На языке лжи

Пробуждение было странным — не резким, болезненным возвращением в реальность, как это часто бывало в последнее время, а медленным, плавным всплытием со дна тёплого, безмятежного озера. Сознание возвращалось не спеша, обволакивая её мягкими, бархатистыми волнами. Голова не болела, лишь слегка, почти приятно гудело в висках, как после долгого, крепкого, исцеляющего сна, а не после ночной вечеринки. Амелия потянулась под одеялом, чувствуя, как каждая мышца отзывается ленивым, удовлетворённым теплом, и на её лице, ещё не открывшем глаза миру, появилась сонная, невесомая, почти девичья улыбка. Потом воспоминания накатили. Не чёткими, хронологически выверенными картинками, а каскадом ощущений, просочившихся сквозь защитные барьеры усталости: ледяная, шершавая текстура камня под её ладонями, когда она сидела на ступеньках; тёплая, неожиданно твёрдая и уверенная поверхность его руки, обхватившей её пальцы; смех, настоящий, невымученный, который рвался из её собственного горла легко, свободно, без привычной теперь оглядки и внутренней цензуры. Это короткое, почти забытое слово — смех — грело изнутри, как первый, обжигающий и сладкий, глоток горячего чая в самый лютый мороз. Она прикрыла глаза, позволяя памяти дорисовать картину, насытить её красками, звуками, запахами. --- Они сидели на крыльце, и молчание, установившееся между ними после тяжёлых признаний, было не давящим, не неловким. Оно было… комфортным. Как старый, поношенный, но невероятно мягкий свитер, в который заворачиваешься холодным вечером. Потом Стайлз резко, с какой-то новой, не свойственной ему в последнее время лёгкостью, поднялся. В свете, падающем из окон, на его уставшем, бледном лице появилась улыбка. Но не та вымученная, натянутая гримаса, что он носил последние недели вместо лица. Не дежурная, школьная, призванная отгородиться от мира. Настоящая. Искренняя и немного озорная, с лёгкой искоркой в уголках глаз. Та самая, какой она была у него в детстве. Та самая, как на видео-звонках со Скоттом, когда они с братом чудили, корчали рожи на экране её ноутбука, а она, тринадцатилетняя, заливалась смехом в своей комнате в Сан-Франциско. Та самая, что мелькнула в самый первый, солнечный день её приезда в школу Бейкон-Хиллс, когда мир ещё не казался сумасшедшим и опасным. — Пойдём, — сказал он, и в его голосе не было прежней металлической усталости. — Хватит задницу морозить. Вечером уже холодает. Кажется, это единственный вечер за последние… сто лет, когда мы оба можем позволить себе быть просто тупыми, счастливыми подростками. Один вечер. Можем выкроить в нашем чёртовом, сверхсекретном графике тотального безумия. Не хочешь напиться? — С тобой? — она подняла на него бровь, играя в скептика, но внутри уже поддаваясь этой заразительной, лёгкой интонации. — Нет, с чертовым единорогом. Конечно, со мной, Мел. Мел. Не «Амелия», не официальное и холодное «МакКолл», которым он отстранял её все последние недели. Даже не «Ами», как называли ее все близкие. Мел. То самое, почти детское, домашнее сокращение, которое не использовал никто. Оно нравилось ей — оно было созвучно имени матери, Мелиссы, и звучало как что-то короткое, тёплое, своё. Как пароль в клуб, куда доступ был только у самых близких. Она, сидя на холодной каменной ступеньке, смотрела на него снизу вверх, и её собственные, отвыкшие от такой мимики губы, сами собой, без малейшего усилия, растянулись в ответной, широкой улыбке. — Я пью только с симпатичными парнями, Стилински. Это моё железное правило. Он усмехнулся, и в его тёмных, обычно таких озабоченных глазах, блеснул тот самый, давно забытый огонёк настоящего, почти мальчишеского озорства. — Кажется, мы уже выяснили, что в глубине души ты считаешь меня чертовски симпатичным. Признайся. — А, это когда ты чуть не свалился со скалодрома? — Вот это было необязательно вспоминать. Так ты идёшь, или будем всю ночь тут сидеть и ностальгировать о моих эпичных провалах? Он протянул руку. Небрежным, но твёрдым жестом. Она взяла её, и его пальцы — нервные, но сейчас удивительно тёплые и уверенные — сомкнулись