На языке лжи

В школьной библиотеке в самый разгар лета стояла не просто тишина, а та особенная, густая, почти осязаемая тишина пустующего пространства, которое на время забыло о своём прямом назначении. Воздух был неподвижным, тёплым и пах старым деревом полок, пылью веков, осевшей на корешках книг, и сладковатым ароматом воска, которым натёрли паркет ещё на прошлой неделе. Амелия устроилась в своём привычном, почти личном углу у самого дальнего окна, заваленного горами фолиантов, которые никто не брал годами. Стол перед ней был широким, дубовым, исчерченным поколениями учеников. Но сейчас на нём лежал не привычный школьный учебник, а увесистый, солидный том в твёрдом переплёте цвета глубокого индиго, с потёртыми золотыми буквами на корешке: «Основы органической химии: углублённый курс для университетов». Он пах особенным запахом — смесью старых, пожелтевших от времени страниц, клея и библиотечной пыли, а внутри его таился не просто текст, а целый, сложный, безупречно логичный мир. Как только она открыла книгу, аккуратно положив её на специальную деревянную подставку-пюпитр, внешний мир начал отступать. Сначала медленно, затем всё быстрее. Её глаза скользили по сложным, почти художественным структурным формулам бензольных колец, похожих на гексагональные снежинки, по извилистым цепочкам химических реакций, напоминающим карты метро фантастических городов. Они уносили её далеко-далеко от Бейкон-Хиллс, от его лесов и тайн. Это был чистый, кристаллически упорядоченный космос, подчинявшийся строгим, незыблемым законам, где не было места для сомнений или произвола. Мир, который был невероятно, головокружительно сложным. И от этого — невероятно интересным, почти красивым в своей точности. Здесь не было места двусмысленностям, скрытым угрозам, неожиданным поворотам, внезапному рыку из темноты или вспышке когтей. Здесь два плюс два всегда равнялось четырём, атом углерода всегда образовывал четыре связи, а электроны двигались по предсказуемым, рассчитанным орбиталям. Это был побег высшей пробы — интеллектуальный, полный и абсолютно безопасный. Особенно остро этот уход был ей нужен сегодня. Всего пару часов назад, когда она только переступала порог библиотеки, держа в руках стакан с водой, резкий, оглушительный хлопок захлопнувшейся за кем-то тяжёлой входной дубовой двери прокатился эхом по пустому холлу. Звук ударил по её нервам, как хлыстом. Она вздрогнула всем телом, отчего стакан в её руке ёрзнул, и ледяная вода плеснулась через край, едва не опрокинувшись на аккуратную стопку книг, ожидавших расстановки на кафедре библиотекаря. Сердце забилось дико, глухо и болезненно, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. На миг в ушах зазвенело, заглушая все другие звуки, а перед глазами, вместо серой деревянной панели, мелькнула неконтролируемая вспышка — не изображение, а скорее ощущение: яркий свет, резкое движение. В её памяти звук хлопка двери наложился, слился с другим, похожим, но куда более страшным — с сухим, отрывистым звуком выстрела из той ночи на фабрике. Дрожь, мелкая и предательская, прошла по всему телу волной, оставив после себя ощущение холода и липкой, неприятной слабости в коленях. Всё это длилось, возможно, всего секунду. Меньше. Но этой доли мгновения хватило с лихвой, чтобы снова ощутить себя хрупкой, напуганной, с расшатанными нервами. Поэтому сейчас она зарылась в учебник, как крот в свою нору, как человек в спасательный бункер во время воздушной тревоги. Время здесь, в этом углу, потеряло свой линейный смысл. Оно измерялось не минутами, а пройденными параграфами, решёнными задачами, нарисованными на полях блокнота структурными формулами. Она переходила от главы к главе, делая пометки в своём клетчатом блокноте аккуратным, сжатым почерком, полностью погрузившись в танец атомов и молекул, в образование и разрыв ковалентных связей. Она не слышала, как тикали массивные круглые часы на стене над кафедрой, не замечала, как солнце за окном, совершая свою неспешную дугу, сменило угол, и его лучи падали на страницы не прямо, а по касательной, отбрасывая на разлинованную бумагу длинные, расплывчатые, золотистые тени от стеблей цветов в вазе на подоконнике. А потом лучи и вовсе исчезли, оставив лишь свет от настольной лампы. Внезапный, резкий звонок телефона, лежавшего на деревянной столешнице, заставил её вздрогнуть уже по-обычному — просто от неожиданности, нарушившей концентрацию, без той леденящей, животной паники. Вибрация прожужжала, как раздражённый шмель. На вспыхнувшем экране, среди хаотичного фона домашних фото, улыбалось доброе, знакомое лицо Мелиссы МакКолл. — Мам? — Ами прижала телефон к уху, её голос прозвучал слегка осипшим от долгого