На языке лжи

Воздух в холле был прохладным, пах не антисептиком, а дорогим древесным ароматизатором и свежесваренным кофе. Тишина стояла почти музейная, нарушаемая лишь тихим перезвоном лифта и шепотом секретаря за стойкой из полированного ореха. Амелия почувствовала, как ладони стали холодными и влажными. — Добрый день, — произнесла она, и её собственный голос показался ей странно громким, чужим в этой тишине. — Здравствуйте, вы по записи? — Секретарша, миловидная девушка в элегантных очках, подняла на неё внимательный, но безличный взгляд. — Да, к миссис Болтон на шестнадцать ноль-ноль. — Ваша фамилия? — МакКолл, Амелия. Ее уверенность, с которой почти бодро шла сюда от метро, теперь стремительно таяла, как мороженое на летнем солнце, оставляя после себя липкую, неприятную пустоту. Психотерапевт. Это слово звучало в голове не просто термином, а тяжёлым, чужим, позорным колоколом. В её воображении уже рисовались мрачные картины: гипотетическое личное дело в каком-нибудь архиве ФБР, куда эта запись могла бы каким-то невероятным образом просочиться, — и жирный, чёрный штамп, ставящий крест на любой карьере, связанной с государственной службой, безопасностью, чем угодно серьёзным. Её разум, отточенный на логике и контроле, восставал против этой необходимости. Но был и другой голос — тихий, усталый, измученный ночными пробуждениями и дрожью в руках. И был голос миссис Болтон по телефону, мягкий, спокойный, чёткий: «Никаких официальных бумаг, Ами. Никаких диагнозов в карточку. Только наш разговор. Как раньше. Конфиденциально. Между нами». Это «как раньше» и стало тем самым крючком, который заставил её согласиться, пробудив смутную надежду на возвращение к тому времени, когда её самыми большими проблемами были ссоры родителей и страх перед контрольной. — Подождите минутку, пожалуйста, — секретарша с профессиональной, дежурной улыбкой уткнулась в монитор, её пальцы застучали по клавиатуре. Ами кивнула и уже собиралась присесть в глубокое, удобное кожаное кресло цвета бордо, стоявшее рядом с низким столиком, заваленным глянцевыми журналами об искусстве, когда дверь в один из кабинетов, расположенная чуть в стороне, бесшумно открылась. — Не стоит заставлять её ждать, Бет, я уже готова её принять, — прозвучал знакомый, тёплый, мелодичный голос, в котором не было и тени спешки или формальности. В дверном проёме, залитая мягким светом из окна за её спиной, стояла миссис Болтон. Вид её, как и всегда, заставил Ами на мгновение забыть о тревоге. Это была женщина невероятной, спокойной красоты, которой на вид нельзя было дать больше тридцати с небольшим, хотя Ами точно знала — ей уже давно под пятьдесят. Время, казалось, не просто щадило её, а обходило стороной с почтительным поклоном. Её золотистые, цвета светлого мёда волосы были собраны в небрежный, но на редкость изящный и совершенный узел на затылке, из которого выбивалось несколько мягких прядей, обрамлявших лицо. Лицо — с высокими скулами, прямым носом и губами, всегда слегка тронутыми нейтральной блестящей помадой. Но главным были глаза — яркие, цвета весенней листвы, зелёные и пронзительные. И в них сейчас, в отличие от взгляда секретарши, читался не просто профессиональный интерес, а живой, неподдельный, глубокий интерес именно к ней, к Амелии. В них была та самая узнаваемость, которая заставляла дышать чуть свободнее. На ней была не белый халат или строгий костюм, а просторная, но идеально сидящая блуза из мягкого шёлка цвета слоновой кости и широкие льняные брюки. На ногах — удобные балетки. Она выглядела не как врач, а как успешная галеристка или писательница, принимающая гостя в своём кабинете. И в этом была её особая магия. Миссис Болтон улыбнулась, и эта улыбка дошла до глаз, согнав с них последние тени профессиональной отстранённости. — Здравствуй, Ами. Рада тебя видеть, хотя, знаешь, если бы мы встретились вне моего кабинета, скажем, за чашкой