вокруг её ладони, легко подтягивая вверх. Поднявшись, они на мгновение обернулись к освещённому дому, и оба заметили тень, промелькнувшую в большом окне гостиной — чью-то фигуру, быстро отскочившую вглубь комнаты. Амелия вопросительно посмотрела на Стайлза, но тот лишь пожил плечами, и его ухмылка стала ещё шире. — Просто два подростка, которые хотят напиться и забыть обо всём на свете, помнишь? — тихо, но чётко произнёс он. — Тем более, это же дом Лидии. Ты сама видела, кто туда входил. Мы здесь — самые нормальные люди в радиусе пяти миль. Он, всё ещё не отпуская её руку, повёл её обратно в шум, в свет, в гущу вечеринки. Музыка накрыла их с головой, как тёплая, плотная волна. Они подошли к столу, заваленному бутылками и той самой хрустальной чашей с розовым пуншем. Налили по полному стакану. Кажется, Скотт и Эллисон смотрели на них из-за спин дивана — их взгляды были полны немого, глубокого недоумения и какой-то смутной, непрошеной тревоги. Но Амелия и Стайлз игнорировали всё. Они были слишком заняты. Заняты этим сладковатым, игристым пуншем, который обжигал язык. Заняты саркастичными, острыми, но теперь уже беззлобными шутками, которые сыпались из них, как конфетти из лопнувшей хлопушки. Заняты тем, чтобы просто быть — двумя уставшими, напуганными, но на этот миг — освободившимися от груза подростками. Им было весело. По-настоящему, глупо, безрассудно и до слёз светло весело. Посреди этого всеобщего, немого апокалипсиса, в центре урагана из тайн и страха, они нашли крошечный, сияющий островок нормальности и смеха. Да, ей не открыли правду. Не положили перед ней на ладонь чёткое, неопровержимое подтверждение всем её чудовищным догадкам. Не назвали вещи своими именами. Но этот вечер, этот странный, сюрреалистичный вечер, дал нечто большее, чем факты. Он дал связь. Живую, тёплую, дышащую. Правду о другом человеке, о его страхах, якорях и причинах, которые заставляли его держаться. Она начинала его понимать. Не как часть проблемы, а как личность. И это понимание, эта хрупкая нить доверия, дарили такое глубинное, такое необходимое тепло, которого ей так катастрофически не хватало все эти холодные недели. --- Воспоминание постепенно расплылось, перейдя в смутные, но яркие обрывки: безудержные, неловкие танцы под дурацкий техно-ремейк старой песни восьмидесятых, когда они оба совершенно забыли, как это — просто двигаться под музыку; Эллисон, качающая головой с материнским (и от этого смешным) укором и что-то говорящая Скотту про «им не надо так много пить», хотя они и не были пьяны в общепринятом смысле — они были пьяны свободой, этим редким, опьяняющим чувством временной безнаказанности, а не алкоголем; они сидели у края освещённого голубоватым светом подводных фонарей бассейна, уже пустого и холодного, болтая босыми ногами в прохладной воде, и Стайлз, смеясь до слёз, рассказывал историю появления тех странных парней в платьях («Да я их в одном гей-клубе в соседнем городке встретил, когда рыскал по… ну, по делам!» — что вызвало у Амелии целый шквал новых, ещё более абсурдных вопросов, но внятно пояснить он так и не успел). Потом подошёл Скотт, тихий, серьёзный и на удивление трезвый, и мягко, но неоспоримо сказал, что пора домой, уже поздно. Дорогу в машине она почти не помнила — только тёплое, густое забвение, навалившееся на неё, как только машина тронулась с места, укачивающий гул двигателя и чувство глубочайшего, почти детского облегчения, что она, наконец, может позволить себе отключиться, зная, что за её спиной есть кто-то, кто… кто просто есть. Не враг. Не лжец. Просто человек. Пока — этого было достаточно. Амелия наконец открыла глаза. Солнечный свет, густой и золотистый, словно мёд, струился сквозь щели между плотными портьерами, разрезая полумрак комнаты на полосы, в которых кружились мириады пылинок. В воздухе висела тишина воскресного утра — глубокая, безмятежная, наполненная лишь далёким пением птиц за окном. Головной боли, той противной, тягучей спутницы прошлых похмелий, не было. Была лишь приятная, ленивая тяжесть в мышцах, будто после долгой прогулки, и