На языке лжи

Сан-Франциско встретил её не живописным туманом, окутывающим золотистые мосты, и не щедрым калифорнийским солнцем, а стерильным, оглушительным хаосом международного терминала. Воздух был холодным, искусственным, пропахшим слабым отголоском дезинфектанта, топливом и тысячами чужих жизней. Амелия шла, волоча за собой лёгкий, но почему-то невыносимо тяжёлый в этот момент рюкзак, и её взгляд бешено метался между мигающими вывесками, цифрами, буквами, стрелками, которые, казалось, вели в никуда. Выход 2В. Выход 2В. Он, по неумолимой логике мироздания и алфавита, должен был находиться между 2А и 2С, как законное, логичное звено в цепи. Простое уравнение: А, потом В, потом С. Но его, блять, там не было. На месте, где по всем законам пространства и разума должен был зиять проход к свободе и свежему воздуху, зияла лишь гладкая белая стена, украшенная яркой, бессмысленной рекламой проката машин и уставленная рядом синих, бездушных пластиковых сидений, на которых никто не сидел. Это был не выход, а тупик в буквальном и переносном смысле. Как будто этот конкретный выход взяли и вырезали из реальности, удалили из уравнения за ненадобностью, оставив её одну посреди бесконечного коридора с абсурдной, нерешаемой задачкой. Раздражение, острое, колючее и абсолютно детское, подкатывало к горлу, сжимая его. Она уже провела в этом белом, бесконечном, гудящем как улей коридоре добрых пятнадцать минут, чувствуя, как уверенность тает с каждой секундой. Рядом не было ни одной синей жилетки сотрудника аэропорта — этих бесстрастных богов терминала, на которых можно было бы махнуть рукой и потребовать ответа. Только поток пассажиров — уставших, спешащих, с каменными, обращёнными внутрь себя лицами. Она уже почти решилась, сглотнув комок стыда и беспомощности, остановить очередного человека, летящего с чемоданом на колёсиках куда-то вдаль, подняв руку для неуверенного, жалкого жеста. Её пальцы уже сжались, губы приоткрылись, чтобы издать звук… И в этот самый момент на весь терминал, перекрывая гул сотен голосов, рёв тележек и объявления из динамиков, раздался оглушительный, знакомый до слёз, радостный рёв: — МАККОЛЛ!! Голос был низким, громовым, не признающим никаких преград. Она повернула голову на звук, и в следующее мгновение в неё на полной скорости врезалась тёплая, крепкая, живая масса. Сильные руки обхватили её талию, и её оторвали от сияющего кафельного пола, закружив в бешеном, головокружительном вихре. Инстинкт сработал раньше сознания, натренированный за последние месяцы: адреналин ударил в виски ледяной волной, мышцы спины и плеч напряглись до боли, готовясь к удару, к освобождению, в голове пронеслась единственная, чёткая, как приказ, мысль — «Опасность!». Это состояние длилось доли секунды, пока её обоняние, всегда начеку, не поймало знакомый, родной запах, пробившийся сквозь стерильный воздух аэропорта — дорогого, древесного мужского парфюма, смешанного с запахом качественной кожи куртки и той едва уловимой, солоноватой ноткой морской соли, которую он всегда привозил на своей коже после серфинга. — Диего, — выдохнула она, и всё её тело разом обмякло, сдавшись. Руки, уже сжатые в кулаки и готовые к действию, разжались и крепко, до боли, обвили его широкую, крепкую шею. Голова закружилась уже не от страха, а от стремительного вращения. — Ещё хоть раз так сделаешь, и ты, клянусь, будешь обедать с крабами на самом дне залива. Я не шучу. Я изучу марианскую впадину, чтобы лично утопить тебя там. — Да ладно тебе, принцесса, — он, наконец, опустил её на пол, но не отпустил, держа на расстоянии вытянутых рук и сияя улыбкой во всё своему загорелое, обветренное