На языке лжи

Сон упрямо не хотел приходить. Он был как капризный гость: маячил где-то на пороге сознания, но отказывался переступить его. Амелия лежала в непроглядной темноте своей комнаты, уставившись в потолок, где замысловатый, вечно меняющийся узор из теней от старого клёна за окном медленно колыхался, будто дышал. Знакомая, тягучая тяжесть свинцом налипала на веки, мышцы лица начинали расслабляться, дыхание выравнивалось… Но стоило векам сомкнуться, как за ними тут же, в кинематографической четкости, оживали обрывки. Не связные сны, а вспышки, как плохие кадры из трейлера к фильму ужасов: блик света на изогнутых когтях, резкий звук рвущегося металла, запах озона от короткого замыкания, смешанный с пылью и чем-то сладковато-гнилостным. Она резко открыла глаза, и в груди снова заколотилось мелкой, знакомой дробью. Вздохнув, она перевернулась на другой бок, прижавшись лицом к прохладной наволочке. Скотт, конечно, пришёл бы. Стоило ей просто шевельнуться пошумней, застонать или сбросить одеяло. Он спал сейчас невероятно чутко, как сторожевой пёс, чьи уши улавливают малейший шорох на территории. Она слышала, как ночью скрипела дверь его комнаты, как его босые шаги замирали у её двери, прислушиваясь. Но видеть его уставшее, осунувшееся лицо за утренним завтраком, тёмные круги под глазами, которые он пытался скрыть, — это было в сто раз хуже, чем терпеть собственную, изматывающую бессонницу. Он и так последние ночи недосыпал из-за неё, из-за её тихих войн с призраками. Ей было стыдно становиться обузой, ещё одним источником его бесконечной тревоги. Тихо, почти беззвучно, Ами сползла с кровати. Холодный воздух комнаты обнял её кожу, покрытую тонким слоем пота. Босые ноги коснулись прохладного, полированного деревянного пола — приятное, ясное ощущение, привязывающее к реальности. Она нащупала на тумбочке гладкий корпус телефона. Его холодный экран, вспыхнув мягким синим светом, осветил путь к дверии разрезал темноту комнаты резким, неестественным лучом. Свет был слепящим, и она прищурилась. Из-за стены, из комнаты брата, донесся сонный, пропитанный глубиной сна, но мгновенно настороженный шёпот: «Амс?.. Это ты? Всё… в порядке?» Голос был хриплым от недавнего пробуждения, но в нём уже звучала привычная готовность к действию. Она замерла на месте, как преступница, пойманная на месте преступления. «Да, да, — так же тихо, почти выдохом, ответила она. — Всё хорошо. Просто попить хочу. Спи, Скотт, пожалуйста». Из-за стены послышался недоверчивый, сонный вздох, но больше ничего. Он, вероятно, лежал теперь, прислушиваясь к каждому её шагу, но давая ей эту иллюзию самостоятельности. За дверью её комнаты царила глубокая, густая, почти осязаемая тишина дома, уснувшего до самого рассвета. Она впитала в себя все дневные звуки и теперь хранила молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых часов в гостиной внизу. Спускаясь по лестнице, Ами придерживалась за прохладные, отполированные временем перила, и каждый тихий скрип ступеней под её весом казался ей оглушительным, предательским выстрелом, нарушающим священный покой. На кухне она не стала включать верхний свет. Щёлкнул маленький выключатель, и над раковиной зажглась тусклая, желтоватая лампа, отбрасывающая мягкий круг света на столешницу и оставляющая углы комнаты в таинственном, безопасном полумраке. Звук льющейся из крана воды был удивительно громким и умиротворяюще простым — чистый, монотонный шум, не связанный ни с какими кошмарами, часть обыденного мира, который продолжал существовать. Она сделала несколько медленных, осознанных глотков, ощущая, как холодная влага проходит по пищеводу, прогоняя сухость во рту и остатки липкой дремоты. В окно над раковиной было видно чистое, безлунное небо, усыпанное алмазной россыпью звёзд. В Бикон-Хиллс, без назойливой оранжевой засветки большого города, они сияли с такой дерзкой, первозданной яркостью, что казалось, можно протянуть руку и задеть кончиками пальцев ледяную пыль Млечного Пути. На секунду, забыв о сне и тревоге, Ами тихо, стараясь не шуметь, отперла заднюю дверь и вышла на небольшое деревянное крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, кристально