молчания. — Амелия, где ты? Уже почти десять вечера! — в голосе Мелиссы, обычно такого собранного и профессионального, звучало сдержанное, но явное, нарастающее беспокойство. На заднем плане слышался привычный вечерний гул дома — журчание воды на кухне, приглушённый телевизор. — Что? — Ами оторвала взгляд от сложной строчки, описывающей механизм нуклеофильного замещения, и подняла глаза к высокому окну. За стеклом было не просто темно, а по-настоящему, густо ночно. Тьма за окном была бархатной, непроглядной, без единого огонька. Внутри библиотеки, кроме неё, не было ни души; длинные ряды стеллажей утопали в глубоких сумеречных тенях, и только её настольная лампа отбрасывала жёлтый островок света. — Ой, мам, прости. Я… я зачиталась. Совсем не заметила, как время пролетело. — Господи, Ами… — в трубке послышался усталый, беспокойный вздох. — Ты где сейчас? В школьной библиотеке ещё? Сиди на месте, я позвоню Скотту, пусть заедет… — Нет-нет, не надо Скотта! — поспешно, почти резко прервала его Ами, чувствуя прилив вины за то, что снова всех тревожит. — Не отрывай его от дел. Меня… меня проводят, не волнуйся. Я скоро буду дома. Я в полной безопасности, честно. Ты же сегодня на ночную смену? Поезжай на работу спокойно, все хорошо. Как будто по невидимой команде, из-за дальнего стеллажа с литературой по философии появилась знакомая фигура. Миссис Гленвиль, строгая, но невероятно добрая к ней библиотекарша лет семидесяти, с седым, идеально уложенным пучком волос на затылке и неизменным вязаным свитером цвета хаки поверх блузки, неспешно шла между рядами, мягко выключая верхний свет. Их с Ами за это лето связала странная, молчаливая дружба — две души, находившие утешение и порядок в симметрии книжных корешков, тихом шелесте страниц и неписаных правилах этого святилища. Миссис Гленвиль никогда не торопила её, не прогоняла, часто оставляя на её столе чашку холодного чая или яблоко, но Ами не собиралась злоупотреблять этим молчаливым доверием. — Всё, мам, мне правда пора, библиотека закрывается, — понизив голос до шёпота, сказала Ами. — Люблю тебя! Не волнуйся. Она быстро собрала свои вещи: драгоценный том по органической химии, несколько блокнотов, исписанных аккуратными формулами, ручки. Остальные книги, взятые для справок, она аккуратно, по всем правилам, отнесла на массивную деревянную кафедру, где уже горела только настольная лампа, освещая руки миссис Гленвиль, заполнявшей журнал учёта. — До завтра, миссис Гленвиль, — улыбнулась Ами, надевая рюкзак на плечо. — До завтра, дорогая, — кивнула та, и в её морщинистых, умных глазах за тремя стёклами очков мелькнуло тёплое одобрение и что-то похожее на материнскую заботу. Воздух за массивными дубовыми дверями библиотеки ударил в лицо резкой, почти шокирующей прохладой. Летний день давно сдал позиции, и ночь принесла с собой свежесть, пахнущую скошенной травой, влажной землой и тяжёлым, сладким ароматом цветущего где-то в темноте жасмина. Ами сделала глубокий, полный вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются чистотой, а голова слегка кружится от контраста между душной, натопленной знаниями атмосферой библиотеки и этой живой, ночной свободой. Дорога домой лежала прямой, хорошо освещённой улицей, но что-то потянуло её в сторону — туда, где асфальт сменялся грунтовой тропинкой, ведущей к маленькому, почти забытому лесному озеру. Месту, которое днём было популярно у рыбаков и семей, а ночью превращалось в безлюдный, тихий уголок, где можно было остаться наедине с мыслями. Или с тишиной. Озеро встретило её чёрной, неподвижной гладью воды, в которой, как в зеркале, отражалось усыпанное звёздами небо. Каждая звезда казалась ярче, ближе, отражённая в воде, они лежали на поверхности, как россыпи холодного, битого стекла или рассыпанные алмазы. Тишина здесь была иной, чем в библиотеке — живой, наполненной тихим стрекотом цикад, всплеском рыбы где-то вдали, шелестом листьев на ветру. Ами встала на конец старого, почерневшего от времени деревянного причала, едва заметно покачивавшегося под её весом. Она смотрела на своё размытое, тёмное отражение в воде, на окружённое звёздным ореолом лицо, когда за её спиной раздался мягкий, но отчётливый в ночной тишине скрип половиц. Не хлопок, не грохот — именно скрип, как будто кто-то осторожно перенёс вес на другую ногу. Ами обернулась так резко, что кожаная куртка, накинутая на плечи, соскользнула, а сама она едва не потеряла равновесие на скользких досках. Сердце ёкнуло, сделав болезненный, громкий перекат в груди, готовое выскочить из горла. В глазах на мгновение потемнело от адреналина. Позади, в глубокой, почти чернильной тени, отбрасываемой высокими, молчаливыми соснами, стоял Айзек. Его