странное, почти непривычное мирное спокойствие, пульсирующее где-то глубоко в центре груди, под рёбрами. Она полежала ещё несколько минут, слушая биение собственного сердца — ровное, неторопливое, — прежде чем сбросить одеяло. Умываясь холодной водой, она смотрела на своё отражение в зеркале. Под глазами не было привычных синяков усталости, лицо казалось более мягким, почти отдохнувшим. Она надела старый, до дыр застиранный свитер из грубой шерсти, который пах домом и детством, и спустилась вниз, босыми ногами чувствуя прохладу деревянных ступеней. Кухня встретила её знакомым, уютным хаосом: солнечный луч на столешнице, запах свежесмолотого кофе, доносящийся из кофемашины Мелиссы, и аппетитный аромат подрумянивающегося в тостере хлеба. Мир здесь пах безопасностью и простыми радостями. На одну короткую, блаженную минуту всё казалось возможным. Даже счастье. Даже нормальная жизнь. Резкий, пронзительный, настойчивый до агрессии звонок в дверь разрезал эту хрустальную тишину, как нож разрезает полотно. Сердце Амелии, мгновенно забыв о спокойствии, рвануло в груди старым, знакомым движением — не страх, а тревожная готовность. Она отложила кусок хлеба и, вытирая руки о джинсы, пошла открывать. На пороге, залитая слепящим утренним светом, стояла Эллисон Арджент. Но это была не та Эллисон — безупречно элегантная, с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, что появилась в её первый день в школе Бейкон-Хиллс. И не та собранная, настороженная, хрупкая версия, что неотступно следовала за Скоттом и Стайлзом по школьным коридорам. Это была её тень. Живое воплощение кошмара. Её обычно безупречные каштановые волосы были сбиты в беспорядочный пучок, из которого выбивались пряди, слипшиеся от слёз или пота. Глаза, всегда такие тёплые и выразительные, были дико расширены, обведены красными, опухшими кругами, а в их глубине бушевала такая бездонная паника и боль, что от неё захватывало дух. На щеках застыли грязные дорожки от слёз, смешавшихся с остатками вчерашней туши. Она стояла, слегка раскачиваясь, будто её удерживали на ногах только последние капли адреналина, и дышала прерывисто, шумно, ртом. — Амелия… — её голос был не голосом. Это был хриплый, проржавевший скрежет, сорванный криком, плачем или тем и другим одновременно. Никаких вопросов. Никаких «что случилось?». Инстинкт, тот самый, что выработался за последние недели, сработал быстрее мысли. Амелия шагнула вперёд, втащила её в полумрак прихожей, одной рукой захлопнув дверь, отсекая яркий, безжалостный мир снаружи. Эллисон молча тряслась, её тонкие пальцы с идеальным, теперь облупившимся маникюром впивались в рукава собственной лёгкой куртки так, что вот-вот порвут ткань. От неё пахло холодом утра, дорогими, но сбившимися духами и чем-то ещё — едким, металлическим запахом чистого, неразбавленного ужаса. — Эл, — сказала Амелия твёрдо, беря её за ледяные руки. — Дыши. Смотри на меня. Вдох. И выдох. Со мной. — Она… мама… — Эллисон сделала судорожный, свистящий глоток воздуха, будто тонула. Её губы, потрескавшиеся и бледные, дрожали. — Её… нашли в кабинете. Утром. Всё в крови… Всё… на ковре, на столе… везде… Амелия похолодела изнутри, будто в жилы влили ледяной рассол. — На неё напали? — её собственный голос прозвучал отстранённо, почти профессионально, как у отца на работе. Эллисон замотала головой, сжимая веки с такой силой, что кожа вокруг глаз побелела, будто она пыталась физически стереть ужасную картину у себя в голове. — Нет. Нож. Обычный кухонный нож. Из ящика на кухне. Она… она сама. Вскрыла себе вены. Обе. Глубоко. — Голос Эллисон сорвался на высокой ноте, превратившись в шёпот. Её ноги подкосились. Амелия успела подхватить её, обняв за плечи, и почувствовала, как всё тело Эллисон бьётся мелкой, неконтролируемой дрожью, словно в лихорадке. Она была лёгкой, как пух, и хрупкой, как стекло. — Я не понимаю, — выдохнула Эллисон, уткнувшись мокрым от слёз лицом в грубую ткань свитера Амелии, её слова были глухими, приглушёнными тканью. — Она была сильной. Всегда. Во всём. Она никогда… никогда бы не… Это не похоже на