чая в той милой пекарне на углу, это, пожалуй, было бы гораздо лучше, — её голос был тёплым, без намёка на сожаление, просто констатация факта. — Здравствуйте, миссис Болтон, — автоматически, по привычке, ответила Ами, следуя за ней в просторный, светлый кабинет. Здесь пахло старыми книгами, воском для дерева и лёгкими, едва уловимыми нотками лаванды. — Милая, пожалуйста, просто Сара. Когда меня называют «миссис Болтон» в этих стенах, я невольно начинаю чувствовать себя музейным экспонатом за стеклом. Или, на крайний случай, доктор Болтон, если уж совсем невмоготу соблюдать формальности. Но первый вариант, уверяю тебя, значительно лучше, — она мягко улыбнулась, указывая жестом на кресло. — Вы же прекрасно знаете, моё воспитание не позволит мне так легко переступить через субординацию, — слабо, но искренне улыбнулась в ответ Ами, опускаясь в глубокое, уютное, до боли знакомое кресло напротив. Оно было тем же самым, что и шесть лет назад. Та же мягкая, чуть продавленная посередине подушка в шотландскую клетку, тот же уютный, потертый плед из мягкой шерсти, небрежно свисающий с подлокотника, будто его только что сбросили. — Ну, попытка не пытка, — Сара легко опустилась в своё кресло, отложив в сторону тонкий, кожанный блокнот. Её взгляд, прежде тёплый и приветственный, стал мягче, глубже, приобретя ту самую профессиональную, сконцентрированную внимательность, которая одновременно и обезоруживала, и обязывала к честности. — Рассказывай, что тебя привело ко мне снова. Твой звонок, признаюсь, меня встревожил. Особенно та часть, где ты заговорила про тремор и непроизвольные вздрагивания. Давай начнём с этого. Или с чего захочешь. Амелия промолчала первые несколько секунд. Не из-за нежелания или сопротивления, а потому что все мысли, тщательно отточенные, выстроенные в логичную цепочку и пронумерованные по дороге сюда, вдруг рассыпались в её голове, как бусы с порвавшейся нитки. Она смотрела на толстую полосу солнечного света, падающую из высокого окна на персидский ковёр, и пыталась внутренним усилием собрать эти рассыпавшиеся бусины смысла заново, внятно. За последние пару дней, проведённых в Сан-Франциско, её проблемы никуда не ушли, не испарились. Они просто отступили на второй план, стали проявляться реже, тише, как фоновый шум, заглушённый более громкой и яркой музыкой. Эти дни были похожи на тщательно составленный, яркий, жизнерадостный коллаж. Встреча со старой компанией — сначала общая, шумная, где ей сначала всколыхнули душу за внезапный «побег» и холодные, редкие сообщения, а потом, в ходе вечера, выплакали все накопленные за два месяца школьные и университетские драмы. Затем — отдельные, камерные свидания. С Маттео и Милой — в кино, на новую часть «Железного Человека», их любимой киновселенной, где они трое орали, свистели и бросались попкорном в экран, как сумасшедшие подростки, забывшие о возрасте. Вечером — с Марисой и Хлоей в святая святых, в главную библиотеку Калифорнийского университета, куда те провели её по своим специальным пропускам, словно в волшебный, тайный мир, пахнущий старыми фолиантами, знаниями и благоговейной тишиной. С Диего, тем же самым Маттео и Хлоей — в уютный, полуподпольный бар недалеко от квартиры подруги, куда их пустили по старым, но ещё действующим, слегка потрёпанным фейковым удостоверениям личности. Они никогда не подводили, эти карточки, становясь ключом к островкам запретного взросления. Всё это казалось таким… эфемерным, как описал бы Скотт, решивший подтянуть учёбу и узнающий с каждым днём всё более странные и заковыристые слова. Он даже после её отъезда звонил и с гордостью рассказывал про свои «лингвистические открытия». Это было немного странно, но Амелия невероятно гордилась братом — он наконец-то взялся за своё образование с тем же упорством, с каким тренировался на поле. И сейчас, сидя в этом тихом, безопасном, пахнущем лавандой кабинете, ей панически, до