На языке лжи

Прошло больше недели после того кошмара на фабрике, и мир, к тихому, почти суеверному удивлению Амелии, не только не рухнул окончательно, но будто сделал неуверенный, шаткий вдох. В нем появились зыбкие, едва уловимые, но оттого такие важные признаки возвращающейся нормальности. Они были похожи на первые подснежники, пробивающиеся сквозь промерзшую, утоптанную землю, — хрупкие, но упрямые. Было похоже, что все действительно начало медленно, с сопротивлением, как шестеренки в заржавевшем механизме, поворачиваться к лучшему. Джерард Арджент бесследно исчез. Официально — пропал без вести. Неофициально — все, кто знал правду, предпочитали верить, что та смертельная комбинация укуса альфы и отравленной рябины сделала свое дело навсегда, растворив палача в той же тьме, которую он так лелеял. Питер Хейл, как и следовало ожидать от призрака, куда-то уехал, не прощаясь и не оставляя следов, словно испарился вместе с утренним туманом над Бикон-Хиллс. Дерек держался в стороне, исчезнув в своем лофте-крепости, давая всем — и, что важнее, себе — передышку, время на то, чтобы зализать раны и переосмыслить слишком многое. Даже Джексон, как сообщила Лидия по телефону с необычной для нее сдержанной, почти тихой интонацией, собирался уехать. В Лондон. К далеким, чопорным родственникам, которых раньше терпеть не мог. «Подальше от этого цирка уродов», — прошептала она, и Ами её понимала. Иногда для того, чтобы собрать осколки себя воедино, нужно пространство, где тебя не знают разбитым. Эллисон всё ещё напоминала свою бледную, хрупкую тень, двигалась чуть медленнее, говорила тише, но с каждым днем в её плавных движениях появлялось больше привычной грации, а в карих глазах — меньше той ледяной, мертвенной пустоты, которую оставил после себя дед, словно шрам на душе. Стайлз всё же рассказал, куда пропал после игры. Сделал это однажды вечером у неё дома, когда они сидели на крыльце, деля банку слишком сладкой газировки. Коротко, обрывисто, без лишних деталей, будто выдохнул разом, чтобы больше никогда не возвращаться к этому: — Джерард. Забрал меня. В какой-то подвал. Там были Бойд и Эрика. Они были подвешены к потолку какими-то проводами. Под напряжением. — Он сделал глоток, и его пальцы так сильно сжали банку, что алюминий хрустнул. — Я пытался помочь, выключить… но меня ударило током. Сильно. А потом… потом он пришел. И показал, что он не просто больной старик. Что он все еще натренированный охотник. Неприятно. Ами попутно узнала, что электричество для оборотней — не просто боль. Это как яд, парализующий, лишающий сил и воли, превращающий могучее существо в дрожащую, беспомощную массу. Она лишь кивнула тогда, глядя куда-то в темноту сада, не требуя подробностей, не задавая вопросов. Им и так хватило своих собственных кошмаров, чтобы делиться ими без спроса. Но она видела. Видела, как он справляется — или отчаянно пытается. Внешне он был все тем же Стайлзом: болтливым, суетливым, осыпающим всех вокруг теориями заговора и саркастичными комментариями. Говорил, что всё в порядке, отмахивался шутками. Но Ами, научившаяся читать его как открытую, хотя и очень странную книгу, замечала другое. Как он вздрагивал, почти подпрыгивал, от неожиданного хлопка дверью машины. Как его взгляд, обычно рассеянный, на секунду замирал, анализируя толпу в школьной столовой, выискивая угрозы, оценивая выходы. Как привычная, стремительная болтовня порой обрывалась на полуслове, уступая место напряженному, тяжелому молчанию, в котором он просто сжимал и разжимал пальцы, глядя в одну точку. Она видела тень под его глазами, чуть темнее обычного, и знала, что его ночи, как и её, тоже полны перемотки ужасных кадров. Она видела. И понимала. Потому что сама просыпалась среди ночи с криком, зажатым в мятую