силуэт казался частью ночного пейзажа — такой же неподвижный и тёмный, как стволы деревьев. Он медленно поднял обе руки на уровень груди, ладонями наружу, в универсальном, мирном жесте, который казался одновременно извинением и гарантией безопасности. — Эй, спокойно. Тихо. Это я. Только я. — Чёрт возьми, Айзек, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди, под которой сердце всё ещё колотилось, как птица в клетке. — Ты меня до смерти напугал. Ты же не должен так бесшумно появляться. — Прости, — его голос донёсся низким, спокойным баритоном. Он сделал несколько осторожных шагов по старым доскам причала, которые слегка, но ощутимо прогнулись и заскрипели под его весом. — Я не хотел. Просто увидел тебя здесь и… Что ты тут одна делаешь в такое время? И… Скотт вообще в курсе, где ты? Ами закатила глаза, но непроизвольная, слабая улыбка тронула её губы, смывая остатки испуга. — Скотт — не мой личный сторожевой пёс или GPS-трекер. У него, я очень на это надеюсь, есть своя собственная жизнь, помимо тотальной слежки за мной. — Ну, это как посмотреть, — Айзек усмехнулся, и его белые, ровные зубы на мгновение блеснули в темноте, как у Чеширского кота. В этой тихой ухмылке, в подтексте его слов, была неоспоримая доля правды, которая заставила Ами тихо, сдавленно рассмеяться, признавая это про себя. Она не боялась его. И этот факт она анализировала про себя, пока они стояли. Хотя, по всем законам логики и её недавнего опыта, стоило бы. Он был крупным, физически мощным, его тишина была не пустой, а насыщенной, контролируемой, и ту силу, что таилась в его мышцах и жилах, было сложно скрыть полностью, даже когда он просто стоял. Но в его присутствии, в самой ауре, которой он был окружён, была какая-то… глубокая, непоколебимая устойчивость. Он не суетился, не говорил лишнего, не пытался заполнить тишину нервной болтовней. Он просто был. И это «бытие» почему-то действовало успокаивающе. — Провожу до дома? — просто, без лишнего пафоса, предложил он, опустив руки. — Не откажусь, — кивнула Ами, подбирая свою куртку с досок. — Компания в ночи — всегда плюс. Они пошли по узкой, протоптанной в траве тропинке, огибающей озеро. Их шаги — её лёгкие и быстрые, его более тяжёлые и размеренные — отстукивали ритм по утоптанной земле. Разговор, к её удивлению, завязался сам собой, легко и непринуждённо, как медленное течение воды в тёмном озере рядом. — Так что там за книга-монстр, которую ты таскаешь с собой, как талисман? — спросил Айзек, указывая подбородком на её переполненный рюкзак. — Органическая химия. Углублённый курс. Такой, с которым мучаются первокурсники хороших универов, — ответила она, поправляя лямку на плече. — И как, мозги не закипают? Понятно пишут? — Пока что более-менее. Логика есть. Но я ещё не добралась до стереохимии. Это, представляешь, когда молекулы… они как бы зеркальные отражения друг друга. Ну, типа… представь, что твои носки — это два изомера. Выглядят абсолютно одинаково, но один — левый, другой — правый. И если ты по ошибке наденешь не на ту ногу — дискомфорт вселенского масштаба обеспечен. В химии так же, только последствия посерьёзнее будут. Айзек тихо фыркнул, и его плечи слегка задрожали от сдержанного смеха. — У меня, кстати, все носки чёрные, абсолютно одинаковые и вечно без пар. Я эту проблему решил кардинально — на ощупь. Не угадал — твои проблемы. Они смеялись над этой и другой ерундой, находили общие, странные точки соприкосновения в, казалось бы, абсолютно разных мирах. Он неловко запнулся о скрытый в темноте корень, и она, ухмыльнувшись, сказала: «Эй, смотри под ноги, Ла-Лейхи». А он позже парировал, когда у неё язык заплетался на произношении какого-то сложного химического термина: «Ну что, МакКолл, формулу в уме выведешь, а сказать не можешь?». У дома МакКоллов, под мягким светом уличного фонаря, он остановился, как вкопанный, кивнув на тёплый, жёлтый квадрат освещённого окна кухни. — Всё, миссия выполнена. Доставил живой и невредимой. — Спасибо, Айзек. И за компанию, и за… ну, знаешь, — она махнула рукой, не находя нужных слов. — Не за что. Спокойной ночи, Амелия. Она зашла внутрь, и дом обнял её запахами уюта — остатками ужина, чистящим средством, теплом дерева. На кухне, доедая последний кусок бутерброда с арахисовой пастой, за столом сидел Скотт. Он посмотрел на неё, потом его взгляд скользнул в окно, где на секунду мелькнула удаляющаяся в темноту тень Айзека. — Он провожал тебя? — спросил Скотт, отложив еду. В его голосе не было агрессии, но была лёгкая, братская настороженность. — С каких пор вы… так общаетесь? Друзья? — О, господи, Скотт, успокой свой родительский инстинкт, — вздохнула Ами, ставя сумку на стул. — Мы просто случайно