость, упирающаяся в железную волю старшего. Эллисон, услышав это, замерла на месте. Вся кровь отхлынула от её лица. Её пальцы, только что перелистывавшие страницу, вцепились в край учебника с такой силой, что ногти побелели, а тонкая бумага смялась. — Не обращай внимания, — прошептала она, не глядя на Амелию, и её шёпот был таким же напряжённым, как и голоса за дверью. — Это… просто семейные дискуссии. Они часто бывают… оживлёнными. Но «оживлёнными» это не было. Это было похоже на совещание генерального штаба перед битвой. Амелия кивнула, делая вид, что погрузилась в конспект о Войне за независимость, но слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. В её ушах звенела та ледяная тишина, что наступила в спортзале после падения Эрики, и ей казалось, что этот дом дышит точно таким же, скрытым насилием. Позже, когда Эллисон ненадолго вышла на кухню за чаем и соками, Амелия под предлогом найти ванную комнату, свернула из коридора не туда. Её вела не праздное любопытство, а тот же зудящий инстинкт, что заставлял её прислушиваться к ночным шёпотам. Одна из тяжёлых дубовых дверей вглубине дома была приоткрыта на сантиметр, и из щели лился яркий, холодный свет. Она замедлила шаг, затем, затаив дыхание, заглянула внутрь. Это был не кабинет. И не гостиная. И даже не комната для трофеев. Перед ней открылся арсенал. Стены, обшитые тёмным деревом, не несли картин. Они были увешаны оружием. Изящные, смертоносные изгибы арбалетов с тетивами из современных полимеров. Рядом — классические и олимпийские луки, их полированные деревянные и карбоновые плечи выглядели как скульптуры. На отдельных стойках, под стеклом, лежали коллекционные клинки — от изысканных рапир до практичных охотничьих ножей с лезвиями, отточенными до бритвенной остроты. В стеклянных витринах мерцали ряды оптических прицелов, инструменты для ухода за оружием. На большом столе в центре, идеально чистом, лежали несколько мишеней. Не рваные бумажные листы с разбросанными попаданиями, а профессиональные мишени, где каждая пробоина в «десятке» была аккуратна, сконцентрирована, выверена до миллиметра. В воздухе висел тот самый характерный запах — смесь стали, льняного масла и чистящей химии. Всё здесь дышало не коллекционированием, а функциональностью, дисциплиной и страшной, холодной целесообразностью. Это было оснащение. Место подготовки. Амелия застыла на пороге, её сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. И в этот момент её взгляд, скользнув по стенам, упал на единственное украшение в комнате — большое семейное фото в массивной золочёной раме. Джерард Арджент, прямой как прут, с руками, сложенными на рукояти трости. Крис, стоящий чуть позади, с тем же непроницаемым, твёрдым взглядом. Виктория, мать Эллисон, элегантная и холодная, как ледяная королева. И Эллисон, совершенно такая же, как сейчас, в строгом платье. Но не это было главным. Главным было то, что у каждого из них в руках или за спиной красовалось оружие. У Джерарда — старинная, но ухоженная винтовка. Крис держал современный пистолет. Эллисон сжимала в руках аккуратный арбалет. Это был не снимок с охоты или спортивного праздника. Это был манифест. Фотография кричала о традиции, о силе, о праве и о миссии, передаваемой по крови. Она кричала: «Мы — те, кто стоит на страже. Мы — те, кто убивает». В ушах зазвенело. Все разрозненные кусочки мозаики — страх Эллисон, её слова о «безупречности», холодность её семьи, её собственные, слишком точные движения — с грохотом сложились в единую, чудовищную картину. — Ами? Что ты… — тихий, наполненный ужасом голос прозвучал у неё за спиной. Эллисон стояла в конце коридора, держа в руках поднос со стаканами. Её лицо было мелово-белым. Она видела, куда смотрит Амелия. Амелия медленно обернулась. Она чувствовала себя так, будто её окунули в ледяную воду. — Это… — её собственный голос звучал хрипло и неузнаваемо, — это хобби? Семейное увлечение? Эллисон опустила глаза. Поднос в её руках слегка задрожал, зазвенели стаканы. Казалось, целая вечность пролетела в тишине, нарушаемой только сдавленным дыханием двух девушек. Когда Эллисон снова заговорила, её слова были тихими, отлитыми из той же стали, что висела на стенах. — Это… наше семейное дело, — произнесла она, и каждая буква падала, как камень. — Из поколения в поколение. Мы… охотники. Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, окончательное, лишённое всякой двусмысленности. Охотники. В голове у Амелии всё перевернулось с такой силой, что её на миг затошнило. Всё встало на свои места с леденящей, жестокой ясностью. Это не были просто строгие, консервативные родители, недовольные парнем из неподходящей семьи. Это были охотники. Со своим кодексом, своей иерархией, своим смертоносным арсеналом. Со своей миссией. И её брат, Скотт, с его внезапной силой, его страхом, его связью с Дереком Хейлом и лесом, был… чем? Добычей? Целью? Если раньше она могла вообразить угрозу со стороны Арджентов как давление, скандалы, психологический террор, то теперь картина приобрела чудовищные, буквальные очертания. Эти люди не просто не одобряли Скотта. Они были экипированы, тренированы и, судя по всему, морально готовы к войне. А в войне, как известно, есть только одна участь для того, кого объявили зверем. --- Вернувшись домой из ледяного, вооружённого до зубов особняка Арджентов, Амелия не застала Скотта. Дом был пуст, тих и странно беззащитен после того подавляющего величия. Мелисса была на вечерней смене. Амелия попыталась взяться за уроки, но слова в учебнике расплывались, превращаясь в изображения полированных луков и холодных глаз на семейном портрете. Она ворочалась в постели, простыни казались ледяными, а в голове, будто на зацикленной плёнке, плясали образы: блики света на стальных наконечниках стрел, идеальные пробоины в мишенях, фотография, где улыбка была такой же острый, как и оружие в руках. Она не могла уснуть. Не могла не думать. Связь между всем этим висела в воздухе, зловещая и неоформленная, как призрак. Её разбудил не звук, а его отсутствие — нарушение привычной ночной тишины старым домом. Тихий, предательский скрип половицы на лестнице, тот самый, что всегда выдавал любое движение после полуночи. Сердце Амелии учащённо забилось. Она бесшумно приподнялась, подошла к двери и приоткрыла её ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску освещённого ночником из гостиной коридора. И увидела его. Скотт крался к своей комнате, двигаясь не как человек, уставший после долгого дня, а как тень — быстро, неслышно, прижимаясь к стене. И свет, падавший на него под углом, выхватил детали, от которых у неё похолодела кровь. Его серая футболка была порвана у плеча — не по шву, а именно порвана, как будто кого-то или что-то схватил за ткань и дёрнул с силой. На оголённой в разрыве коже, в синеватом, неестественном свете ночника, явственно проступали свежие, влажные на вид ссадины, окрашенные в багрово-красный цвет. И царапины. Не мелкие, бытовые зацепы, а длинные, тонкие, параллельные полосы, идущие от ключицы вниз по руке, будто его с размаху провели по грубой коре или… или провели по нему острыми, изогнутыми когтями. Одна из них, на предплечье, выглядела особенно глубокой, её края были припухшими. Он услышал, как она замерла, или почувствовал её взгляд, но резко, почти неестественно быстро, обернулся. Его движение было порывистым, как у загнанного животного. Он инстинктивно заслонил ладонью порванное плечо, но было поздно. Его лицо в полумраке было бледным, а глаза, широко открытые, отражали не боль, а чистую, неконтролируемую панику. В них читался ужас не от раны, а от того, что его увидели. — Скотт! Боже правый, что с тобой? Что случилось? — её голос сорвался с шёпота на сдавленный крик, прежде чем она сама это осознала. — Ничего! — его ответ был выстрелом — хриплым, резким, перекрывающим любые вопросы. — Упал. С велосипеда. На лесной тропинке. Темно было. Глупо, просто глупо. Ложь. Грубая, топорная, оскорбительная в своей наглости ложь. Эти раны не имели ничего общего с падением на гравий или асфальт. Они были дикими, рваными, следами яростной, отчаянной борьбы с чем-то, что царапалось. Ярость, горячая, слепая и горькая, подкатила к её горлу, сдавив его. — С велосипеда? — её собственный голос зазвучал странно, опасно тихо, будто она говорила сквозь лёд. — На тебе следы когтей, Скотт. Не асфальта. Не веток. Когтей. С кем ты дрался? Что это было? Он смотрел на неё, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то невыразимое — ярость, отчаяние, мольба, — прежде чем они снова стали пустыми и твёрдыми. — Я сказал — с велосипедом и с землёй! — он рявкнул, повысив голос до угрожающего шёпота. — Хватит, Амелия! Отстань! Просто отстань! И не дав ей вставить ни слова, ни сделать шаг вперёд, он резко развернулся, влетел в свою комнату и с силой захлопнул дверь. Глухой, окончательный щелчок поворотной защёлки прозвучал в тишине дома как приговор. Как граница, через которую ей не позволено