чистый. Он пахнул скошенной накануне травой, сырой после вечернего полива землёй, цветущим где-то вдалеке жасмином и просто свободой. Она села на верхнюю, ещё хранящую дневное тепло, ступеньку, поджав под себя ноги в тонких пижамных штанах, и просто смотрела вверх, в эту бездонную, звёздную бездну, позволяя глазам терять фокус. Тишина была настолько полной, почти звенящей, что она слышала собственное дыхание, стук собственного сердца, успокаивающего свой бег. И в этой огромной, одинокой тишине вдруг остро, до физической боли, захотелось услышать не нейтральный голос воды и не заботливый шёпот брата, а другой — знакомый до каждой интонации, нервный, стремительный, насыщенный жизнью. Голос, который мог разорвать эту тишину и заполнить её чем-то тёплым и настоящим. Прежде чем разум успел остановить её, прошептав о времени и неудобстве, пальцы уже сами выводили на холодном стекле экрана короткое сообщение: «Привет, прости за час. Ты не спишь?» Она положила телефон рядом на деревянные доски, не ожидая ответа в этот предрассветный, пограничный час. Глупо, эгоистично, странно. Но экран почти мгновенно вспыхнул, заставив её вздрогнуть от неожиданности и чего-то похожего на щемящую надежду. Всего два слова: «Нет. А ты?». И тут же, неожиданно и резко, загромыхав, зазвонил телефон, разрывая хрустальную тишину ночи. Ами судорожно схватила его, сердце ёкнув где-то в горле, и поблагодарила вселенскую случайность за то, что забыла переключить его обратно с беззвучного режима. Вибрация в её ладони была грубой, живой, и казалась такой же громкой, как её собственное, участившееся сердцебиение. На экране плясало его имя. — Привет, — выдохнула она, поднося тёплую от руки трубку к уху, и её голос прозвучал хрипловато от неожиданности и долгого молчания. — Ами? Что случилось? — голос Стайлза на другом конце был на удивление чётким, ясным, без единого следа сна или замешательства. В нём была лишь мгновенная, острая готовность к худшему. — Да нет, ничего. Всё… всё в порядке, — поспешно заверила она, чувствуя, как внезапно становится неловко. — Просто не могу заснуть, и тут вспомнила… ты как-то упоминал, что тоже… ну, что у тебя бывает… и я подумала, вдруг ты тоже не спишь… — слова вылетали пулемётной очередью, сбиваясь и путаясь, выдавая её нервозность. — Эй-эй, эй, спокойно, — его голос на другом конце провода стал заметно мягче, обретая успокаивающие, плавные интонации. — Тихо. Сделай вдох. Всё в порядке. Ты права, я тоже не спал. Сидел, смотрел в окно. Звёзды сегодня, знаешь ли, слишком громкие, да? Мешают уснуть, — он пошутил, и в его тоне появилась знакомая, чуть нервная, но такая живительная лёгкость. Она фыркнула, ощущая, как странное, сковывающее напряжение внутри начинает медленно таять, уступая место чему-то тёплому и безопасному. Наступила небольшая пауза, но она не была неловкой или тягостной. Она была общей, наполненной той самой ночной тишиной, которую они теперь делили на расстоянии, словно сидели рядом на одном крыльце, глядя на одни и те же звёзды. — Так что… что читаешь? — наконец спросил он, разрывая тишину. — Вчера в библиотеке ты с таким стратегическим видом что-то выискивала на полках, будто готовилась к штурму секретного бункера, а не к летнему чтению. — «Грозовой перевал», — ответила Ами, и её губы сами растянулись в улыбку, невидимую в темноте. — Перечитываю. Для души. Не подумай, что это из-за депрессивной романтики, — поспешно добавила она. — Просто… там такая буря чувств. А ты что, следил за мной? — Наблюдал, — поправил он с напускным, комичным достоинством. — Это входит в обязанности человека, ответственного за твоё интеллектуальное развитие и культурную интеграцию в этом сюрреалистичном городишке. Заучка. — О, а кто на выпускном экзамене по литературе умудрился проанализировать «Новую надежду» через призму классического трагического героя? — парировала она, наслаждаясь лёгкой перепалкой. — Это, я тебе скажу, был блестящий, инновационный академический подход, недооценённый консервативными умами! — возмутился он, и она явно представила, как он размахивает руками. — А вот кто все тесты по химии на сотню сдал, не вспотев? То-то же. Зазнайка. Их