неё! Не могла! Не могла! Амелия молча гладила её по спине, по напряжённым, сведённым судорогой мышцам, пока её собственный мозг лихорадочно цеплялся за одно слово, за эту отчаянную мантру: «никогда». «Никогда» ломается. «Никогда» сдаётся. И в контексте всего, что она знала о семье Арджентов, об их холодной стальной воле, это «никогда» звучало особенно зловеще и неправдоподобно. И тут, сквозь прерывистое, захлёбывающееся дыхание, Эллисон прошептала что-то. Не в тему. Сдавленно, удушливо, будто слова вырывались из неё против её воли, под давлением невыносимой боли и вины: — Если бы они… если бы не лезли всё глубже и глубже… если бы остановились тогда, после всей этой истории с Джексоном… может… может… Она резко замолчала, отпрянув, как от удара током. Её глаза, полные слёз, округлились уже от нового ужаса — ужаса перед тем, что она только что произнесла вслух. Но Амелия услышала. Каждое слово. Каждый намёк. Они вонзились в сознание острее любого ножа. — Если бы кто не лез, Эллисон? — спросила Амелия очень тихо, но с такой стальной твёрдостью, что это прозвучало громче крика. Она не отпускала её взгляд, ловя каждое движение её испуганного лица. — Кто? Скотт? Стайлз? Во что они влезли, что теперь за это платят… твоя семья? — Нет! — Эллисон вырвалась из её объятий, отступив к стене, прижавшись к ней спиной, как загнанный зверь. Её горе, хлынувшее наружу, мгновенно переплавилось в белую, яростную, беспощадную злость, направленную, казалось, на весь мир, на судьбу, на Амелию, на себя. — Замолчи! Просто замолчи! Зачем тебе это?! Разве ты не видишь, к чему это ведёт?! К крови! К разбитым жизням! К смерти! Понимаешь?! — Я вижу смерть твоей матери! — Амелия не повысила голос, но каждое её слово упало, как отточенная сталь, прорезая истерику. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — И я вижу, что ты, сама того не желая, только что связала её с тем, во что вовлечён мой брат. Со всей этой тьмой, что ползёт за вами по пятам. Как, скажи мне, как я могу теперь «отстать», Эллисон? Как я могу сделать вид, что не замечаю, как вы все, один за другим, разваливаетесь на части, и кровь эта пачкает уже не только вас? — Чтобы спасти себя! — крикнула Эллисон, и в её глазах, помимо ярости, стояли слёзы полного, абсолютного бессилия. — Потому что это не детские игры в сыщиков, Амелия! Здесь не разгадывают загадки! Здесь ломаются настоящие люди! Сходят с ума! Умирают! Ты хочешь быть следующей в этом списке?! — А что, по-твоему, со мной происходит прямо сейчас? — голос Амелии дрогнул, в нём впервые прорвалась её собственная, накопленная за недели боль, но она не отвела взгляда. — Я уже сломана, Эллисон. Каждый день с того вечера у Стайлза. Я уже в этом списке. Я просто… я пытаюсь собрать свои осколки так, чтобы они хотя бы сложились в какую-то понятную картину. Чтобы понять, во имя чего всё это. Помоги мне её увидеть… Эллисон заломила руки, сцепив пальцы в такой неестественной, болезненной комбинации, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Её плечи снова затряслись, но теперь это была не дрожь горя, а судорожное напряжение, будто внутри неё разрывались два разных человека. Она говорила, глотая слова, задыхаясь на полуслове, борясь сама с собой, с инстинктом самосохранения и семейной клятвой молчания. — Ты ничего не изменишь… — вырвалось у неё, голос был надломленным и слабым. — Ничего не поймёшь… это не твоя война… это не головоломка, которую можно решить. — Позволь мне хотя бы попробовать, — настаивала Амелия, но уже без давления, а с какой-то новой, горькой настойчивостью. — Хоть что-нибудь. Почему ты уверена, что это связано? Почему в твоей голове смерть матери и действия моего брата сошлись в одну точку? — Потому что она тоже была в этом! — выкрикнула Эллисон, и её голос сорвался на ледяной, горькой ноте, полной невыносимого предательства. — Она не просто знала! Она была замешана! Всю свою жизнь! Охоты, секреты, эта… эта вечная война в тени! И где она теперь, а? Где её знание, её сила, её холодная стальная логика? — Эллисон дико закатила глаза, её пальцы впились в её же