лицо. Его тёмные, почти чёрные глаза, всегда такие живые и насмешливые, теперь просто светились неподдельной радостью. — Я уже начал думать, что ты, в духе лучших голливудских драм, передумала в последнюю секунду и улетела обратно в своё сказочное захолустье. Где ты, чёрт возьми, так долго бродила? — Где я бродила!? — возмущение вернулось, но теперь оно было светлым, горячим и почти смешным. — Лучше скажи мне, чёрт тебя дери, где этот твой мифический, несуществующий выход 2В?! Я уже, наверное, полжизни его ищу! Ты специально, по злому умыслу, выбрал такой придурошный, сюрреалистичный выход, чтобы я, приехав, сразу почувствовала себя полной идиоткой, потерявшейся в трёх соснах? Диего лишь фыркнул, коротко и насмешливо, словно выдыхая дым невидимой сигареты. Его движения были точными и экономичными, как всегда. Он легко, почти небрежно выхватил из её ослабевших, дрожащих от адреналинового отката пальцев полупустой рюкзак (внутри — лишь самый необходимый минимум: средства гигиены в прозрачных флаконах, мягкая пижама, пара любимых, выцветших футболок — она сознательно не стала везти много, ведь в пустой квартире в Сан-Франциско её ждал целый гардероб, застывший во времени) и махнул головой в сторону, находившуюся буквально в трёх шагах за его спиной. Оказалось, нужно было просто пройти за угол той самой ближайшей стойки информации, мимо которой она, в своей слепой, однонаправленной панике, пронеслась как метеор, не заметив ни синей униформы за ней, ни скромной таблички с указателем. Они шли к его машине по многоуровневой парковке, и Ами, чувствуя, как раздражение сменяется лёгкостью, а потом почти весельем, не уставала возмущаться тупейшей, на её взгляд, системе навигации в аэропорту, которая явно была разработана садистами, чтобы сбивать с толку нормальных людей. Диего же парировал, что она просто отвыкла от благ цивилизации и навигационной логики, прожив два месяца «в своих дремучих, сказочных лесах, где, я уверен, указатели рисуют на деревьях грифельными сланцами». Они с азартом спорили о неожиданном, по мнению Ами, наплыве туристов в начале июля — будто Сан-Франциско и правда был центом притяжения для отпускников, а не городом, в переулках и на набережных которого они с ним выросли. Его машина — новенькая, сверкающая серебристая Audi A6 — ждала на парковке первого уровня, будто хищник, притаившийся в тени бетонных колонн. Они загрузились внутрь, где пахло свежей кожей, дорогим освежителем воздуха с ноткой цитруса и едва уловимым, знакомым запахом самого Диего — всё того же парфюма и моря. Машина, заурчав сдержанным, мощным басом, плавно выплыла из лабиринта парковки и растворилась в плотном, но движущемся потоке машин, неумолимо направляясь к самому сердцу города, к одному из тех тихих, ухоженных, дорогих кварталов, где в многоэтажном доме с консьержем ждала пустая, застывшая в ожидании квартира МакКоллов. Диего говорил без остановки, не умолкая, вываливая на неё, как из перевёрнутого мешка, все сплетни, новости и мелочи, которые не успел или не смог передать за два месяца сбивчивых телефонных разговоров. Его речь была стремительной, эмоциональной, перескакивающей с темы на тему. Про Веронику Фрай, их общую знакомую из старшей школы, которую с позором отчислили за связь с дурной компанией и подозрение в распространении рецептурных препаратов. Про Питера-«Эйнштейна», занудного отличника из десятого класса, которого, к всеобщему изумлению, поймали с микронаушником на выпускных экзаменах — скандал, потрясший основы их школьной вселенной. Про новую, ограниченную коллекцию шоколада их любимой швейцарской марки, которую он, узнав о её