встретились у озера. Он увидел, что я одна, и решил проводить. Из тех же соображений, из-за которых ты сейчас сидишь тут с видом главного инквизитора. Ничего криминального, опасного или романтически-таинственного в стиле «оборотень и его потенциальная жертва». Просто две знакомые личности шли в одном направлении. Взгляд Скотта на секунду ещё настороженно метнулся в тёмное окно, как будто он мысленно оценивал уровень угрозы, но затем он просто пожал плечами, смирившись с логикой сестры. — Ладно, ладно. Верю на слово. Голодная? Мама лазанью сказочную оставила. Я себе грел, могу и тебе подогреть. Заодно расскажешь, что ты в этой библиотеке забыла в десять вечера. --- Утро началось не с будильника, а с объявления Скотта, которое он огласил, расставляя тарелки на кухонном столе. — Я еду на поле. Тренер позвонил вчера, сказал, что если я не буду в форме к началу учебы, то могу забыть про место капитана. Атмосфера накаляется. Стайлз тоже рвётся в бой — помешался на том, чтобы пробиться в первую линию, тренируется как сумасшедший. Он сделал театральную паузу, разливая свежевыжатый апельсиновый сок по стаканам, и его взгляд — тёплый, немного вопросительный — остановился на сестре. — Поедешь с нами? — в его голосе звучала не просто вежливость или формальное приглашение. Это была надежда. Желание, чтобы она была рядом, в их обычном, простом мире. — Воздуха подышишь свежего. Солнца наберёшься. А то ты всё в своих книгах и формулах копаешься, скоро совсем позеленеешь, как какой-нибудь лабораторный гоблин. Ами подумала ровно секунду. Альтернатива — сидеть дома одной в тишине, слушая, как тикают часы, и позволять тревоге о предстоящей поездке в Сан-Франциско нарастать, как грозовая туча, — казалась ей в тот момент невыносимой. Ей нужно было движение, шум, что-то обыденное и живое. — Да, — сказала она, откусывая тост. — Пожалуй, поеду. Только если вы будете всё время орать друг на друга и падать в грязь. — Обещать не могу, — ухмыльнулся Скотт, и в его глазах блеснуло облегчение и что-то похожее на старую, добрую радость. — Но зрелище гарантировано. Дорога в потрёпанном синем джипе Стайлза стала той редкой, драгоценной полосой беззаботной, почти детской жизни, за которую она цеплялась в тот момент обеими руками, всеми фибрами души. Машина, наполненная запахом старой обивки, чистящего средства для стекол и чьих-то забытых кроссовок, катилась по проселочной дороге, подпрыгивая на кочках. Стайлз, полуразвернувшись на переднем сиденье, взахлёб и с блестящими глазами излагал свою свежеиспечённую, абсолютно бредовую, но оттого не менее увлекательную теорию заговора: якобы в городском водопроводном узле тайно разводят редких тропических паразитов, завезённых для секретных правительственных экспериментов над популяцией. — И самое ужасное, — вскрикивал он, ударяя рукой по рулю, отчего джип вильнул, — они попадают к нам прямо через душ! Микроскопические! Этим и объясняется тот самый… специфический, слегка отрешённый, а временами и параноидальный взгляд на жизнь у каждого жителя Бикон-Хиллс! Это не сверхъестественное, ребята, это хлорка с сюрпризом! Скотт, сидящий рядом с ним, хохотал, откинув голову на подголовник, и периодически подыгрывал, задавая наводящие вопросы, которые только разжигали фантазию Стайлза. Ами же просто улыбалась, прижавшись лбом к прохладному, слегка вибрирующему стеклу пассажирского окна. Её взгляд скользил по мелькающим за окном пейзажам: заросшим высокой травой полям, ярко-зелёным, почти неоновым кронам деревьев, редким фермерским домикам. Солнце заливало всё мягким золотом. В этот миг, в этом шумном, тесном пространстве машины, под аккомпанемент нелепой болтовни и братского смеха, всё было поразительно идеально, просто и светло. Никаких подтекстов, никакой скрытой угрозы — только лето, друзья и абсурд. На поле для лакросса, расположенном на окраине города, царила пустынная, звенящая жара. Солнце стояло в зените, и воздух над искусственным изумрудным покрытием дрожал, как над раскалённой сковородой, искажая очертания далёких деревьев. Парни, перекинувшись парой коротких, деловых фраз, выпрыгнули из машины и побежали разминаться, их голоса быстро затихли в просторе поля. Ами, достав из сумки своего увесистого «индиго-монстра», устроилась поудобнее на всё ещё теплом капоте джипа Стайлза, подставив лицо солнцу. Жара была плотной, физически ощутимой, но не удушающей. Она смешивалась с запахами — нагретого на солнце металла капота, резины покрышек, сладковатой сосновой смолы, доносившейся с опушки леса. Это были хорошие, честные, настоящие запахи, не имеющие ничего общего с больничными антисептиками или пылью заброшенных фабрик. Прошло не больше десяти минут, когда к