подушку, в поту. Потому что гул мотоцикла под окном заставлял её сердце бешено колотиться, принимая низкий рёв за что-то иное, более хищное. Их раны не были видны — не шрамы от когтей или ожоги, — но от этого они не становились менее реальными. Их ранили памятью, страхом, чувством беспомощности. И залечивали эти невидимые раны молча, бок о бок, находя странное утешение в том, что они не одни в этом тихом послевоенном синдроме. Отношения дома стали похожи на старые, добрые вещи, найденные на пыльном чердаке после долгой разлуки. Не идеальные, потрепанные временем и пережитым, но свои, родные, несущие в себе отпечаток былого тепла. С Мелиссой и Скоттом наконец-то можно было просто разговаривать — не о выживании, планах спасения или следующей угрозе, а о школе, о том, что приготовить на ужин, о дурацком сериале по телевизору. Та тяжесть, что раньше висела в воздухе между ними густым, удушающим туманом невысказанного страха и взаимных упреков, наконец рассеялась. Осталась лишь легкая, почти неосязаемая дымка, и то лишь тогда, когда невзначай, среди ночи, речь заходила о самом болезненном: о её кошмарах, о тех звуках, что преследовали её в тишине. Тогда Мелисса замолкала, её глаза становились мягкими и печальными, а Скотт смотрел в тарелку, и в тишине кухни слышалось только тиканье часов, отсчитывающих время, которое, они все надеялись, в конце концов действительно лечит. Скотт слышал каждое её ночное пробуждение. Не громкий крик, а резкий вздох, сдавленный стон, скрип пружин матраца, когда она ворочалась, пытаясь сбежать от образов, преследующих её во сне. И он приходил. Без вопроса, без упрёка, в пижамных штанах и мятой футболке, с заспанным лицом. Садился на край её кровати, и в темноте, нарушаемой лишь полоской света из-под двери коридора, начинал говорить. Обо всём и ни о чём. О глупой рекламе зубной пасты, которую увидел днём, об анекдоте, который рассказал тренер на тренировке, о том, как в детстве они с папой пытались построить во дворе шалаш из старых простыней и палок, и он рухнул им на головы, оставив в волосах сухие листья. Его голос, низкий, немного хриплый от сна, был не просто звуком — он был якорем, тянущим её из трясины кошмара на твердую почву реальности. Иногда, когда слова заканчивались, он просто гладил её по волосам — тяжелой, неумелой, но бесконечно нежной ладонью. И она, зацепившись за этот простой, братский жест, как утопающий за спасательный круг, чувствовала, как ледяные тиски страха понемногу разжимаются. Дыхание выравнивалось, сердце успокаивалось, и она снова проваливалась в сон, уже не такой чёрный. А утром, проснувшись от первого луча солнца, она могла обнаружить его спящим на полу, прислонившимся к её кровати, с головой, запрокинутой на матрац. И в груди, холодной и сжатой после ночи, тепло расходилось волной — тихой, безмолвной благодарности. В такие моменты, в полумраке рассвета, всё ужасное казалось просто дурным, слишком ярким сном, который не мог быть реальностью. Но потом наступало настоящее утро с его резким светом, звонком будильника и запахом жареного бекона из кухни. Жизнь, простая и настойчивая, требовала участия. И Ами с головой, с почти отчаянным рвением, ушла в учебу, в подготовку к грядущим переводным экзаменам. Это оказался отличный, почти гениальный способ не думать. Формулы, даты, химические реакции, анализ классических текстов — всё это вытесняло из сознания образы тварей из ночных кошмаров, заполняя пространство чёткими, логичными структурами. Она стала локомотивом, вцепившимся в рельсы расписания. Она водила за собой Скотта, буквально за руку таща его в библиотеку после тренировок, на ходу объясняя теорему. Тащила на помощь Стайлза, который, несмотря на собственные проблемы, не мог отказаться от вызова в виде сложной физической