приезде, уже купил и припрятал в холодильнике, «потому что знал, что у тебя там, в диких краях, с этим напряжёнка». Про их старого, чудаковатого учителя истории, мистера Гаррета, который попал в несерьёзную, но очень неприятную аварию на своём велосипеде, врезавшись в карету для туристов. Ами слушала его сбивчивый, живой, насыщенный деталями рассказ, изредка вставляя короткие комментарии или издавая удивлённые возгласы, но в основном — просто молча разглядывала его профиль, его жесты, его лицо. Прошло чуть больше двух месяцев. Всего-то. Капля в море времени. А она уже успела забыть, насколько он… сияющий. Диего Ривера, потомок мексиканских эмигрантов во втором поколении, с его тёплым, оливковым оттенком кожи, гладко выбритой, с идеальной линией щетины челюстью, чёрными, густыми, идеально уложенными волосами, которые на ярком калифорнийском солнце отливали синевой, как крыло ворона. И его глаза — тёмные, казалось бы, бездонные, но всегда, всегда полные какого-то внутреннего, неугасающего восторга, искры азарта и любви к жизни, которая била из них, как фонтан. Он был как порция чистого, неразбавленного, концентрированного солнечного света, как глоток холодной, бодрящей воды после долгой жажды. В нём не было и тени той тяжёлой, липкой тьмы, к которой она за два месяца успела привыкнуть, как к фоновому шуму. И глядя на него, слушая его беспечный, полный мелких городских драм монолог, она с внезапной, почти физически болезненной ясностью осознала весь глубину контраста. Она тоже когда-то так сияла. Была такой же — простой, жизнерадостной, лёгкой, погружённой в свои школьные заботы и планы на будущее. Её главными драмами были ссоры с подругами и сложные экзамены. А теперь, невольно поймав своё собственное отражение в тёмном стекле бокового зеркала, она увидела другое лицо. Те же знакомые черты: каштановые завитки, выбившиеся из-под края кепки, прямой нос, упрямый подбородок. Но в глазах, в ее зеленых глазах, некогда таких же ясных и целеустремлённых, теперь жила не просто глубина, а тень. Тихая, неустранимая тень, отбрасываемая пережитым ужасом. А вокруг этих глаз, несмотря на сон в самолёте и слой тонального крема, лежали лёгкие, но упрямые синяки усталости, следы ночных боёв с призраками, которых не было в её старой жизни. События в Бейкон-Хиллс изменили её необратимо, вырезали из прежней Амелии какую-то важную, невинную часть и заменили её чем-то более жёстким, более осторожным, более… уставшим. Она знала это, принимала как неизбежный, суровый факт. Но лишь сейчас, здесь, в этой машине, рядом с Диего — живым воплощением той жизни, которую она оставила позади, — этот факт обрёл всю свою горькую, сжимающую сердце весомость. Она была другой. И путь назад, к той, прежней, сияющей Ами, если он и существовал, казался теперь невероятно длинным и сложным. — Ты чего такая тихая? — Диего заметил её внезапное, затянувшееся молчание, её взгляд, ускользнувший куда-то внутрь себя, в те тёмные уголки, куда он не мог заглянуть. Его бровь приподнялась в лёгком, но искреннем беспокойстве. — Просто… ты сияешь, — тихо, почти шёпотом, призналась она, отворачиваясь к быстро мелькающему за окном городскому пейзажу, смущённая этой внезапной, непрошенной уязвимостью. Слова вышли сами, обнажая рану, о которой она старалась не думать. — Буквально излучаешь эту… эту энергию. Такую простую и лёгкую. А я… я уже нет. И я боюсь… боюсь, что если буду рядом слишком долго, то и ты потускнеешь. Заразишься моей… тишиной. — Хей, эй, принцесса, слушай сюда, — его голос потерял всякую иронию и стал на удивление мягким, тёплым, как шерстяной плед. Он оторвал правую руку от руля, нашел её