ней, тяжело дыша и обливаясь потом, подошли Скотт и Стайлз. Их лица покраснели от усилий, футболки прилипли к торсам, волосы были мокрыми у висков. — Серьёзно, Мел? — с преувеличенным, театральным ужасом спросил Стайлз, поправляя сползшую защиту на руке. Его голос был хриплым от быстрого бега. — Лето, солнце, птички, а ты в это… — он ткнул пальцем в раскрытый том, — погружена? Там хоть картинки есть? — Да, и у тебя уже все «А» по итогам года, — добавил Скотт, вытирая лицо краем майки. В его голосе звучала лёгкая, братская досада, смешанная с заботой. — Можно же и отдохнуть. Хотя бы умственно. — Это не отдых, а инвестиция, — ответила Ами, даже не отрывая глаз от сложной схемы многостадийного синтеза. — Это повышенный уровень. Если я хочу хотя бы попытаться пробиться в Стэнфорд или Беркли, мне нужно быть минимум на шаг впереди стандартной школьной программы. А в нашей школе, простите за прямоту, она… не блещет глубиной. — Боже правый, — прошептал Стайлз, и в его голосе вдруг прорвалась неожиданная, почти нежная мягкость, лишённая обычной иронии. — Да у тебя ум и так настолько прокачан, что тебя уже сейчас должны забирать в эти универы с почестями, под красную ковровую дорожку и фанфары. Отдохни. Хотя бы сегодня. Хотя бы пока мы тут бегаем, как идиоты. Она наконец подняла на него глаза, и её строгое, сосредоточенное выражение смягчилось, растаяло под лучами солнца и его прямым, искренним взглядом. В его карих глазах она увидела не просто шутку или лёгкое поддразнивание, а настоящее, глубокое беспокойство. Он видел не просто зубрёжку — он видел бегство. И ему это не нравилось. — Идите уже, а то проиграете свои места в стартовом составе из-за того, что тут нянчитесь со мной. — тихо сказала она, и уголки её губ дрогнули в слабой, но настоящей улыбке. Ами наблюдала за ними краем глаза, не отрываясь полностью от книги, но позволяя вниманию блуждать. Скотт двигался по полю с той новой, звериной грацией, которая поначалу казалась ей пугающе чуждой, но теперь стала просто частью его — силой, сдерживаемой волей. Его прыжки были выше, броски резче, повороты молниеносными. Стайлз рядом с ним был как вечный, неугомонный двигатель — гиперактивный, невероятно точный в своих, казалось бы, хаотичных бросках, его крики, шутки и нелепые ободряющие выкрики разносились по пустому, прогретому полю, наполняя пространство жизнью. И ей было… спокойно. За эту живую, шумную картину хрупкой, но такой важной нормальности, которую они все вместе отвоёвывали у хаоса. И тогда, в этой жаркой, напоенной солнцем тишине, нарушаемой лишь отдалёнными криками парней, стрекотом кузнечиков в траве и приглушённым рёвом редких машин на дальнем шоссе, зазвонил её телефон. Вибрация загудела по металлу капота. На вспыхнувшем экране — глупая, любимая фотография из парка аттракционов годичной давности, где Рафаэль МакКолл в нелепой гигантской сомбреро и с нарисованными усами, обнимает её. Подпись: «Папа». — Привет, пап! — Ами взяла трубку и удобно устроилась, прислонившись спиной к теплому лобовому стеклу джипа, подставив лицо солнцу. Рафаэль был, как всегда, в приподнятом настроении, но в его баритоне сквозь помехи дальнего соединения явственно звучала усталость. Командировка в Мехико затянулась: «Солнышко, тут бумажной волокиты больше, чем песка в Сахаре. Кажется, каждый чиновник хочет оставить себе на память автограф на трёх экземплярах. Ничего критичного, просто монотонно и утомительно до зевоты». Ами рассказывала ему про лето: про свои учебные подвиги с «индиго-монстром», про весёлый шопинг с Эллисон и Лидией, про то, как Скотт с эпическим скрежетом зубов пытается освоить искусство приготовления пасты аль денте, и пока что его творения больше напоминают строительный клей. И потом, сделав небольшую, едва заметную паузу, чтобы собраться с духом, осторожно, почти небрежно добавила: — Я тут подумываю… на недельку, может, съездить в Сан-Франциско. Повидаться с Диего, с ребятами. Соскучилась, знаешь. Уже два месяца как я здесь, а кажется, что годы. — Одна? — в голосе отца мгновенно, как по щелчку выключателя, появилась знакомая, лёгкая, но чёткая тревога. Та самая, что заставляла его когда-то проверять под кроватью перед сном. — Да, пап, всё будет нормально, — поспешила успокоить она. — Квартира же наша стоит, соседи старые на месте. И… я ещё хотела бы, пока буду там, записаться на приём к миссис Болтон. Если она, конечно, сможет меня принять. Краем глаза Ами заметила, как на поле что-то изменилось. Скотт, который только что с красивым, мощным замахом забил гол в верхний угол импровизированных ворот, вдруг резко замер и повернул голову в её сторону. Его поза выражала предельную концентрацию. Его оборотний слух, острый