разговор, тихий и прерывистый, поплыл в ночи, как лодка по спокойной воде. Он с жаром принялся рассказывать о какой-то абсурдной, только что родившейся у него в голове теории заговора, связанной с таинственным исчезновением картофельного пюре из меню школьной столовой по средам. Она, смеясь, делилась тем, как Лидия вчера пыталась с почти религиозным рвением заставить их всех полюбить какой-то мутно-зелёный органический сок из ростков пшеницы. Они говорили ни о чём и обо всём сразу — о глупых воспоминаниях, о планах на лето, о надоедливом скрипе двери в классе физики. И постепенно, незаметно, их голоса становились тише, спокойнее, слова текли медленнее, обретая ленивую, убаюкивающую плавность. Они сознательно обходили стороной любые подвалы, канним, шепот Джерарда или тень страха, что могла снова накрыть. Это была просто жизнь. Простая, человеческая, ночная жизнь. Два человека, которым не спится в разных уголках города, тянущие друг к другу тонкую, невидимую, но прочную ниточку разговора сквозь тёмную ткань ночи. Ами не заметила, как чёрный бархат неба на востоке начал постепенно светлеть, теряя насыщенность, окрашиваясь в нежные, перламутровые тона — сначала тёмно-сизый, затем пепельно-серый, и вот уже первые, робкие лучи солнца, скрытого за горизонтом, золотили нижние края редких облаков, превращая их в розовато-золотые вуали. — Ого, — тихо, почти благоговейно сказала она, глядя на это медленное, величественное преображение. — Уже утро. — Да, — так же тихо отозвался Стайлз. На том конце провода послышался приглушённый, непроизвольный зевок, и звук этот был удивительно домашним и уютным. — Спасибо, что… написала мне. — Спасибо, что ответил, — прошептала Ами, и её голос дрогнул от внезапной, переполняющей грудь благодарности. — Ладно, зануда. Попробуй поспать хоть часик, МакКолл. — Постараюсь. И ты тоже. Не засыпай за рулём своего джипа-инвалида, — мягко пошутила она. Она отключилась, и ещё минуту сидела на крыльце, наблюдая, как мир вокруг постепенно просыпается: где-то вдали запел первый петух, в кустах зачирикали воробьи, начав свою утреннюю суетливую перекличку. В доме, когда она вернулась, было прохладно и тихо, пахло сном и покоем. Поднявшись в комнату, она скользнула под одеяло, которое уже успело остыть, и прикрыла глаза. И на этот раз сон накрыл её не как враг, а как союзник — глубокий, бездонный, без единого сновидения, как тёплое, тяжёлое, тёмное одеяло, под которым можно было наконец полностью расслабиться и забыться. --- Солнечный луч, жёсткий и настойчивый, как указка, упёршийся прямо в веко, медленно, но верно вытащил её из глубин безмолвного сна. Ами моргнула, зажмурилась, попыталась отвернуться, но залитый солнцем прямоугольник на полу уже не давал шанса на отступление. Она села на кровати, чувствуя себя варёной и разбитой, и потянулась к телефону на тумбочке. Холодный экран вспыхнул, и электронные цифры сообщили ей безрадостную, почти предательскую новость: было уже 13:47. День не просто наступил — он уже вовсю мчался, оставив её далеко позади. Три пропущенных вызова от Эллисон. Девять от Лидии. И пара сообщений, предварительная суммарная суть которых читалась уже в уведомлениях: «Где ты???», «Мы ждём уже 20 минут», «Ами, всё ок?», «Серьёзно, начинаю паниковать», «Если ты не ответишь в следующие 5 минут, я звонку Скотту и в полицию». — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! — Она вскочила с кровати так резко, что у неё закружилась голова. Осознание накрыло волной ледяной паники, сжимая горло. Они же договаривались встретиться у неё в полдень, чтобы вместе поехать за город! Она совершенно, абсолютно, бесповоротно забыла поставить будильник, погружённая в тот ночной разговор, а потом в глубокий, мёртвый сон. Тишина в доме, обычно умиротворяющая, теперь казалась зловещей — свидетельством её провала. Пальцы, ещё ватные от сна, дрожали, с трудом попадая по иконкам на экране. Она набрала номер Эллисон. Та ответила почти сразу, на первой же гудке. — Ами, ты жива? Ты в порядке? Мы уже начали реально волноваться! — голос подруги звучал сдержанно, но в нём явно слышались отголоски недавней тревоги. — Жива, жива, простите, вы не