ладонь, лежавшую на коленях, и крепко, уверенно сжал её, его пальцы были тёплыми и шершавыми от старых шрамов и занятий боксом. — Я не слепой и не глухой. Я прекрасно понимаю, что в этом вашем Бейкон-Хиллс с тобой и Скоттом происходило нечто… из ряда вон. Что-то, что оставляет следы не только под глазами. Ты мне не всё рассказывала, и я не лезу — когда захочешь, сама скажешь. Но мы, — он подчеркнул это слово, снова сжав её руку, — мы всё исправим. По кусочкам. Ты здесь, ты дома. Всё будет хорошо. На сколько ты? На неделю? Этого более чем достаточно, чтобы вернуть ту самую, настоящую заучку МакКолл, которая умеет не только зубрить учебники, но и отрываться в лучших клубах по субботам. — Он сделал небольшую драматическую паузу, глядя на дорогу, а затем добавил с такой непоколебимой уверенностью, что в это невозможно было не поверить: — И запомни раз и навсегда: ничто, и уж точно никто, а тем более ты, не заставит меня потускнеть! Я как неоновая вывеска — меня только отключить можно, да и то ненадолго! Ами повернулась к нему, и неожиданный, громкий, искренний смех вырвался из самой глубины её груди, смывая часть тех тяжёлых, липких мыслей, что клубились в голове. — Ох, Диего Ривера, мой личный человеческий антидепрессант, — выдохнула она, вытирая слезу, навернувшуюся на ресницы от смеха. — И какую же реабилитационную программу предлагаете, доктор? — Ну, — он притворно-заговорщицки понизил голос, бросая на неё искрящийся взгляд, — парочка не самых, скажем так, святых знакомых, фейковые удостоверения личности, прошедшие с нами огонь и воду, и, конечно, немного негрони в качестве… социальной смазки. Явно хорошее начало для возвращения к нормальной жизни. — Ди, будь серьёзен, — закатила она глаза, но улыбка никак не хотела сходить с её лица, растягивая губы. — Я приехала сюда не для того, чтобы уйти в запой и забыться, как какой-нибудь герой дешёвой мелодрамы. — Я и не говорю тебе уйти в запой, ради всего святого! — воскликнул он, разводя руками, но тут же хватаясь за руль, когда машина чуть вильнула. — Мы лишь немного… отдохнём. Развлечёмся. Не каждый день, конечно. Ребята скучали по тебе, знаешь ли. И нам совсем не обязательно пить до потери пульса, чтобы хорошо провести время. Просто музыка, танцы, болтовня ни о чём. Вспомни Сан-Франциско, Ами. Твой город. Просто дай ему шанс снова тебя обнять. Она ничего не ответила на это, лишь кивнула, всё ещё улыбаясь, и позволила себе окончательно раствориться в мелькающих за окном знакомых, до боли родных видах. Вот та самая узкая улица с крутым подъёмом, где она впервые села за руль отцовской машины (под строгим присмотром Диего) и чуть не врезалась в фонарный столб, перепугав газетного торговца. Вот маленькое, уютное кафе с зелёным навесом, где они с отцом завтракали каждую субботу, заказывая огромные блинчики с кленовым сиропом. А вот и тот самый сквер с покосившейся деревянной скамейкой, где Диего когда-то, много лет назад, пытался научить её кататься на скейте, и она, продержавшись три секунды, с грохотом приземлилась, сломав пару конечностей. Шесть лет жизни, с десяти до шестнадцати, промелькнули за тонированным стеклом, как ускоренная кинолента. Она знала каждый поворот, каждый выщербленный кирпич в стене старого здания, каждый неоновый знак. Казалось, пройди хоть десять лет вдали — она всё равно будет помнить этот маршрут с закрытыми глазами, на уровне мышечной памяти. Родной район, чистый и респектабельный, встретил их тишиной воскресного вечера и безупречным порядком. Ровные ряды современных многоэтажек из стекла и стали, подстриженные до миллиметра изумрудные газоны, яркие, геометрически точные