как бритва даже на таком расстоянии, уловил, должно быть, каждое слово, каждый оттенок интонации в её голосе. — Миссис Болтон? — голос Рафаэля стал мягче, глубже, потерял свою деловую живость и приобрёл ту самую, по-отцовски серьёзную, проникающую в душу ноту. — Милая, у тебя всё в порядке? С тобой что-то случилось? — Да нет, пап, всё хорошо, всё в порядке, — она поспешно заверила, но знала, что ему не соврать. — Просто… знаешь, иногда эти дурацкие кошмары. Или руки… сами собой начинают дрожать в самые неподходящие моменты. Или сердце колотится от хлопнувшей двери. Я помню, как здорово она тогда мне помогла, после… после того как ты и мама… ну, после развода. Думаю, она и сейчас сможет дать пару советов. Как с этим справляться. Чтобы это не мешало жить. На том конце провода повисло короткое, тяжёлое молчание, наполненное тысячей невысказанных слов, беспокойством и любовью. — Я… понимаю, Ами, — тихо, почти шёпотом сказал Рафаэль, и в его голосе, сквозь тысячи километров, она услышала не только грусть, но и облегчение. Облегчение от того, что она сама об этом заговорила, что не носит всё в себе. — Тогда смотри билеты на следующую неделю. Я скину тебе её контакты, узнаешь, свободна ли она. И, раз уж ты там будешь одна — никаких, слышишь, никаких выкрутасов. — Выкрутасов? — Ами тихо рассмеялась, запрокинув голову и глядя на бездонное синее небо, по которому плыло одно-единственное пушистое облако. — Ну да! Знаешь, без тех самых «растительных добавок к чаю», после которых два часа объясняешь белкам у моста Золотые Ворота основы философии буддизма. — Пап! Это же было один раз! И два года назад! — фыркнула она, но на душе потеплело и стало легче от этой старой, дурацкой, до боли родной семейной шутки, от этого моста в то беззаботное прошлое. — Для отца это было вчера, — рассмеялся он в ответ, и в его смехе слышалось то же облегчение. — Ладно, командир зовёт. Я люблю тебя. — И я тебя, пап. Разговор закончился. Ами опустила телефон на горячий, почти жгучий капот и посмотрела на поле. Скотт и Стайлз больше не играли. Они стояли совсем близко друг к другу, явно о чём-то разговаривая. Стайлз что-то оживлённо и быстро спрашивал, размахивая руками, а Скотт, кивая, бросал короткие, изучающие взгляды прямо в её сторону. «Пересказывает слово в слово, мой личный сторожевой радар», — с лёгкой досадой, но беззлобно подумала она. Она сделала вид, что ничего не замечает, глубоко вздохнула и снова уткнулась в раскрытый учебник, пытаясь вернуться к бензольным кольцам и механизмам замещения. Но буквы теперь плясали перед глазами, сливаясь в неразборчивые серые линии, отказываясь складываться в связный, утешительный смысл. Мысли упрямо возвращались к предстоящей поездке, к звонку, который нужно будет сделать миссис Болтон, и к тому понимающему, слишком понимающему взгляду брата, который видел её насквозь даже с расстояния в полтора футбольных поля. Дорога домой началась в комфортном, уставшем молчании, наполненном лишь шёпотом колёс по асфальту и тихим гудением двигателя. Стайлз что-то бессознательно напевал под незаметную мелодию, льющуюся из радио на минимальной громкости, его пальцы отстукивали ритм по рулю. Скотт сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в боковое окно на мелькающие в сумерках заросли и заборы. Ами на заднем сиденье чувствовала, как невысказанное — её планы, её признание отцу, которое брат неизбежно подслушал — давит на неё тёплым, тяжёлым грузом, ожидая разрядки. Машина проехала пару кварталов, и тогда Скотт мягко, почти осторожно нарушил тишину, не оборачиваясь, но его голос был хорошо слышен в замкнутом пространстве салона: — Так на недельку, значит? В Сан-Франциско? В его голосе не было ни капли осуждения или раздражения. Была только та осторожная, тёплая, братская забота, которая согревала сильнее любого солнца. — Да, — ответила Ами, глядя на его знакомый затылок и линию плеч. — Соскучилась по друзьям. По настоящему, громкому шуму большого города, а не по нашему ночному стрекотанию цикад. — Это, знаешь, отличная идея, — неожиданно, но искренне поддержал Стайлз, мельком взглянув на неё в прямоугольнике зеркала заднего вида. Его тон был тёплым, одобряющим, без намёка на привычную иронию. — Полная смена декораций. Прямо-таки необходимая перезагрузка операционной системы. Выпустить пар, очистить кэш. — С миссис Болтон тоже решила встретиться? — спросил Скотт, и на этот раз он повернул голову через плечо, чтобы встретиться с её взглядом. Его глаза в полумраке салона были мягкими, полными глубокого понимания, а не тревоги или любопытства. Ами кивнула, чувствуя лёгкое, детское смущение от того, что это обсуждают вслух. — Да. Помнишь, я как-то упоминала? Она