физической тошноты, не хотелось рвать этот яркий, но хрупкий холст счастливых воспоминаний и копаться в том, что было под ним — в липкой, холодной, тёмной глине страха, боли и пролитой крови. Но она знала — это знание сидело в ней твёрдым, нерастворимым камнем. Вернувшись в Бейкон-Хиллс, к семье, к новым друзьям, к нему, она снова окажется там, где триггеры подстерегают на каждом углу, в каждом скрипе половицы, в каждом неожиданном звуке. Ей нужен был спасательный круг, выстроенный здесь и сейчас, крепкий и надёжный, чтобы не утонуть там, в привычном хаосе. Чтобы не тянуть за собой на дно тех, кого любит, своим молчаливым страданием. Поэтому она, сделав последний глубокий вдох, начала говорить. Сначала медленно, сбивчиво, выбирая слова с осторожностью, как острые камни в полной темноте. Она начала издалека, с безопасной дистанции: со странных, тревожных звонков Скотта прошлой осенью, своего импульсивного переезда, наивного желания всё исправить, вернуть. Потом, по мере того как голос Сары мягко направлял её вопросами вроде «И что случилось потом?», слова понеслись быстрее, сплетаясь в ужасающую, сюрреалистичную картину. Серия убийств в городе. Странное нападение на дом Стайлза. Угрозы Мэтта её матери. Холодный металл пистолета у её виска. Алая, слишком алая кровь на светлой футболке Скотта. Одноклассник, падающий замертво на изумрудно-зелёное поле под крики толпы — и его немыслимое возвращение. Похищенный лучший друг, пропавший чуть меньше, чем сутки. Она сознательно не называла имён, опускала сверхъестественные детали, заменяя их расплывчатыми «что-то случилось», «он изменился». Она говорила не о причинах, а о последствиях. О трясущихся руках, которые отказывались держать стакан с водой. О кошмарах, от которых просыпаешься с криком, зажатым в мятую подушку, в холодном поту. О том, как всё тело сжимается в болезненный комок от неожиданного хлопка двери. О слезах, что накатывают волной без всякой видимой причины посреди солнечного дня, когда вроде бы всё хорошо. О постоянном, изматывающем чувстве, что опасность притаилась за каждым углом, и ты должен быть начеку, всегда. — Сейчас, здесь, — закончила она, с трудом переводя дыхание, словно только что пробежала марафон, — немного легче. Почти… нормально. Но я вернусь. Туда, где моя семья, моя новая жизнь. И там же — всё, что вызывает эти… эти приступы. Я пришла к вам, потому что боюсь доверить это кому-то другому. Боюсь испугать, обременить, показаться слабой или… сломанной, — она наконец подняла глаза на Сару, и в них стояла не детская беспомощность, а усталая, взрослая решимость. «Полчаса моего времени», — мелькнуло в голове. Целая вечность, прожитая заново. Миссис Болтон не спешила с ответом. Она молчала целую минуту, её взгляд был опущен, скользил по коротким, аккуратным заметкам, сделанным ею во время монолога Ами. Потом она медленно, бережно отложила ручку в сторону, положила блокнот на маленький столик рядом и сложила руки на коленях. Когда женщина подняла голову, её зелёные глаза были полны не жалости, а глубокого, безмолвного уважения. --- Амелия вышла из прохладной, тихой атмосферы клиники в объятия калифорнийского дня, и её первый вздох на улице был глубоким, полным, почти судорожным, но на удивление лёгким. Оказалось, выговориться — не просто кому-то, а профессионалу, который не боится задавать неудобные, зато невероятно точные и правильные вопросы, — это не похороны и не приговор. Это было скорее… картографирование. Как будто ей вручили подробную, пусть и пугающую, схему её собственного, бушующего внутреннего шторма. Теперь она хотя бы видела контуры урагана, знала его примерную силу и направление. Это не останавливало ветер, но давало шанс укрыться. В её руке был тонкий коричневый конверт, который ей дали на выходе. Внутри лежала аккуратная выписка — не официальное заключение для каких-либо инстанций, а именно для неё. Чётким, бездушным