клумбы, взрывающиеся цветом тюльпанов и петуний. Где-то вдалеке доносился сдержанный, безопасный смех детей на оборудованной мягким покрытием игровой площадке. Воздух здесь пах иначе — не сосной и сырой землёй, а нагретым за день асфальтом, только что политой травой, сладким ароматом цветущих кустов и далёким, едва уловимым дыханием океана. Родное. Настоящее. И на сердце, сжатом в тисках тревоги так долго, стало не просто тепло — стало спокойно. Непривычно, почти пугающе спокойно, как будто внутри наконец выключили сирену, звучавшую на низких частотах все эти недели. Машина остановилась у знакомого подъезда. Ами вышла, и её ноги сами собой привели её к краю тротуара. Она остановилась, закрыла глаза и сделала глубокий, медленный, насколько это было возможно, вдох. Она впитывала этот воздух, этот запах дома, пытаясь прочувствовать его каждой клеткой лёгких, вытесняя им остатки страха. — Рефлексируешь? — усмехнулся Диего, обходя машину и доставая из кармана связку ключей, на которой болтался знакомый силиконовый брелок в виде акулы. — Или просто наслаждаешься отсутствием запаха болота и… чего вы там у себя в лесах нюхаете? Мха? Грибов? — Заткнись, а, — буркнула она, но абсолютно беззлобно. Амелия наконец открыла глаза, и мир вокруг — чистый, упорядоченный, знакомый — казался на мгновение невероятно ярким и добрым. Может, он и прав. Может, недели здесь действительно хватит, чтобы снова научиться дышать полной грудью. Лифт, старый и капризный, как и всё в этом респектабельном, но не самом новом доме, поднял их на знакомый этаж с мелодичным скрипом тросов и лёгким подрагиванием кабины. Дверь открылась в узкий, освещённый мягким светом бра коридор с дорогим, уже слегка потёртым ковровым покрытием. Диего, держа её рюкзак и пакет с тем самым шоколадом, который он успел достать из машины, выбрался первым и подошёл к двери под номером 408. Металлический щелчок ключа в замке прозвучал необычайно громко в тишине. Дверь отворилась, и запах въелся в ноздри прибывших — не просто пустоты, а специфическим, затхлым, неподвижным воздухом нежилого помещения. Воздухом, который не обновлялся неделями, в котором висели частички пыли и тишины. В прихожей, на паркетном полу, лежала аккуратная, но уже приличная стопка нетронутой почты — рекламные буклеты, счета, пара журналов. На узкой мраморной консоли, где когда-то стояла ваза со свежими цветами, теперь лежал тонкий, бархатистый слой серой пыли. Тишина внутри была абсолютной, почти физически давящей, нарушаемая лишь их собственным дыханием и далёким, едва слышным гулом городского трафика через закрытые окна. — Боже правый, — с комичным, преувеличенным ужасом вздохнул Диего, переступив порог и проводя указательным пальцем по пыльной поверхности консоли. Он продемонстрировал ей серый, чёткий след на подушечке пальца. — Тут, я смотрю, предстоит титаническая уборка. Нам понадобятся швабры, ведро и, возможно, духовный наставник. — К чёрту уборку, — махнула рукой Ами, сбрасывая с ног кроссовки и оставляя их в привычном беспорядке у двери. Босые ноги коснулись прохладного паркета. — Вызову клининг. Папа одобрит. — Золотые слова, принцесса, сразу видно — мозги на месте, — одобрительно кивнул Диего, проходя дальше в гостиную и раздвигая тяжёлые портьеры, чтобы впустить последние лучи заходящего солнца. Пыль заиграла в косых лучах. — Но для начала позвони матери и брату, сообщи, что жива-здорова и не потерялась в дебрях аэропорта. — Точно, — кивнула Ами, ощущая знакомый, приятный груз ответственности. Она достала телефон из кармана облегающих джинсовых шорт, выключила авиарежим. Экран ожил, мигнув, и показал небольшую горстку