задачи. Собирала на совместные занятия в её гостиной Лидию, с её идеальными конспектами и язвительными комментариями по поводу их невежества, и всё более оживающую Эллисон, которая сначала просто молча сидела в углу с книгой, а потом начала робко вставлять свои замечания, и её голос звучал всё увереннее. А иногда компания за учебниками была и вовсе неожиданной. Айзек, к всеобщему изумлению, твёрдо решил не бросать школу, несмотря на всё, что с ним случилось. И оказалось, что заниматься с ним — сущее, почти неправдоподобное удовольствие. Не нужно было сто раз повторять одно и то же, как со Скоттом, или отфильтровывать бешеный, хаотичный поток сознания Стайлза, который от темы Ньютона мог за пять минут ускакать к теориям заговора о пришельцах. Айзек был тихим, сосредоточенным, вдумчивым. И… заботливым что ли? Он как-то незаметно, без лишних слов, взял за правило приносить в библиотеку термос с запрещенным здесь же какао — себе и ей. Не спрашивая, просто ставил тёплую кружку рядом с её учебником. А однажды, разбирая тему окислительно-восстановительных реакций, они устроили настоящий, азартный научный спор за самым дальним, заваленным фолиантами столом, забыв обо всем на свете: — Айзек, железо ржавеет исключительно из-за воды! Это аксиома! — настаивала Ами, тыкая пальцем в схему в учебнике. — Без влаги, без этой проклятой H2O, никакой электрохимической реакции — она же электролит, она проводит электричество для всего процесса! Гвоздь в абсолютно сухом месте — он вечный, понимаешь? Вечный! — Нет, ты смотри в корень и ошибаешься! — парировал Айзек, что было для него необычайно оживлённо. Его зелёные глаза сузились, он откинулся на спинку стула. — Кислород — вот главный герой, он окисляет железо. Вода только помогает, создаёт среду, но без воздуха ничего не выйдет. В вакууме, представляешь, железо, даже во влаге, не ржавеет! — Пфф, теория! — фыркнула Ами, но в её глазах загорелся спортивный азарт. — Практика: закопай гвоздь в солёную воду, но без доступа воздуха, в герметичный сосуд — и что? — А в сухой атмосфере, но с кислородом, ржавчина всё равно появляется, пусть и медленно, — не сдавался Айзек, и на его губах дрогнул почти что улыбка. — Кислород рулит, МакКолл. Признавай. Библиотекарь, мисс Пелл, в итоге с негодованием выгнала их, шипя, что «это храм тишины, а не полигон для дебатов по химии!». Но Ами улыбалась всю дорогу до дома, чувствуя на губах сладковатый привкус какао и адреналина от спора. Это было так… нормально. Так по-человечески. Просто два одноклассника, спорящие об учебном материале, а не о выживании. Жизнь, вопреки всему, продолжалась, и Амелия с каким-то новым, осторожным интересом налаживала отношения со всеми, кто её окружал. Ей это нравилось. Открывать каждого «персонажа» этой безумной саги с новой, человеческой стороны. Это было как собирать рассыпанный пазл, где картинка оказывалась сложнее и интереснее, чем казалось. И она по-прежнему, как ритуал, как отдушину, совершала вечерние звонки отцу. Уже не каждый день, но всё ещё часто. Она не рассказывала ему ни о чём по-настоящему важном — ни о Джерарде, ни о канниме, ни о своих ночных страхах. Она научилась чувствовать ту невидимую, но прочную скорлупу федерального агента, за которой скрывался просто человек, её отец, готовый в мгновение ока порвать кого угодно и что угодно ради своих детей. И именно поэтому она молчала. Чтобы не заставлять его рвать. Чтобы дать ему иллюзию, что здесь, в Бейкон-Хиллс, всё под контролем. — Да, пап, все в порядке, — говорила она, растягиваясь на кровати и глядя в потолок. — Скоро экзамены, очень много готовлюсь. Голова кругом. — Нет, пап, я не забыла рассказать про ту… ситуацию в участке, просто не хотела тебя волновать тогда. Я же знала, что ты чуть ли не сразу бросишь все свои