печатным шрифтом там были перечислены слова, которые она сама надиктовала, слова, чьи определения она уже давно изучила в интернете втайне ото всех. Но видеть их отпечатанными на белой, официальной бумаге было совсем иным ощущением. Это было похоже на тихую, но ощутимую пощёчину реальностью. ПТСР. Генерализованное тревожное расстройство. Паническое расстройство. Бессонница. Каждое слово будто прожигало страницу. «Спасибо, что хоть депрессию не вписали, — горько, почти цинично усмехнулась она про себя, сжимая бумаги так, что они затрещали. — Маленькая победа». Она прекрасно понимала клиническое значение каждого термина, её аналитический ум мгновенно раскладывал их по полочкам, связывал с симптомами. Но другая часть её, та, что просто хотела быть обычной семнадцатилетней девушкой, отчаянно сопротивлялась, бунтовала, шептала: «Не сейчас. Не со мной. Это всё не про меня. Я же справляюсь. Я же хожу, учусь, смеюсь». Но она знала, что это ложь. Та самая, тихая и удобная. И знала, что когда-нибудь, в самый тёмный, панический момент, её дрожащие пальцы всё же потянутся к тому маленькому рецепту, который теперь лежал в том же конверте. Но не сегодня. Сегодня она попробует дышать — медленно и осознанно, как научили. Попробует вести тот самый дневник, в который нужно записывать приступы тревоги и их триггеры. «Надо бы найти тот старый чёрный блокнот, — мелькнула мысль, — куда я записывала свои первые, ещё смутные подозрения насчёт Скотта». Но сразу же, почти инстинктивно, она отбросила эту идею. Нет, не надо рыться в том пепелище. Лучше купить новый. Совершенно пустой. С чистого листа, без привкуса старого страха. Она сунула выписку в свою холщовую сумку, небрежно, даже грубовато сложив плотную бумагу пополам, будто пытаясь уменьшить её значение физически. Затем достала телефон. Палец замер над контактом «Папа», выделенным сердечком. Она обещала ему позвонить после сеанса, отчитаться. Но включать его сейчас, с этой неотфильтрованной, сырой, ещё пульсирующей болью, с ощущением, что её только что разобрали на составные части и условно собрали обратно, — казалось невозможным, почти предательством по отношению к его спокойствию. «Для начала — просто прогулка», — твёрдо решила она, вновь засовывая телефон в карман. Нужно было пройтись, дать мыслям улечься, очистить голову от клинических терминов и тяжёлых воспоминаний, прежде чем вываливать этот новый, сложный груз на кого-то, даже на самого любящего отца. День вокруг был по-калифорнийски идеальным, почти до зубоскальства. Солнце светило ярко, золотисто, но не палило, а лишь мягко, ласково грело кожу, напоминая о простых радостях. Лёгкий, настойчивый ветерок с залива трепал её непослушные каштановые кудри, заставляя их танцевать вокруг лица. «Кстати, надо бы записаться к парикмахеру, — машинально, отстранённо подумала Ами, заправляя назойливую прядь за ухо. — И, может, в спа… Хотя нет, спа — это слишком пассивно. Лучше на серфинг с Диего. Или хотя бы на долгую пробежку по набережной… Раньше это помогало справляться… со стрессом» Её мысли, пытавшиеся ухватиться за что-то простое и бытовое, были резко прерваны знакомой, но от этого не менее неожиданной вибрацией в кармане. Она ожидала увидеть на экране имя отца или, может, Мелиссы, которая всегда чувствовала её состояние на расстоянии. Но когда она достала телефон, на экране, освещённом солнцем, ярко горело другое, куда более волнующее имя: «Стайлз». — Хей, Мел! Ну как ты там, в центре цивилизации? Не заскучала ещё по нашей захолустной, полной очарования и неожиданностей, тишине? — его голос звучал привычно живо, с той самой стремительной, чуть нервной энергией, что была ему свойственна, но где-то на заднем плане, в самой глубине интонации, слышалась лёгкая, почти неуловимая фальшивая нота. Слишком бодро. Слишком по-стайлзовски. — Здесь, знаешь ли, не до скуки, — ответила она, прижимая телефон к уху и отходя в