сообщений, накопившихся за полтора часа полёта и поисков выхода. Самое верхнее, отправленное всего двадцать минут назад, было от Скотта: «Позвони, как приедешь. Или напиши. Хотя бы галочку поставь. Волнуюсь.». Её губы сами собой, без всякого усилия, растянулись в тёплой, мягкой улыбке. Эта его вечная, иногда немного удушающая, но всегда до мозга костей искренняя забота, которая раньше могла раздражать, теперь вызывала лишь глубокое, тёплое чувство защищённости. Быстрый звонок матери. Та ответила на втором гудке. — Алё, мам, я дома. В квартире. — Амелия! Ну наконец-то. Всё хорошо? Как добралась? Самолёт не трясло? — в голосе Мелиссы, профессионально-сдержанном, но с лёгкой, всегда присутствующей ноткой тревоги, слышалось облегчение. — Всё в полном порядке, мам. Самолёт не задерживали, лететь всего ничего — час с хвостиком. Диего встретил, забрал из аэропорта. Хотя, — она закатила глаза, глядя в пыльный потолок, — я там с его мифическим выходом 2В намучилась, чуть не заплутала навеки в белых коридорах. — Ну, главное, что всё хорошо и ты на месте. — А у вас как? Что поделываете? — Да вот, скоро будем ужинать. Скотт только пришёл с работы, усталый, как зомби, но живой. — О, передай ему, пожалуйста, что я приехала целая и невредимая. А то мне лень по сто раз всем звонить и одно и то же повторять, — рассмеялась Ами, бродя по гостиной и проводя пальцем по спинке кожаного дивана, оставляя чистую полосу на пыльной поверхности. — знаешь, хотя бы напиши ему самому, а? Он волнуется. Отправил сестру одну в большой город, — усмехнулась Мелисса, и на заднем фоне послышался характерный звон посуды и звуки работающего телевизора. — Лаааадно, мам, — протянула Ами с преувеличенной покорностью. — Как будто его сестра не выросла в этом самом «большом городе». Окей, мы сейчас с Диего тоже скоро пойдём поужинать куда-нибудь. — Хорошо, милая. Приятного аппетита вам! И будь осторожнее. — Спасибо, мам. Люблю тебя. — И я тебя. Пока. Сбросив вызов, она быстро, почти на автомате, набрала короткое сообщение брату: «Прилетела, все хорошо, не волнуйся, идиот. Квартира в пыли, но жить можно. Люблю <3». Подумала секунду, её пальцы замерли над экраном. Потом, с лёгким, странным и новым для неё трепетом, открыла чат со Стайлзом и написала ему то же самое, но в менее фамильярных, чуть более осторожных выражениях: «Долетела. Сан-Франциско пахнет океаном и свободой. И немного пылью. Скотту уже отписалась. Всё ок.». И, сделав глубокий вдох, будто совершая небольшой, но значимый ритуал, она выключила телефон, положив его на пыльную консоль. Лёгкий щелчок кнопки отрезал её — на этот вечер — от той жизни, от Бикон-Хиллс, его тревог, его теней. Она дала себе разрешение на перерыв. — Так, докладываю по хозяйственной части! — раздался голос Диего из глубины квартиры. Он выглянул из гостиной, сияя как всегда. — Я заказал клининг. Ребята будут через минут двадцать-тридцать, максимум. — Что? Так быстро? — удивилась Ами, поворачиваясь к нему. — Я доплатил за срочность. Немного. Ну, или не немного. Знаешь, есть такая волшебная фраза: «Деньги не проблема». — он ухмыльнулся, и в его глазах блеснул знакомый огонёк авантюризма. — Ди, ну зачем?! — воскликнула она, чувствуя привычный укол вины. — У меня есть деньги! Я сама могла… — Твои деньги есть — это прекрасно, — перебил он её, подходя ближе и снова хватая её за плечи, — И мы найдём гораздо более интересные и приятные пути, чтобы их потратить. На ужин, например. На кино. На что угодно. А это… это мелочь. Тем более, — его голос стал немного тише, серьёзнее, — ты же знаешь: мне не жалко для тебя ничего. Никогда не было и не будет. Ами вздохнула, зная, что