представляете, как мне стыдно! — слова полились из неё водопадом, горячие и сбивчивые. — Я проспала, я вырубилась как убитая, телефон был на беззвучном режиме, Скотт с мамой на работе, меня никто не разбудил… Я совершенно потеряла чувство времени, я… — Хей, спокойно, — мягко, но твёрдо прервала её Эллисон, и в её тоне появились знакомые, почти материнские нотки заботы. — Ничего страшного не случилось. Абсолютно. Мы как раз на круговом движении на центральной улице. Через минут двадцать, не больше, будем у твоего дома, подберём тебя и поедем вместе. Всё по плану, только с небольшим сдвигом по графику. — Вы… вы ангелы во плоти, я серьёзно! — Ами выдохнула с таким облегчением, что её колени слегка подкосились. — Я буду ждать на крыльце. И снова — простите! — Не извиняйся. Увидимся скоро. Следующие пятнадцать минут прошли в бешеном, но чётком вихре действий, как хорошо отрепетированный, но ускоренный втрое танец. Душ — обжигающе прохладный, чтобы окончательно прогнать остатки сна и чувство вины. Лёгкий макияж — тональный крем и консилер под глаза, чтобы замаскировать те самые синеватые тени, печальное наследие бессонной ночи и краткого, но тяжёлого утреннего сна. Быстрая, почти эпическая битва с непослушными каштановыми кудрями, которые после мытья и сна решили жить своей отдельной, бунтарской жизнью. Расчёска скользила, встретив сопротивление, бантик лопнул, пара невидимок куда-то запропастилась. В итоге победа была достигнута ценой компромисса: волосы были водворены в высокий, нарочито небрежный пучок, из которого живописно выбивалось несколько мелких завитков на висках и на шее. Одежда выбиралась почти без раздумий, на уровне тактильной памяти. Из шкафа были извлечены любимые, проверенные вещи: мягкая серая юбка-миди из джерси, которая обвивала бёдра удобной, не стесняющей движений тканью, и простая, но идеально сидящая голубая майка с широкими бретелями. Завершила образ пара поношенных, но невероятно удобных высоких голубых кед, которые были свидетелями уже многих её приключений в Бейкон-Хиллс. Последний взгляд в зеркало в прихожей — мимолётная оценка. Лицо немного бледное, но глаза уже живые, синие кеды добавляли задор, а небрежный пучок — ту самую легендарную «лёгкую небрежность», которую так сложно достичь намеренно. «Да, сойдёт. Главное — не опоздать ещё раз». Она выскочила из дома, прихватив с собой маленькую холщовую сумку, как раз в тот момент, когда к бордюру плавно, почти бесшумно подкатила тёмно-бордовая машина Эллисон. За рулём сидела сама Эл, а на пассажирском сиденье, свесив руку в открытое окно, Лидия демонстративно смотрела на часы, хотя губы её уже подрагивали от сдерживаемой улыбки. Ами рванулась к машине, её кеды громко зашлёпали по асфальту. — Пятнадцать минут и двадцать семь секунд, — с невозмутимым видом произнесла Лидия. — Неплохо для полного разгильдяйства. Привет, кстати. — Извините, извините, простите! — Ами запрыгнула на заднее сиденье, запыхавшись, её рюкзак шлёпнулся на кожаное сиденье рядом. — Я совершенно не планировала… — МакКолл, прекрати верещать, как испуганный сурок, — не оборачиваясь, сказала Лидия с пассажирского места, изящным движением поправляя дорогие солнцезащитные очки с розоватыми линзами. — Твои покаянные вопли приняты к сведению и даровано вселенское прощение. Теперь можешь заткнуться и наслаждаться поездкой. Вези нас, Эллисон, и прибавь газу. Если мы из-за этого опоздания пропустим порцию моего айс-латте с кленовым сиропом, вот это будет трагедия вселенского масштаба, по сравнению с которой твой проспанный полдень — сущие пустяки. Эллисон тихо рассмеялась, коротко встретившись взглядом с Ами в прямоугольнике зеркала заднего вида. В её карих глазах светилось понимание и лёгкое веселье. Ами с огромным облегчением улыбнулась в ответ, наконец позволяя плечам расслабиться и полностью откинувшись на прохладную ткань сиденья. Машина, мягко урча мотором, тронулась с места, плавно выруливая со спальной улицы и увозя их в сторону большого, современного торгового центра на самой окраине города. Спустя пару часов начало казаться, что они обошли и облазили каждый угол, каждую витрину, каждый отдел. Время текло по