собственные предплечья, оставляя белые отпечатки. — Скоро её тело опустят на два метра под землю, вот где она! И твой брат, и Стайлз, они лезут в ту же самую яму! Они раскапывают то, что уже похоронило мою мать! Пауза, последовавшая за её словами, повисла в воздухе тяжёлым, звонким, почти осязаемым грузом. Казалось, само время замерло, впитывая в себя этот ужас. Потом Эллисон прошептала, почти беззвучно, губы её едва шевелились, но с такой леденящей, сконцентрированной ненавистью, что мурашки побежали по спине у Амелии: — Это всё он. Дерек Хейл. Этот… монстр. Он как чума. Как болезнь, которая не лечится. Заразил всё, к чему прикоснулся. И Скотта, и… всех остальных. С самого начала. Он во всём виноват. И она… она тоже ходила вокруг этого пламени. И сгорела. Имя прозвучало не как новое, а как страшное подтверждение всех её самых худших, самых невероятных догадок. Дерек Хейл. Угроза, о которой она слышала лишь из обрывков разговоров и городских легенд. Теперь, с этим признанием, всё вставало на свои чудовищные места. Хейл был не просто опасным преступником. Он был центром, эпицентром этого кошмара, тёмным солнцем, вокруг которого вращались все остальные планеты боли, и даже холодная, неприступная Виктория Арджент оказалась на его орбите. И её брат, её собственный брат, почему-то оказался там же. Амелия сделала осторожный шаг вперёд, но не чтобы давить или требовать, а чтобы поддержать, сократить расстояние, которое могло казаться пропастью. Её голос стал тихим, но твёрдым, как сталь, закалённая в холодной воде. — Эллисон, слушай меня. Прямо сейчас. Я могу позвонить в полицию. Не тебе, не твоему отцу. Просто в полицию. Сказать, что есть конкретный человек, Дерек Хейл, который может быть причастен, что он мог угрожать, шантажировать… Мы можем попробовать его остановить законным путём. — Нет! — Эллисон резко выпрямилась, отшатнувшись, как будто слова Амелии были физическим ударом. Её глаза, широкие и испуганные, метнулись к двери, будто она ожидала, что стены уже прослушиваются. — Не звони никуда. Ты… ты ничего не знаешь. Твои звонки, твои попытки «помочь» всё только испортят. Запутают. Ты… ты всё испортишь, Амелия! Всё! В её голосе не было уже прежней ярости. Был отчаянный, животный, панический страх. Но страх не за себя, не за свою безопасность. А за что-то другое. За Скотта? За какое-то общее, страшное дело, которое было важнее личной трагедии? За саму ткань этой ужасной тайны, которая, будучи потревоженной извне, могла разорваться с непредсказуемыми последствиями? Амелия увидела этот страх. Прочла его в каждом мускуле её лица, в каждом неровном вздохе. И в этот момент до неё дошла простая, горькая истина: сейчас, в эту минуту, главное — не докопаться до истины. Главное — человек перед ней, который вот-вот развалится на куски под тяжестью горя и вины. Она медленно, очень медленно выдохнула, позволяя своему собственному напряжению уйти вместе с воздухом. — Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом, делая шаг назад, давая Эллисон пространство. — Никаких звонков. Я никуда не позвоню. Сейчас. Но ты не можешь быть одна. Не сейчас. Пойдём. Просто сядем. Она осторожно, почти бережно, отвела Эллисон в гостиную, подвела её к широкому дивану с глубокими подушками в белых льняных чехлах. Эллисон опустилась на него, будто её ноги внезапно отказали, и сидела, недвижимая, уставившись в пространство перед собой. Амелия ушла на кухню, налила в высокий стеклянный стакан ледяной воды, услышав, как лёд весело зазвенел о стенки. Принесла его, поставила на низкий кофейный столик из тёмного дерева, но Эллисон даже не взглянула на него. Амелия села рядом, но не вплотную, оставив между ними расстояние в пол-подушки — близко, чтобы чувствовать присутствие, но достаточно далеко, чтобы не давить. И затем она начала говорить. Голосом тихим, ровным, монотонным, почти убаюкивающим. Она не спрашивала больше ни о чём. Не пыталась копать. Она рассказывала. О Сан-Франциско. О том, как в тринадцать лет Диего, её лучший и самый безбашенный друг, решил, что она обязана научиться кататься на