важные дела и возьмёшь билеты прямиком из Мексики, — её голос звучал лёгким, почти естественным смешком, за которым пряталась усталость. — Да, мы со Скоттом… мы наладили отношения. Он теперь почти как прежде. Ну, знаешь, помогает, заботится. Почти как прежде? Ну, пап, мы все же растем, и что-то меняется, — она слышала, как на том конце провода он затягивается сигаретой, и представляла его сосредоточенное, усталое лицо. — Люблю тебя, пап. Позвоню завтра. Иду в библиотеку, там Эллисон уже ждёт, зубрим историю. Целую. И был ещё Диего. Он знал чуть больше, чем отец. Не ту сюрреалистичную часть про когти, шерсть, рычание и сверхъестественное превращение одноклассника. Эти детали она тщательно вычищала из повествования, как опасные осколки. Скорее, он знал про пистолеты, угрозы, про труп в морге (объяснённый как жертва бандитских разборок), и про «того маньяка, который изводил моего брата, но теперь он мёртв, и слава богу». А ещё — и это было, пожалуй, самым откровенным — она делилась с ним отголосками. Про кошмары, которые не кончались. Про дрожь в руках, появляющуюся ни с того ни с сего. Про странные, навязчивые мысли, что тень в углу может шевельнуться. Про постоянный, фоновый страх, похожий на тихий гул в ушах, который никогда не стихал до конца. — Я думаю, что справлюсь, Ди. В конце концов, я уже со стольким справилась, — говорила она ему по телефону, голос её старался звучать уверенно, почти бодро, но в нём проскальзывала хрупкая надтреснутость, которую нельзя было скрыть от чуткого уха бывшего спецназовца. — Принцесса, послушай меня, — его голос на том конце становился мягким, но неумолимо-твёрдым, как сталь, обёрнутая в бархат. — Это другое. То, что ты описываешь… это не просто стресс. Это классический ПТСР. Твоя психика получила удар, и она пытается залатать дыры, как умеет. Но иногда своих ресурсов не хватает. Тебе нужен специалист, Ами. Кто-то, с кем можно это всё разобрать по полочкам. — Я… не могу, — выдыхала она, и в этих двух словах был целый мир страха. — Маленький город, Ди. Все всех знают. Все всё обсуждают. Если я пойду к школьному психологу, мама узнает к вечеру. Если к частному — вопросы, откуда у школьницы деньги, опять же слухи… Я не хочу, чтобы она волновалась ещё больше. — Но она же знает про твои кошмары? Не слепая и не глухая, насколько я понимаю, — настаивал Диего. — Знает. Но я отнекиваюсь. Пока… пока катит. Наступала пауза, тяжёлая, наполненная несказанным. Он чувствовал её стену, выстроенную из любви к семье и страха сделать их жизнь ещё сложнее. — Пообещай мне хотя бы, что сделаешь с этим что-нибудь. Сама. Начнёшь вести дневник, найдешь упражнения по дыханию в интернете, черт возьми, хоть начнёшь вышивать крестиком, чтобы занять руки и голову! Пообещай, что не будешь просто так это в себе носить, — в его голосе звучала мольба, смешанная с командой. — Да, конечно. Обещаю, — ложь срывалась с её языка так легко, так привычно, что она даже не заметила момента, когда произнесла её. Но после того как трубка замолчала, она долго сидела, прижав колени к груди, и его слова — «ПТСР», «специалист», «не будешь просто так это носить» — висели в тишине комнаты тяжёлыми, неотвязными гостями. Она задумалась. Возможно, он был прав. Но мысль о том, чтобы обнажить эту рану перед кем-то, даже перед профессионалом, вызывала у неё почти физическую тошноту. Страх оказаться «сломанной», «проблемной» был сильнее. --- Вскоре абстрактные даты экзаменов в календаре перестали быть далёкими призраками, а превратились в наступившую, давящую реальность. Началась «адская неделя», как со стоном, больше похожим на предсмертный, провозгласил Скотт в утро понедельника за завтраком. Каждый день был отмечен в расписании жирным, чёрным крестом: химия, физика, биология, история… Ами заходила