была моим терапевтом, когда родители… ну, когда они разводились. Она тогда очень помогла. Думаю… думаю, её советы не помешают и сейчас. Чтобы всё это… — она сделала неопределённый жест рукой, — не так сильно мешало жить. — Горжусь тобой, — тихо, но очень чётко, чтобы ни одно слово не потерялось, сказал Скотт. Эти простые слова повисли в прохладном воздухе машины, наполненные такой искренней, безусловной гордостью, что у Ами к горлу неожиданно и предательски подступил тёплый, колючий комок, а глаза затуманились. — Да-да, полностью присоединяюсь, — тут же, не давая моменту стать слишком тяжёлым, подхватил Стайлз, разряжая обстановку своей привычной лёгкостью, но на сей раз абсолютно без тени шутки или иронии. — Это, наверное, самый разумный и взрослый поступок за последние… ну, за всё время, что я тебя знаю. Гораздо умнее, чем пытаться переварить всю эту… всю эту херь в одиночку, делая вид, что всё окей. — Вы… вы точно не против? — не удержалась Ами, её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Что я просто возьму и уеду, когда тут… — «Тут» мы как-нибудь справимся, — мягко, но твёрдо перебил её Скотт, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала спокойная, непоколебимая уверенность. Это была уверенность старшего брата, который берёт на себя ответственность. — Лето, затишье. Дерек где-то на радаре, но тихо. Питер, слава всем богам, свалил. Самое время всем немного… перевести дух. Ты — в Сан-Франциско. Эллисон — во Франции. Лидия, я слышал, тоже на море собирается. — А мы тут будем на поле вкалывать до седьмого пота и охранять покой спящего королевства от воображаемых угроз, — с пафосом, пародируя речь благородного рыцаря, заявил Стайлз. — Так что езжай со спокойной душой. А то ты у нас и так вся изучилась, скоро на просвет будет видно формулы вместо внутренних органов. Ами рассмеялась, и это был лёгкий, искренний, очищающий смех, который смыл последние остатки напряжения. Давление в груди, тяжёлый камень, который она носила с момента того разговора с отцом, будто растворился, уступив место лёгкости и благодарности. — Спасибо, — просто сказала она, и в этом одном слове было всё: и признательность, и облегчение, и любовь. — Только обещай нам одно, — сказал Скотт, снова становясь серьёзным, но не строгим. — Если там, вдали от всех нас, станет тяжело, или кошмары вернутся с новой силой… или просто заскучаешь по нашему очаровательному, непредсказуемому обществу — звони. В любое время. Даже если на часах будет три ночи. — Особенно если три ночи, — тут же вставил Стайлз, бросая на неё в зеркало лукавый, но тёплый взгляд. Ами снова кивнула, на этот раз с широкой, беззаботной улыбкой, которая растянула её губы. Она чувствовала себя не дезертиром, сбегающим с поля боя, а человеком, отправляющимся в нужную, важную, поддержанную самыми близкими людьми поездку. Машина уже подъезжала к знакомому дому МакКоллов, когда Скотт вдруг хлопнул себя по лбу ладонью. — Чёрт, точно! Мама с утра просила купить молока и хлеба. Стайлз, заедем в «Квик-Март»? Это же прямо по пути, у развилки. — Без проблем, капитан, — кивнул Стайлз, тут же свернув на знакомую улочку, ведущую к круглосуточному магазинчику с яркой неоновой вывеской. Он ловко припарковался у тротуара перед ярко освещённым, будто космическим кораблём, зданием магазина. Внутри за стеклом было пустынно, лишь кассир что-то читал за стойкой. — Буду быстро, как молния, — сказал Скотт, уже открывая дверь. — Пять минут максимум. Он выпрыгнул на асфальт, хлопнул дверцей и быстрым шагом направился к входу, оставив Ами и Стайлза вдвоём в тихом, тёплом салоне джипа. Тишина в салоне стала вдруг ощутимой, почти гулкой, наполненной лишь тихим шипением радио и далёким гулом холодильников из магазина. Ами видела, как напряглись плечи Стайлза, будто под невидимой тяжестью. Он начал барабанить пальцами по рулю в сложном, нервном ритме, явно что-то обдумывая, перемалывая в голове и не решаясь начать. Воздух между ними сгустился, зарядился невысказанным вопросом. — Значит, Айзек… — выпалил он наконец, уставившись в темноту за лобовым стеклом, словно разговаривая с ней. — Вы теперь, типа, тусуетесь? Гуляете по ночам у озёр? В его голосе была плохо скрываемая, колючая нота, которая резала слух после недавней теплоты. Ами посмотрела на его профиль, освещённый мерцающим неоновым светом вывески «Квик-Март». И всё разом сложилось в ясную, кристально чистую картинку. Чистое, неотёсанное, по-мальчишески неуклюжее и совершенно очевидное чувство. — Ревнуешь? — спросила она прямо, без предисловий, полутонов и привычных для него словесных уверток. Он дёрнулся, будто его током ударило, и наконец резко повернулся к ней. Его глаза в тусклом свете