спорить с ним, когда он в таком настроении, абсолютно бесполезно. Он всегда был таким — щедрым до безрассудства, до самозабвения, и особенно с ней. С тех пор как они впервые подрались на детской площадке из-за совка и он потом, с разбитой губой, поделился с ней своим мороженым. — Ладно, ладно. Терпеть тебя не могу, благодетель, — пробормотала она, но в уголках её губ играла улыбка. — Вот и славно. Не куксись. Лучше займись чем-то полезным — выбери, куда мы идём на ужин. Я голоден как волк, а тебе, я смотрю, тоже не помешает подкрепиться после всех этих воздушных приключений. Выбор был велик, но пал почти без колебаний на тот самый неприметный, уютный ресторанчик итальянской кухни в двух кварталах от центра, затерявшийся между винным бутиком и художественной галереей. Они с отцом бывали здесь постоянно, это было их место. Она смертельно, до боли в груди, скучала по их фирменному салату «Цезарь», в который пожилой шеф-повар по её особой, капризной просьбе всегда клал дополнительные ломтики спелого, кремового авокадо. Даже в самом пафосном ресторане Бикон-Хиллс ей вежливо, но твёрдо отказывали, ссылаясь на «неизменность классического рецепта». А здесь — нет вопросов. «Для нашей маленькой синьорины — всё, что угодно», — говорил Карло, подмигивая. Улицы, ведущие к ресторану, были полны вечерней жизни, но они, по обоюдному молчаливому согласию, решили прогуляться пешком, не спеша. И это оказалось лучшей идеей за весь день. Шаг за шагом, вдыхая знакомую, сложную симфонию запахов — горьковатый аромат свежесмолотого кофе из открытых дверей кафе, едкую нотку бензина и горячего асфальта, солёный, влажный бриз с залива, несущий с собой запах водорослей и далёких странствий, — Амелия чувствовала, как с неё, слоями, словно старая, потрескавшаяся краска, спадает невидимая броня. Мускулы спины и плеч, постоянно, даже во сне, готовые к мгновенному напряжению, наконец расслабились, отпустили свою стражу. Взгляд, привыкший сканировать окружающее пространство, выискивая угрозы в тенистых углах подъездов, в резких движениях прохожих, в любом неожиданном звуке, теперь просто скользил по лицам, витринам, небу. Она просто шла. Шла, слушая непрерывную, живую болтовню Диего о их общем друге Маттео, который умудрился устроить небольшой, но эффектный пожар в школьной химической лаборатории, пытаясь повторить какой-то безумный опыт с «сухим льдом и мыльной пеной» из YouTube. Она смеялась, откинув голову назад, и смех её звучал легко, звонко, без той привычной, горьковатой нотки, что появилась в нём за последние месяцы. За ужином, за маленьким столиком у окна, под мягким светом лампы в виде бутылки кьянти, над почти опустошёнными тарелками с тем самым, идеальным салатом, разговор плавно, естественно перетёк к Бикон-Хиллс. Она рассказывала, впервые находя слова для этого: о Лидии с её ледяной короной и спрятанным сердцем, об Эллисон, которая медленно, шаг за шагом, возвращалась к себе из холодного плена, о их сложных, запутанных отношениях с парнями, которые казались то ли любовью, то ли войной. О том, как они сейчас заливают её телефон фотографиями с пляжей Ниццы и залитых солнцем террас, вызывая здоровую, светлую зависть. О Скотте, её брате, который тащил на своих плечах весь их маленький, безумный мир и её, свою сестру, впридачу, никогда не жалуясь. Об Айзеке — неожиданно спокойном, тихом, надёжном «знакомом». И, наконец, сделав паузу и покрутив в пальцах ножку бокала с водой, о Стайлзе. — Так значит, Стайлз, — с медленной, понимающей ухмылкой протянул Диего, отпивая глоток свежевыжатого апельсинового сока. Его тёмные, проницательные глаза изучали её лицо, ловя