в аудиторию каждый раз с одной и той же, заученной как мантра, мыслью: «Просто сделай это. Открой тест. Дыши. Отвечай. Забудь». Но, на самом деле, для неё самой академическая часть оказалась более чем легкой. Даже слишком. Школьная программа в Бикон-Хиллс, как она быстро поняла, была ощутимо легче и уже, чем та, к которой она привыкла в своей прежней, престижной школе в Сан-Франциско. Та была своего рода ответвлением, «инкубатором» при Калифорнийском университете, и готовила будущих студентов жёстко, без скидок. Груз знаний там был тяжёлым, но почётным. В принципе, Амелия никогда не думала, что переход лишил её шансов на хороший вуз. Её ум, её дисциплина, её жажда знаний — это была её настоящая визитная карточка, и географическое положение или название школы на бланке не могли этого изменить. Она знала, что справится с любыми вступительными испытаниями. Но иногда, листая местный учебник по углублённой физике и находя там темы, которые они в Сан-Франциско прошли на два года раньше, её охватывало странное чувство — смесь лёгкого презрения и глубокой, почти ностальгической тоски. Тоски по тому вызову, по тому интеллектуальному напряжению, которое заставляло выкладываться на полную. Здесь же, даже готовясь к экзаменам, она чувствовала, как её мозг, отточенный на сложных задачах, слегка простаивает, работает в полсилы. Она решала предложенные задачи, писала идеальные сочинения, но внутри оставалась лёгкая, едкая горечь. Она жалела не об упущенных возможностях — она была уверена, что создаст их сама. Она жалела, что её острый ум точил не алмаз, а мягкий известняк этой провинциальной программы. Когда еще через неделю на большом стенде в холле школы вывесили напечатанные на глянцевой бумаге результаты, она без малейшего удивления увидела рядом со своей фамилией ровную, безупречную строку высшего балла: «А» по каждому предмету. Удовлетворение, которое она ощутила, было тихим, глубоким и очень личным — не триумфом, а скорее подтверждением. Подтверждением того, что даже когда мир рушится, её разум остаётся её крепостью. Но настоящая, тёплая и шумная радость нахлынула волной, когда её взгляд скользнул ниже и нашёл фамилию «МакКолл, Скотт». Ни одного провала! Пара «C» по литературе и химии, но всё сдал, всё преодолел! — Боже, Скотт, я так, так тобой горжусь! — воскликнула она, и слова вырвались сами собой. Она бросилась на брата с такими сильными объятиями, что он пошатнулся, едва удержав равновесие, и засмеялся, смущённо и счастливо. — А мной, значит, нет? — закатил глаза Стайлз, разыгрывая обиду, но не успел договорить, как в него на полной скорости врезалось уже другое тело и сжало в таких же крепких, безудержных объятиях. — Эй, осторожно с товаром! — он фыркнул, но его руки тут же легли ей на плечи, отвечая на объятие, а его взгляд был прикован к таблице с оценками. — Чертова литература всё испортила. Одна-единственная «В»! Совершенно несправедливо. Моё эссе было шедевром! — Готова поспорить, что тебе сняли баллы за слишком подробное, на десять страниц, описание какой-то незначимой хрени, в которой ты каким-то магическим образом увидел скрытый смысл вселенной, — она медленно, немного неловко, отошла от друга, ощущая на себе пронзительный, изучающий взгляд брата. Щёки её слегка запылали. Боже, я не могу быть более очевидной, — пронеслось в голове. — Не понимаю, чем им не понравилась моя аллегория на «Звездные Войны»? Это же гениально! — Стайлз, казалось, совершенно не замечал взгляда Скотта, его внимание было всецело поглощено Амелией и несправедливостью мира. — О, конечно, Стайлз как всегда, — взмахнув блестящими на солнце медными волосами, с театральным вздохом произнесла Лидия, подходя ближе. — На экзамене по американской литературе написать аналитическое эссе про «Звездные