были круглыми от неожиданности, а на бледных обычно щеках проступил явный, предательский румянец. — Я? Э-э… что? Нет, я просто… — он замер, слова застряли в горле, словно он проглотил собственный язык. Он явно не ожидал такой прямой, лобовой атаки и был к ней совершенно не готов, как солдат без щита. Ами позволила себе маленькую, чуть торжествующую ухмылку, которую он не мог видеть в темноте, но, возможно, почувствовал по тону её следующей фразы. — Расслабься, Стилински. Выдохни. Айзек — просто хороший знакомый. Возможно, со временем станет другом. Он… — она искала нужные слова, — чем-то напоминает мне Диего, если честно. Она сделала паузу, увидев краем глаза, как Скотт с пластиковым пакетом в руке уже расплачивается на кассе и направляется к выходу. Время поджимало. Окно возможности стремительно закрывалось. И тогда она наклонилась чуть ближе к проёму между передними сиденьями, сокращая расстояние, и быстро, с самой что ни на есть дерзкой, вызывающей ухмылкой, которая теперь была видна в отблесках неона, прошептала, чтобы только он услышал: — Но, если вдруг у тебя есть какие-то другие планы или мысли насчёт меня, отличные от статуса «соседа по парте в школе безумия»… то я бы на твоём месте уже давно, ну прям очень давно, организовала ту самую экскурсию по библиотеке. Всё-таки скоро новый учебный год. Новые люди. Мало ли, твоё… гипотетическое место захочет кто-то другой, более решительный, занять? Я не намерена ждать вечность, Стайлз. Она откинулась на спинку сиденья, приняв безмятежную позу, ровно в тот момент, когда дверь пассажира с громким скрипом открылась, и в салон, пахнущий ночной прохладой и свежим хлебом, влез Скотт, шумно усаживаясь. — Ну что, взял самое необходимое для выживания нашей семьи? — бодро сказал он, затем, взглянув на водителя, добавил с неподдельным интересом: — Эй, Стайлз, а ты чего такой красный, будто тебя на раскалённом гриле передержали? Всё в порядке? — Да нет, ничего, всё нормально! — буркнул Стайлз, слишком резко поворачивая ключ зажигания и чуть не заглохнув. Двигатель взревел и затарахтел. — Просто… душно стало немного. Спёртый воздух. Поехали уже. И пока он с чрезмерной концентрацией выруливал на пустынную ночную дорогу, старательно избегая встречи глаз через зеркало заднего вида, Ами поймала в нём отражение лица брата. Скотт сидел, смотря прямо перед собой на убегающую в темноту дорогу, но в уголках его губ играла самая что ни на есть довольная, понимающая и немного злорадная ухмылка. Он всё слышал. Каждое слово. И, судя по этому едва сдерживаемому выражению, целиком и полностью поддерживал её дерзкую, наступательную стратегию. У дома они попрощались быстро, почти неловко. Стайлз что-то невнятно пробормотал про «увидимся завтра, наверное, на… тренировке, или ещё где» и умчал прочь, будто за ним гналась стая канним, а не собственные смущённые мысли. — Ну что ж, — сказал Скотт, забирая у Ами её сумку с учебниками и водя её в дом под руку, как джентльмен из старого кино. — Похоже, у нашей маленькой, но гордой команды появился новый главный тактик. И он, надо признать, гораздо смелее и прямолинейнее, чем я мог предположить. Настоящий десантник. — Он всегда такой… тугодум, когда дело доходит до чего-то, кроме расследований паранормального и отточенного сарказма? — с притворным, преувеличенным вздохом спросила Ами, прямая улыбку, которая так и норовила вырваться наружу. — О, да, — засмеялся Скотт, открывая ключом входную дверь. — Абсолютно непробиваемый. Ходит кругами, строит теории на сто страниц, но сделать простой шаг вперёд — это для него задача уровня покорения Эвереста. Но, кажется, — он бросил на сестру лукавый взгляд, — ты нашла правильный код доступа. Прямо в сердцевину его паники. Добро пожаловать в клуб. Теперь ты официально отвечаешь за его дальнейшую, надеюсь, приятную дезориентацию. Ами поднялась в свою комнату, и на душе было не просто тепло или спокойно — было весело, легко и немного взволнованно, как перед стартом чего-то нового и хорошего. Она открыла ноутбук, и мягкий голубой свет экрана осветил её лицо. Теперь поиск билетов в Сан-Франциско на следующие выходные казался не бегством от проблем, а следующим, осознанным шагом. За окном окончательно стемнело, и в безоблачном небе над Бейкон-Хиллс зажглись яркие, немерцающие звёзды, будто кто-то щедро рассыпал бриллиантовую пыль по чёрному бархату. Амелия МакКолл, сидя за своим столом, по кусочкам, словно сложную химическую формулу или пазл, собирала не только знания из учебников, но и себя — новую, более сильную, гибкую, способную и на витиеватые интеллектуальные схемы, и на смелые, прямые разговоры, и на то, чтобы наконец позволить себе то, чего она по-настоящему хочет.