скейте. Как он подарил ей потрёпанную доску с наклейкой акулы и три недели терпеливо пытался объяснить азы на пустой парковке у гавани. Как она в первый же день, решив прыгнуть с крошечного бордюра, неуклюже зацепилась колёсами, перелетела далеко вперед и приземлилась на вытянутую руку с таким хрустом, что Диего побледнел. Два перелома, гипс на два месяца и отец, который потом месяц ворчал, что «этот идиот Диего» чуть не угробил его дочь, хотя сам же потом и приглашал его на их «семейные» ужины. О том, как после переезда они с отцом купили в IKEA гигантский, разобранный на части книжный шкаф «Билли». Как три часа воскресного дня потратили, пытаясь совместить кривые отверстия с упрямыми шурупами, роняя деревянные дюбели на ковёр и постепенно теряя человеческий облик. Как в конце концов, уже почти в полночь, они встали перед готовой конструкцией, которая откровенно кренилась набок, а одна дверца висела под углом в сорок пять градусов. И как они, вместо того чтобы ругаться, вдруг одновременно рассмеялись — тихим, истеричным, до слёз смехом усталости и абсурда. Этот кривой шкаф стоял в гостиной ещё год, но они так его и не разобрали — он стал их частной шуткой, символом того, как они учатся быть семьёй заново. Она рассказывала о простом, житейском, осязаемом мире. Мире, где самыми страшными проблемами были сломанные кости, кривая мебель, подгоревший ужин и школьные дедлайны. Мире, где боль была острой, но понятной, где раны заживали, а неудачи не пахли смертью. Её голос тек, как тёплая, медленная река, омывая острые камни горя Эллисон. Постепенно, почти незаметно, дыхание Эллисон стало глубже, ровнее. Свистящий звук в её горле утих. Кулаки, впившиеся в колени, медленно разжались, пальцы расслабились, лежа теперь ладонями вверх на тёмной ткани джинсов, беззащитные и усталые. Она не говорила. Не поворачивала головы. Просто сидела, уставившись в белую стену напротив, но её взгляд, прежде застывший в ужасе, теперь казался просто опустошённым, размытым, как окно после дождя. Напряжение, сковавшее её плечи и шею, понемногу спадало, оставляя после себя лишь глубокое, почти детское изнеможение. Прошло около трех часов, а может и больше. Тишину в доме, ставшую почти уютной, разорвал резкий, вибрирующий, безжалостный звонок телефона Эллисон, всё ещё валявшегося на полу в прихожей, где она его обронила. Эллисон вздрогнула всем телом, как от электрического разряда. Её глаза мгновенно сфокусировались, вернувшись из пустоты. Она встала, движения её были резкими, механическими, лишёнными плавности. Подошла к телефону, подняла его, посмотрела на экран — и её лицо снова превратилось в ту самую, знакомую Амелии по школе маску. Но теперь это была маска не горя, а чего-то другого. Она была отполирована до ледяного блеска. Холодная. Абсолютно собранная. Беспощадно ясная. И в глубине её глаз, где ещё час назад плавилось отчаяние, теперь застыли твёрдые, острые, как алмазная крошка, осколки решимости. Мести. Или долга — Амелия не могла различить. — Мне нужно ехать. Срочно, — её голос был ровным, металлическим, лишённым всякой теплоты или дрожи. — Семейные дела… — она сделала короткую, неуклюжую паузу, будто вспомнив, что нужно соблюдать декорум, — по поводу организации похорон. Формальности. Нужно быть там. Амелия смотрела на неё и видела с предельной ясностью: это была ложь. Чистая, как струя ледяной воды. В глазах Эллисон не было ни тени погребальной скорби, ни растерянности перед лицом бюрократии смерти. Был только холодный, безошибочный расчёт. Было принятое решение. Но Амелия лишь молча кивнула, понимая, что удержать её сейчас невозможно, да и не нужно. Эллисон быстро, почти по-военному, собралась — надела куртку, сунула телефон в карман, поправила сбившиеся волосы бессмысленным жестом. У выхода, когда её рука уже тянулась к дверной ручке, Амелия сделала шаг вперёд и осторожно, но твёрдо взяла её за запястье. Кожа под её пальцами была холодной, как мрамор. — Эллисон… Эл, — сказала Амелия, заставляя её встретиться взглядом. — Послушай. Я знаю, что я здесь новенькая. Что мы не самые близкие подруги, которые выросли вместе и делятся всем. Боже, мы ведь знакомы всего месяц… Но ты важна для Скотта. Бесконечно. А он — мой брат. И я люблю его больше, чем могу выразить словами, даже через всю эту бетонную стену, что выросла между нами. А он любит тебя. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Поэтому я хочу быть твоей подругой. Настоящей. Не для галочки. Не для того, чтобы следить за тобой. А чтобы быть опорой. Просто… чтобы быть рядом. Я ценю — больше, чем ты можешь сейчас понять, — что сегодня, в самый страшный момент, ты приехала именно ко мне. И я знаю, что вы все в чём-то, что кажется вам слишком опасным, слишком грязным для такой, как я, — Она сжала её запястье чуть сильнее, заставляя слушать. — Но я уже в этом. Меня уже не оградить высоким забором из лжи, просто отталкивая и называя «девочкой». Я уже на этой стороне. И мне страшно. Но не за себя. За него. За тебя. За Стайлза. Пообещай мне одно, Эллисон. Когда наступит момент — последний, решающий момент, когда выбор будет стоять между вашей жизнью, вашей безопасностью и моим… знанием — скажи мне правду. Всю. Какую бы уродливую, какую бы немыслимую она ни была. Я не охотник. У меня нет арбалета. Я не воин. Но я и не глупая. И я не сбегу. Я не вынесу, если потеряю его. Или тебя. Или этого идиота Стайлза. Потерять, даже не поняв почему, даже не попытавшись что-то сделать — это в тысячу раз хуже, чем испугаться любой, самой страшной правды. Эллисон смотрела на неё, и её ледяная маска на миг дала трещину. Взгляд смягчился, наполнившись тяжёлой, немой, бездонной благодарностью и такой же безмерной печалью. — Я… — её голос сорвался, и она сглотнула. — Я тоже не хочу терять вас. Никого из вас. И я тоже хочу быть подругой. По-настоящему. У нас ведь получалось, помнишь? В первые дни? До того, как всё это… всё это чудовищное… Она не договорила, лишь сжала руку Амелии в ответ — коротко, сильно, почти до боли. И, едва слышно, так что Амелия скорее прочла это по губам, выдохнула: — Я обещаю. Затем она резко, будто боясь, что ещё секунда — и она развалится, повернулась, выдернула дверь и вышла, не оглядываясь. Через мгновение за окном завыл, взревел и умчался прочь двигатель её спортивного внедорожника. Амелия осталась стоять посреди внезапно оглохшей прихожей, где в воздухе ещё витал запах её духов и холодного утра. Потом она медленно, словно через силу, поднялась наверх в свою комнату. Взяла с тумбочки телефон. Экран светился тремя пропущенными вызовами от Скотта и пятью — от Стайлза. Последний был десять минут назад. Она перезвонила Скотту — длинные гудки, потом голосовая почта. Стайлзу — то же самое. Тишина в трубке была красноречивее любых криков. Она позвонила Мелиссе. Мать сняла трубку почти сразу, но её голос, обычно такой тёплый и уверенный, был сломанным, хриплым от слёз и бессилия. — Ами… Да, Скотт звонил. Они в участке, сказал срочно приехать. Кажется, что-то связано с парнем, которого я недавно остановила в больнице, но я пока ничего не понимаю. — Я тоже еду, — сказала Амелия ровно, не спрашивая разрешения, не оставляя места для возражений. — Где ты? Я встречу тебя там. Почему они снова в участке? Что опять случилось? Только вчера все было в порядке. Машины дома не было — Мелисса уже уехала на своей. Амелия наскоро натянула куртку, сунула телефон в карман и вышла на улицу. Холодный, резкий ветер, пахнущий приближающейся зимой и влажной землёй, тут же обжёг ей лицо. Он гнал по асфальту прошлогодние, скрюченные и почерневшие листья, которые шуршали, как старая пергаментная бумага. Она стояла на краю пустой дороги, заказав такси через приложение, и наблюдала за ровным строем однотипных домов на их улице. Жёлтое такси подъехало, притормозив с визгом шин. Амелия села на заднее сиденье, пахнущее старым табаком и дезодорантом. Назвала адрес полицейского участка. Водитель, не глядя, кивнул. Машина рванула с места, резко набирая скорость, увозя её от призрака тихого, обманчивого утра прямиком в гущу нового, ещё не распознанного, но уже смертоносного вихря. Она еще не знала, насколько роковой станет эта поездка.