войны». Я даже представить не могу, как ты вообще до этого додумался. — Вообще-то, я очень даже органично вписал свою мысль в задание. Ну, вот вспомни, задание было про «конфликт отцов и детей в современном повествовании», а у меня… Ребята потихоньку начали отходить от стенда, давая другим взволнованным ученикам возможность отыскать свои фамилии в море букв и цифр. Амелия и Скотт шли чуть позади, в то время как перед ними разгорался привычный, шумный спор Стайлза, Лидии и присоединившейся к ним с мягкой улыбкой Эллисон. Ами смотрела на них — на эти улыбки, на эти живые, одухотворённые лица, на привычные жесты — и не могла сдержать собственную, широкую и беззаботную улыбку. Что ж, несмотря на все тени, кровь и страх, они здесь. Они вместе. Они выжили и даже сдали экзамены. И она была по-настоящему рада. — Ты не хочешь мне ничего сказать? — тихо, почти шёпотом, спросил Скотт, не поворачивая к ней головы, но уголок его губ дрогнул в лёгкой, слишком знающей ухмылке. Чёртов гад. — Нет, не думаю, — Ами старалась смотреть прямо перед собой, на асфальт, прочерченный мелом, но чувствовала, как жар разливается по шее. — Знаешь, я не против, — после короткого молчания, в течение которого они лишь прислушивались к обрывкам спора о кинематографических вселенных, продолжил брат. Его голос стал серьёзнее. — Во всяком случае, он… он лучшее, что может предложить тебе Бикон-Хиллс. И единственное, что я, пожалуй, одобрю. Хотя, признаюсь, это немного странно. Он для меня как брат, а ты… — Во-первых, мне не нужно твоё одобрение, — Ами резко остановилась и повернулась к нему, а затем, убедившись, что их не слышат, так же тихо продолжила: — А во-вторых… здесь всё зависит не только от меня. — Почему? — Скотт нахмурился, явно сбитый с толку её словами. — Потому что я всё ещё жду той самой экскурсии по библиотеке, — она не выдержала и улыбнулась, глядя на его рассеянное, совершенно потерянное лицо. — Какой экскур… — Эй, вы там! Чего шушукаетесь, как заговорщики? — громко, с поддельным негодованием позвала их Лидия, наконец заметившая их отставание. — Правила помним? Больше двух — говорят вслух! — Да так, семейные дела, всё в порядке! — быстро, почти сбивчиво ответила Ами, хватая всё ещё озадаченного брата за рукав куртки и решительно таща за собой. Она не собиралась заканчивать этот смущающий разговор. — И о чём же столь секретные семейные дела? — Стайлз аккуратно, с притворным невинным любопытством, перевёл взгляд сначала на друга, а потом на его сестру, пытаясь прочесть подоплёку. — Да ничего необычного. Просто решали, кто будет мыть посуду сегодня вечером, — Ами бросила быстрый взгляд на брата, и в её глазах блеснул озорной огонёк. — Сегодня явно твоя очередь, я уверена. — Но я мыл вчера! — возмущение в его голосе было стопроцентно подлинным и мгновенным. Из рассеянно-философского в состояние возмущённой несправедливости — за доли секунды. Ха, как быстро он переключается. — Уверен? — с лёгкой, победоносной ухмылкой протянула Ами. — В любом случае, предлагаю отпраздновать наш академический триумф! Как насчёт той кафешки с мороженым? Туда, куда вы водили меня в самом начале года? — она уже громко обратилась к Эллисон и Лидии, переключая внимание всей группы. — Я так и не попробовала то самое карамельное мороженое, которое вы мне так нахваливали! Моё любопытство требует удовлетворения! Они гурьбой, смеясь, перебрасываясь шутками и толкая друг друга, двинулись к школьной парковке, где ждали их машины. Солнце, уже клонящееся к вечеру, грело спины тёплыми, почти летними лучами, а впереди, за горизонтом этого дня, лежало целое, долгое, свободное лето. Оно только начиналось, обещая передышку, простые радости и, возможно, новые истории. И в этой простой, светлой мысли, таилась самая большая и тихая надежда.