каждую микроскопическую реакцию. — Странное имечко. Прямо-таки обречённое на эксцентричность. — О, поверь, ему оно подходит как нельзя лучше, — она улыбнулась, глядя в свою тарелку и ковыряя вилкой последний лист салата романо, избегая его пристального взгляда. — Он и есть сама эксцентричность, воплощённая в форме длинноногого, болтливого парня с мозгом, который работает в сто раз быстрее, чем он сам способен это выразить. — Так в чём, собственно, проблема? — прямо, без обиняков, спросил он, отставляя стакан. — Какая проблема? — Ами подняла брови. — Ну, он явно тебе нравится. Это слышно по каждому твоему слову. И, судя по тем обрывкам, что ты раньше роняла, флирт у вас взаимный, поддержка тоже. Так почему вы до сих пор не целуетесь в каждом укромном уголке Бейкон-Хиллс? Или, на худой конец, на заднем сиденье этого его драндулета? — ухмылка Диего стала шире, хитрой, почти волчьей. — Диего, ты… — она попыталась нахмуриться, сделать строгое лицо, но губы предательски дрогнули, выдавая смущение. — Неужели Скотт выступает против? — продолжил он допрос, скрестив руки на груди. — Да брось ты, — с напускным, театральным вздохом ответила Ами. — Он как раз таки уже дал своё высочайшее, пусть и слегка озадаченное, благословение. Сказал что-то вроде «он — лучшее, что может тебе предложить это место». Но Стайлз… Боже, Ди, он такой тугодум в этих вопросах! Он может раскрутить теорию заговора на десяти страниц, но сделать простой, очевидный шаг вперёд — для него это как полёт на Марс. Я не собираюсь делать первый шаг, бросаясь в неизвестность с головой. Я уже дала ему всевозможные намёки, прозрачные, как это стекло. Но я не буду делать полноценный, решающий шаг. Нет уж. Мне нужен парень, который способен на смелость, а не ведомый щенок, которого нужно за ручку подводить к каждому повороту. — Тоже верно. Здравая позиция, — кивнул Диего, его выражение стало одобрительно-серьёзным. — Только не злись так, принцесса. А то я не пойму, от смущения ты вся красная или от чистой ярости на этого незадачливого кавалера. — Он засмеялся, громко и заразительно, и в него тут же через стол прилетела скомканная бумажная салфетка. — Эй! Мы в приличном заведении! Разве так поступают особы королевских кровей? Он вызвал у неё улыбку, которая перешла в тихий, счастливый, беззаботный смех, заставивший её наконец откинуться на спинку стула и вытереть глаза. Да, Диего Ривера, как никто другой, знал, какими рычагами нажимать, чтобы вернуть ей ту самую, потерянную искру. Пока он расплачивался наличными, оставляя щедрые чаевые для всегда улыбающейся официантке, Ами быстро достала телефон из кармана. Она включила его на секунду, игнорируя всплывающие уведомления, сделала быстрое селфи — на экране мелькнуло её весёлое, немного раскрасневшееся от смеха лицо рядом с его ухмыляющейся, довольной физиономией на фоне уютного ресторанного интерьера с бутылками на полках и мягким светом. Она отправила фотографию в общий чат с Лидией и Эллисон. Подписала коротко, но ёмко: «Терапия вкусом и болтовней началась. Скучаю по вам дико. Целую крепко». За большим панорамным окном ресторана сгущались синие, бархатные сумерки. Огни большого города зажигались одна за другой — жёлтые квадраты окон, неоновые вывески, красные и белые нити фар на улицах. Амелия МакКолл смотрела на этот оживающий ночной пейзаж, на отражение этих огней в тёмной воде залива вдалеке, и впервые за долгое, очень долгое время она не просто абстрактно надеялась, а с глубокой, тихой уверенностью знала: что-то хорошее, настоящее и светлое обязательно будет. Прямо здесь. Прямо сейчас. И, возможно, даже там, в Бейкон-Хиллс, когда она вернётся.