своим, искажённым законам, измеряясь не часами, а количеством примерочных и весом пакетов в руках. А эти пакеты — блестящие, шуршащие, с логотипами различных брендов — множились с невероятной, почти магической скоростью. Вот блеск для губ нового, «естественно-ягодного» оттенка, который, по уверению Лидии, идеально подходит к её тону кожи. Вот пара миниатюрных серебряных серёжек-гвоздиков в форме звёздочек, которые Эллисон примерила и не смогла снять. Пачка ароматических свечей для Лидии — «Сандаловое дерево и ваниль», потому что «дома должно пахнуть как в дорогом спа-салоне, а не как в конюшне, извините». Небольшой сборник нот для гитары, купленный Эллисон почти что украдкой, с лёгким румянцем на щеках. И коронная, самая важная покупка Амелии — кожаная куртка, не чёрная и не бандитски-косухная, а цвета тёмного шоколада, мягкая, потёртая в нужных местах, не слишком вызывающая, но невероятно стильная и, что главное, сидевшая на ней как влитая. Она примерила её на секунду, покрутилась перед зеркалом, поймав одобрительные кивки подруг, и уже не смогла снять, расплатившись на месте. Отец, верный своему слову, высылал ей деньги «на мелочи» с завидной регулярностью, и теперь этот тайный, накопившийся фонд был потрачен с чувством глубокого, почти детского удовлетворения. Они болтали обо всём на свете, их голоса сливались в единый, оживлённый поток. О том, какой тональный крем лучше ложится и не скатывается к полудню, о невозможности найти идеальные, сидящие по фигуре джинсы, которые не будут сползать или жать, о глупом, но смешном поступке какой-то знакомой из школы на прошлой неделе. Ами слушала, смеялась, вставляла свои комментарии и ловила себя на мысли, что это — именно то, о чём она смутно мечтала, думая о подростковой жизни. Не драмы, не тайны, не страх. Обычная, простая, яркая жизнь с подругами, где главная проблема глобального масштаба — выбор между розовым «парижским утром» и коралловым «закатом в Майами» на полке с лаками для ногтей. Уставшие до приятной мышечной усталости в ногах, счастливые от удачных покупок и общего времяпрепровождения, они наконец поднялись на третий, самый верхний этаж торгового центра, где пахло уже не одеждой и парфюмом, а едой. Их целью был уютный, не слишком пафосный ресторанчик азиатской кухни с приглушённым мягким светом бумажных фонариков, лёгкой деревянной мебелью и дразнящим ароматом имбиря, соевого соуса и чего-то жареного, витающим в воздухе. Забравшись в полукруглый мягкий угол, они сбросили на соседний стул ворох пакетов и принялись изучать меню. В итоге заказали на троих: сет суши с лососем и тунцом, большой вок с овощами и курицей терияки, и огромный, запотевший кувшин домашнего лимонада с мятой и ломтиками лимона. Именно тогда, в моменте затишья, когда заказ был уже сделан, а доставка еды ещё только маячила в будущем, Ами заметила едва уловимую, но значимую перемену в Лидии. Её подруга откинулась на спинку сиденья, и её взгляд, обычно такой цепкий и оценивающий, скользил теперь по интерьеру — по стилизованным под бамбук панелям на стенах, по маленькому аквариуму с мелькающими внутри яркими рыбками-неонами — с непривычной отстранённостью. В её зелёных глазах появилась глубокая, нехарактерная для неё печаль, тень, которая легла на всё её изящное лицо. Её пальцы с безупречным маникюром, вместо того чтобы демонстративно листать телефон, бесцельно теребили край бумажной салфетки, сворачивая и разворачивая его. — Мы… мы часто тут бывали с Джексоном, — тихо, почти про себя, произнесла Лидия, не отрывая взгляда от плавающих за стеклом рыбок. — Это было его любимое место в городе. Нет, серьёзно. Он мог съесть здесь вок размером с свою голову и ещё заказать роллы на десерт. Он… вчера окончательно подтвердил переезд. Купил билет в один конец. И я… — её голос, обычно звонкий и уверенный, дрогнул, оборвался, словно споткнулся о невидимое препятствие. Она сжала губы, не в силах продолжить. Ами, не говоря ни слова, просто накрыла её холодную, беспокойную руку своей тёплой ладонью. Эллисон внимательно, с глубоким сочувствием смотрела на подругу. Её собственное, обычно сдержанное лицо стало мягче, в уголках глаз затаилась собственная, знакомая