сторону от основного потока людей, к стене здания, в относительную тень. — Дела, встречи, воспоминания. А ты чего звонишь? Случилось что? — Она знала, что ничего не случилось. Скотт бы позвонил первым. — Да так… Просто. Сидел, думал. Хотел узнать, как ты там. Скотт как-то обмолвился мельком, что у тебя сегодня приём у того… ну, врача. Терапевта. Или как там правильно. Ну, и я подумал, может, после этого… захочешь поговорить? С кем-то, кто не врач. Ами замолчала. Она уставилась на большое электронное табло с расписанием автобусов, где цифры и номера маршрутов сменяли друг друга с гипнотической регулярностью. Она якобы искала свой, 71-й, но на самом деле просто пряталась в этой паузе, давая себе время собраться, найти нужные, не слишком ранящие слова. — Ну, знаешь… Диагноз оказался не самым оригинальным, — наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти отстранённо, как если бы она пересказывала сюжет плохого фильма. — ПТСР, генерализованное тревожное расстройство, панические атаки, бессонница. Базовый набор современного травмированного подростка, не находишь? Практически классика жанра. — О, я уверен, у меня в карточке точно такой же список, только дополненный пунктом «хроническая гиперактивность и склонность к теориям заговора», — попытался пошутить Стайлз, но шутка прозвучала плоско, и в его голосе, когда он продолжил, прорвалась неподдельная тревога. — Ты… как? Серьёзно. — Не волнуйся, — быстро, почти резко парировала она, уловив невысказанный вопрос. — Да, мне выписали таблетки. Нет, я не собираюсь их пить. Пока. Буду сначала пробовать справляться дыхательными упражнениями, медитацией и прочими… немедикаментозными методами. Не хочу сходу садиться на таблетки, тем более такие, что, по описанию, способны вырубить не только меня, но и, кажется, небольшого медведя. — Но… если их прописали, значит, врач видит в этом необходимость? — начал он осторожно, его голос стал тише, менее уверенным. — Может, стоит прислушаться? — Стайлз, — она перебила его, и в её тоне зазвучал вызов. — Скажи честно. Если бы тебе прописали бы такие таблетки, ты бы стал их пить? Сразу? На том конце провода повисло молчание. Густое, говорящее. — Нет, — наконец, тихо, признал он. — Почему? — спросила Ами, уже зная ответ. В ответ снова ничего не последовало, лишь слышалось его неровное дыхание. Тогда она продолжила, смягчив тон, но не сдавая позиций: — Вот поэтому и я не буду. Не сейчас. Со мной всё не настолько критично, чтобы сразу хвататься за тяжёлую артиллерию. Я справлюсь. Тем более… — она сделала паузу, — тем более, что я не одна. Вы рядом. И даже сейчас, этот мой небольшой «отпуск» — он тоже играет свою роль. Знакомые места. Спокойная обстановка. Никаких внезапных… триггеров. Я отдышалась. — Может… — начал Стайлз после затянувшейся паузы, и его голос стал настолько тихим, что она едва разобрала слова, — может, тебе стоит остаться там? Подольше. Или… или вообще? Там тебе, наверное, будет лучше, и… — Не тебе решать, где мне будет лучше! — её голос резко зазвенел, перебивая его, как разбитое стекло. Она сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели, а корпус устройства жалобно затрещал. — И я не останусь здесь. Чёрт возьми, Стайлз. Ты прекрасно знаешь почему. Даже не смей… даже не смей предлагать мне этого. Сбежать? Бросить вас всех? — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо! — в его голосе прозвучало отчаяние, смешанное с обидой. — Чтобы ты не страдала! — Как лучше мне будет рядом с мамой, братом и… — она запнулась, сделав неловкую, оглушительную паузу, в которой висело недоговорённое «тобой», но быстро, почти спасáтельно, поправилась: — …и с девочками. Со всеми вами. Я не могу просто взять и уехать, как будто ничего не было. Как будто я ничего не пережила вместе с вами. Это не работает так. На заднем фоне послышался резкий, пронзительный звук свистка и отдалённые, но ясные крики тренера: «Стилински! Ты собираешься присоединиться к живым?» — Мел, прости, мне надо идти, тренировка начинается, — пробормотал он, и в его голосе слышалась досада — и на ситуацию, и на себя, и на тренера. — Увидимся, Стайлз, — сказала она прямо, без эмоций. — До встречи. И… Ами? Береги себя. Связь прервалась. Ами опустила руку с телефоном, всё ещё сжимая его в мертвой хватке. Чёртов Стилински. Своим неуклюжим, искренним, дурацким предложением он испортил и без того не самое солнечное настроение. Не то чтобы оно до этого было прекрасным, но теперь к тяжёлой грусти примешалась едкая, колючая злость. Ладно. К чёрту. К чёрту его и его глупые, заботливые идеи. Она наконец-то вернула внимание к мигающему табло, и тут же заметила, что её автобус, номер 71, как раз подъезжает к остановке, замедляя ход. Она резко шагнула вперёд, почти врезавшись в женщину с тележкой, пробормотала «извините» и, когда двери со шипением открылись, вошла внутрь. Оплатив проезд картой, она прошла вглубь полупустого салона и опустилась на одно из дальних сидений, прямо под струю холодного воздуха из кондиционера. Ледяной поток ударил в разгорячённое лицо, охлаждая неспокойный нрав, но не затрагивая бурю внутри. Как он вообще мог подумать, что она хотя бы на секунду рассмотрит вариант остаться здесь? Когда она пережила всё это с ними. Прошла через ад бок о бок. Стала частью этого безумного, сплочённого, раненого, но живого клана. «Отпустили. Забыли. Успокоились», — продиктовал ей в голове внутренний голос. Видимо, к свежим диагнозам стоило добавить ещё один пункт: «неожиданные, неконтролируемые вспышки гнева». Впрочем, неважно. Не это сейчас главное. Есть задачи поважнее, чем бесконечное пережёвывание злости на Стилински и его неуместную заботу. Надо позвонить отцу. Выполнить обещание. И, возможно, в его спокойном, твёрдом голосе найти ту самую точку опоры, которую только что так бестактно пошатнули. По приезду домой, поднявшись на свой этаж, Амелия уже автоматически потянулась к карману джинсов, чтобы достать связку ключей. Но её пальцы, привыкшие к определённому весу и форме, встретили лишь пустоту. Взгляд упал на дверь её квартиры, и она застыла. Дверь была приоткрыта. Не нараспашку, но между косяком и полотном зияла тёмная щель сантиметра в три. Сердце в её груди застучало глухо, часто и тяжело, как барабанная дробь перед казнью. Дыхание перехватило, в ушах зазвенело. «Спокойно, — приказала она себе мысленно, ощущая, как ладони мгновенно становятся холодными и влажными. — Разум, включись. Ты, скорее всего, просто забыла закрыть её на все замки утром, торопясь на приём…». Но её тело, натренированное месяцами жизни в состоянии повышенной боевой готовности, не слушалось доводов разума. Оно помнило. Помнило другие двери — в школе, в больнице, на фабрике, в собственном доме в Бейкон-Хиллс, — за которыми могла таиться любая угроза, от притаившегося охотника до чего-то похуже. Ами, двигаясь на автоматизме, осторожно, почти бесшумно, прижалась плечом к стене рядом с дверным проёмом. Она толкнула дверь чуть сильнее, и та беззвучно подалась внутрь. Краем глаза, не показывая себя, она заглянула в дальнюю часть прихожей, откуда был виден проход в кухню. Там горел свет. И на фоне постепенно темнеющего вечернего неба в большом окне маячила знакомая, широкая спина в чёрной футболке. Диего, стоя спиной, что-то энергично помешивал на плите, слегка подпрыгивая в такт грохочущему из портативной колонки хип-хопу, который она не услышала в первые секунды страха. Облегчение нахлынуло таким резким, почти болезненным вихрем, что мгновенно сменилось приступом бешеной, иррациональной ярости — ярости на себя за этот панический страх, на ситуацию, на мир, который заставил её так реагировать. Не думая, на чистом адреналине и гневе, она распахнула дверь со всей силы, так что та с грохотом ударилась об ограничитель. — ОТКУДА У ТЕБЯ, БЛЯДЬ, КЛЮЧИ ОТ МОЕЙ КВАРТИРЫ?! — её