было переступить. Оставшуюся часть ночи Амелия провела в лихорадочном, почти бессознательном планировании. Сон бежал от неё. Она строила в уме диалоги, предъявляла неопровержимые доказательства, требовала ответов при свете дня. Она решила: утром она не даст ему ускользнуть. Она загородит ему дорогу, укажет пальцем на эти ужасные, свежие раны и не отступит, пока не услышит правду. Ярость сменилась холодной, стальной решимостью. Утром, едва первые лучи солнца позолотили край окна в её комнате, она встала. Сердце колотилось в предвкушении столкновения. Она заняла позицию у своей двери, прислушиваясь к звукам в доме. Наконец, скрипнула дверь его комнаты. Она вышла в коридор, готовая к бою. Скотт вышел, мрачный, с тёмными кругами под глазами, направляясь в ванную. На нём была простая белая майка, открывающая плечи и руки. Амелия замерла, её взгляд, настроенный на поиск багровых полос, скользнул по его коже и… ничего не нашёл. На его правом плече, там, где ночью зиял клочьями разрыв ткани и краснели ссадины, теперь была лишь чистая, бледная, целая кожа. Ни малейшей красноты. Ни тончайшей белой линии — следа зажившей царапины. Ни намёка на синяк или отёк. Рука, исчерченная глубокими полосами, теперь была гладкой. Совершенно чистой. Будто ничего и не было. Она не поверила своим глазам. Мгновенно подумала, что это не он. Или что она всё ещё спит. Она моргнула, протёрла глаза, но картина не изменилась. — Скотт… — её голос прозвучал хрипло, срываясь. — Твои… твои раны. Где…? Он остановился и обернулся. На его лице было искреннее, глубокое раздражение и усталость, но не было ни капли того ночного ужаса или вины. Он посмотрел на неё так, будто она говорила на иностранном языке. — Какие раны? — спросил он, и в его тоне не было даже вызова, только досада на то, что его с утра донимают бредом. — Я же тебе сказал, всё в порядке. Тебе, наверное, приснилось. Или привиделось в темноте. Успокойся уже. Он повернулся и продолжил свой путь в ванную, оставив её стоять одну в коридоре. Это было невозможно. Абсолютно, физически невозможно. Она не спала. Она видела. Она видела ткань, разорванную в клочья. Видела свежую, сочащуюся кровь, припухлость. Синяки и глубокие ссадины не исчезают за шесть часов. Они темнеют, багровеют, желтеют, но не испаряются без следа, как роса на солнце. Либо её брат обладал нечеловеческой, пугающей скоростью регенерации — способностью, о которой не говорилось ни в одном учебнике биологии, — либо… либо она сходила с ума. Галлюцинировала. Но её воспоминания были так ясны, так осязаемы: шероховатая ткань на разрыве, запах пыли и чего-то медного — крови? — в воздухе, паника в его глазах. Она верила своим глазам, своим чувствам больше, чем его словам. Это означало только одно: правила игры, в которую он играл, были куда более странными и страшными, чем она могла предположить. И эта мысль была ужаснее любой другой. --- В школе в тот день Амелия искала Стайлза не с рассеянной тоской, а с целеустремлённостью и ясностью охотника, выслеживающего добычу. Каждый звук, каждый поворот головы был частью её тактики. Она нашла его у его шкафчика в редкий момент полного одиночества. Он стоял, уткнувшись лбом в холодный металл дверцы, будто пытался отдышаться или собраться с мыслями. Его поза говорила об усталости, которой не должно быть у семнадцатилетнего парня в середине учебного дня. — Стайлз, — её голос прозвучал не в коридоре, а в той пустоте, что возникла вокруг них. Он не дрожал. В нём не было ни просьбы, ни упрёка. Только плоская, холодная сталь, та самая, что она слышала в голосе отца в самые серьёзные моменты. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Здесь. Он вздрогнул, как от удара током, и обернулся. Увидев её лицо — бледное, с резко очерченными скулами, с глазами, в которых горел не вопрос, а требование, — его собственная, обычно неистребимая маска беззаботного клоуна треснула с сухим, почти слышимым звуком. Под ней проступило измождение и тот же страх, что она видела прошлой ночью у Скотта. — Ами, привет, я… эм, — он замотал головой, его руки забеспокоились, потянулись к замку, к рюкзаку, куда угодно, лишь бы не встречаться с её взглядом. — Я дико тороплюсь, там, лабораторная, и если я опоздаю, Харрис мою кожу на пергамент… — Я не спрашиваю, свободен ли ты, — перебила она, сделав чёткий, властный шаг вперёд. Она вторглась в его личное пространство так близко, что он невольно отступил, глухо ударившись спиной о ряд шкафчиков. Звонкий лязг металла