боль. — Мне просто очень тяжело, — выдохнула Лидия, наконец подняв на них глаза. И в этих глазах, таких ярких и острых, стояли непролитые, блестящие слёзы, делая их цвет ещё более пронзительным. — Он был… моим всем. Может, со стороны это выглядело как токсичный цирк, может, все думали, что мы просто красивая пара для обложки журнала… но для меня он был важен. Очень. Больше, чем я когда-либо готова была признать. — Лидия… — мягко начала Ами, но не нашла слов, которые не звучали бы банально. — И не думайте, что я сейчас буду дурочкой, которая собирается бежать за ним, цепляясь за его джинсы и рыдая в аэропорту, — Лидия резко встряхнула головой, и рыжие пряди качнулись у её щёк. — Нет. Мы расстались. Я… я всё понимаю. Разумом. Он должен уехать. Ему это нужно. Но это просто… физически больно. Потерять его вот так. — Никто и никогда не подумает, что ты дурочка, — очень мягко, как будто боясь спугнуть хрупкое доверие, сказала Эллисон. — Ты любишь его. Даже после расставания, даже зная, что вместе вам плохо… это нормально. Это часть тебя. Я… — она сделала небольшую паузу, её взгляд на секунду встретился с Ами, и в нём мелькнула старая, глубоко запрятанная боль и что-то похожее на извинение. Ами чуть заметно кивнула, давая понять, что всё в порядке, что прошлое осталось в прошлом. — Я тоже всё ещё люблю Скотта. Часть меня всегда будет его любить. И мне тоже чертовски тяжело его отпускать. Держаться на расстоянии. Но я знаю, что сейчас нам нужно идти вперёд. Друг без друга. Или… как друзья, если когда-нибудь получится. Это тоже больно. Просто по-другому. — Мы все пережили то, чего никогда не должны были переживать в семнадцать лет, — добавила Ами, её пальцы чуть сжали руку Лидии в твёрдом, поддерживающем пожатии. — Мы видели вещи, которые невозможно забыть. Но мы справились. Мы выжили. И ты не теряешь Джексона, Лид. Ты отпускаешь его. Чтобы он смог найти свой собственный путь, залечить свои раны вдали от всего этого. И чтобы ты смогла найти свой. Мы все это переживём. Может, не вместе, может, порознь, сбивая коленки и набивая шишки… но мы переживём. Они сидели в тишине несколько минут, и это молчание было не неловким, а наполненным глубоким, безмолвным пониманием. Оно было общим одеялом, которым они укрывали боль одной из них. Потом, как по мановению волшебной палочки, появилась официантка с большим подносом, и с лёгким стуком тарелок на столе, с ароматом свежеприготовленной еды, настроение снова начало медленно смещаться. — О, а вы пробовали суши в том новом месте на Мейн-стрит? «Сакура»? — оживилась Эллисон, наливая всем лимонада в высокие стаканы со льдом. — Пробовала, — скривилась Лидия, уже снова беря себя в руки. Её голос приобрёл знакомые критические нотки. — Там в каждом ролле примерно тонна сливочного сыра и майонеза. Это не суши, это пищевое преступление под соусом «унаги». Разговор снова закружился, на этот раз вокруг более безопасных, но не менее увлекательных тем: любимые блюда, кулинарные провалы, планы на лето. Эллисон с блеском в глазах рассказывала, что скоро уезжает во Францию, к бабушке по материнской линии, в Ниццу. Она уже представляла лавандовые поля Прованса, которые должны вот-вот зацвести, и обещала привезти им мыло ручной работы и настоящее милле-фёй. Лидия подумывала слетать на неделю куда-нибудь к синему морю, просто валяться на пляже, пить коктейли с маленькими зонтиками и насильно отключать мозг, забыв обо всех тайнах, оборотнях и разбитых сердцах. И тогда, слушая их, Ами поймала себя на внезапной, ясной мысли: а почему бы и ей не уехать? Хотя бы ненадолго. Не в лавандовые поля и не на тропический пляж, а домой. В Сан-Франциско. Увидеться со старыми друзьями, с которыми почти не общалась, пройтись по знакомым, шумным улицам, вдохнуть влажный, солоноватый воздух залива, в котором нет сладковатого запаха соснового леса и тяжёлого шлейфа тайн. Просто побыть собой. Той прежней Амелией, для которой главной драмой была ссора с подругой из-за парня, а не борьба за выживание. Да, — подумала она, откусывая хрустящий, идеально свёрнутый ролл с лососем и авокадо, и вкус был простым и прекрасным. — Это была очень, очень неплохая идея.