прокатился по коридору. — Я сообщаю тебе факт. Что происходит с моим братом? Она не дала ему вставить слово, выстреливая вопросами, как пулями, каждым попадая в незащищённое место: — Я видела его прошлой ночью. В ранах. Следы на его теле были не от падения, Стайлз. Они были похожи на следы от когтей. Диких, острых. Сегодня утром этих ран не было. Ни единой царапины. Он смотрит мне в глаза и врёт так нагло, будто я ничего не понимаю. Так что давай, ты, который всегда всё знает и всё объясняет. Вы с ним втянуты во что-то? В какую-то банду? В подпольные драки? Или это… — она понизила голос до ледяного шёпота, — как-то связано с её семьёй? — она резко кивнула в сторону, где обычно можно было найти Эллисон. — С её «семейным делом», которое пахнет сталью и смертью? Что вы натворили, что на вас охотятся охотники? Стайлз смотрел на неё, и под гнётом её слов и её взгляда его лицо потеряло последние краски, став мертвенно-белым, как бумага. Его рот, обычно такой быстрый, беспомощно приоткрылся, но не издал ни звука. Он, вертлявый мастер словесных потоков, человек, способный заговорить кого угодно и о чём угодно, онемел. Его глаза метались по её лицу, по стенам коридора, в них бушевала настоящая, животная паника и мучительная внутренняя борьба — сказать? солгать? сбежать? Он видел в её взгляде непреклонную решимость и понимал с ужасной ясностью: старые, дешёвые отговорки теперь не пройдут. Песочные замки его лжи были смыты приливом её отчаяния и ярости. — Ами… — наконец прохрипел он, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Ты… ты не понимаешь… Это не то, как кажется. Это просто… своего рода секретное общество. Глупый мальчишеский клуб. Ничего серьёзного, честно. Слова прозвучали настолько слабо, так жалко и неубедительно, что это было даже хуже, чем прямая, наглая ложь. Это было признанием. Признанием в том, что правда настолько ужасна, настолько чудовищна, что он не может, не смеет, не имеет права её выговорить. В этом шепоте сквозила настоящая, неподдельная мольба: «Пожалуйста, перестань спрашивать. Пожалуйста, не лезь туда, куда нельзя». — Секретный клуб, — повторила она, и в её голосе зазвенело ледяное, беспощадное презрение, от которого он внутренне сжался. — Который оставляет на людях следы от когтей? Который заставляет их бросать всё, что они любят — спорт, семью, себя самих? Который связан с семьёй вооружённых до зубов фанатиков, у которых на стенах вместо картин — арбалеты? Отличный клуб, Стайлз. Просто замечательный. Вы там что, играете в русскую рулетку с живыми волками? Она увидела, как он судорожно сглотнул, как его рука непроизвольно, почти рефлекторно потянулась к ней — может, чтобы успокоить, может, чтобы остановить, — но тут же бессильно упала вдоль тела, словно отрубленная. Его плечи сгорбились под невидимым грузом. — Я… мне правда нужно идти, — пробормотал он, и в его голосе, сквозь панику, прозвучала теперь чистая, неотфильтрованная мольба о пощаде. — Скотт… он… он ждёт. Если я не приду… — он не закончил, но в этом обрыве фразы висела новая угроза, ещё более страшная, чем всё сказанное ранее. И он просто развернулся и почти побежал прочь по пустынному коридору, его шаги отдавались гулким, беспорядочным эхом. Он не оглянулся. Она осталась стоять на том же месте, в кольце серых металлических шкафчиков. Гулкая, леденящая тишина, воцарившаяся после его бегства, была гуще любого шума. В ней звенел окончательный, бесповоротный звук разрыва. Их хрупкое, едва наметившееся перемирие, тот электрический намёк на что-то большее, что витал в воздухе на скалодроме, — всё это было растоптано, разбито в прах под тяжестью недоверия и страха. Между ними выросла не просто стена, а целая крепость из невысказанных тайн и взаимных обвинений. Но теперь, в этой ледяной пустоте, у Амелии было нечто большее, чем смутные подозрения и список тревожных вопросов. Теперь у неё была цель. Ясная, чёткая, смертельно опасная цель — семья Арджентов с их холодным оружием и ещё более холодными сердцами. И твёрдая, как гранит, уверенность: её брат и его лучший друг находятся не на периферии, а в самом пекле чего-то, что давно перестало быть детской игрой в секреты. Игра в прятки, в намёки, в осторожные расспросы была окончена. Теперь начиналась настоящая, неприкрытая битва за правду. И Амелия, с холодной сталью в голосе и огнём решимости в груди, была полна намерения её выиграть, даже если для этого придётся сломать все правила и пойти напролом сквозь любые преграды.