крик, сорвавшийся с надорванных, сжатых в горле связок, оглушительно, животно грохнул в тишине прихожей, перекрывая музыку. Она даже не осознавала громкости — скорее, почувствовала резкое, режущее напряжение в гортани и вибрацию в собственной грудной клетке. Реакция была мгновенной. Диего вздрогнул всем телом, как от удара током. Рука, державшая лопатку, дёрнулась, и он с громким, шипящим «Ай!» прижал её к груди, к месту, куда брызнуло раскалённое масло. — БЛЯТЬ! Ами, ты совсем неадекватная?! Нахуй так орать, как резаная?! — он выругался, отпрыгивая от плиты и тряся обожжённой рукой. Его лицо исказилось от боли и шока. — Ключи, дура ты бестолковая, ты мне сама дала, запасные, ещё год назад, когда с температурой под сорок валялась и бредила, что тебе лимонад из магазина через дорогу нужен! Помнишь? Теперь ищи в аптечке хоть что-то путное, у меня, блин, вся рука горит! Адреналин, мгновенно накачавший её мышцы, так же быстро отступил, оставив после себя ватную слабость, чувство острой, жгучей вины и лёгкую дурноту. Ами поспешила к нему, её ноги были ватными. Она схватила его за запястье — кожа на тыльной стороне ладони уже краснела, наливаясь волдырём — и сунула его кисть под струю ледяной воды из крана. — Держи, — прошептала она, сама бросившись к шкафчику над раковиной, где когда-то лежала аптечка. Руки её, когда она рылась среди коробочек с таблетками и старых бинтов, слегка дрожали. Он заметил эту мелкую дрожь, его взгляд на секунду стал пристальным и понимающим, но он ничего не сказал, лишь сжал челюсть, терпя боль. — Что ты вообще тут делаешь? — спросила она, наконец извлекая почти пустой тюбик мази от ожогов и стерильный бинт. Голос её был хриплым и виноватым. — А мы разве не договаривались на сегодняшний вечер? На марафон по «Kimmel Live»? — он ответил, всё ещё морщась, но уже пытаясь вернуться к привычной лёгкости. — Вышли выпуски с Селеной Гомес и этим… Джастином Бибером! Я хотел сделать тебе ту самую пасту карбонару, ты же её обожаешь, помнишь? Принёс всё… — он внезапно ахнул, отрывая руку от воды. — Чёрт! Выключи плиту, ради всего святого, а то мы через пять минут будем есть не пасту, а угольки с беконом! Пока паста благополучно доходила под крышкой, а рука Диего была заботливо, хоть и не без ворчания, перебинтована, они в тихом, почти ритуальном согласии закончили готовить вместе. Ами натирала пармезан на тёрке, и тонкие прозрачные завитки сыпались на тарелку, а Диего, придерживаясь здоровой рукой, неловко мешал соус. Она пыталась подключить свой ноутбук к большому телевизору через запутанный клубок проводов, ругаясь на устаревшие разъёмы, а он, наблюдая за её усилиями, осторожно, как бы невзначай, спросил: — Ну и… как там у тебя? Врач что сказал? Она замолчала на полуслове, её пальцы замерли на клавиатуре. Потом, не оборачиваясь, твёрдо сказала: — Сначала поедим. Посмотрим шоу. Посмеёмся. Потом… потом будем говорить. Обещаю. Четыре часа пролетели как один длинный, непрерывный, светлый выдох. Они сидели на огромном диване, подложив под спины все подушки, какие нашли, и смеялись до слёз и боли в животе над шутками ведущего, над неловкими паузами знаменитостей, над абсурдными конкурсами. Они комментировали каждое появление, вспоминали старые сплетни, передразнивали интонации. Им втайне, почти стыдно, нравилось это идиотское, по мнению многих, шоу. Они никогда не распространялись об этом при посторонних. Это была их внутренняя «тема» — как пароль или семейная шутка, понятная только двоим. В эти часы Амелия почти забыла про конверт в сумке, про дрожь в руках, про тяжёлый разговор с отцом, который всё ещё маячил впереди. Она была просто Ами, которая смеётся на диване со своим лучшим другом. Однако никакое, даже самое любимое шоу, не может длиться вечность. Выпуски, которые они откладывали и ждали, закончились. Экран погас, вернув отражение — два силуэта на диване. Тишина, которая раньше заполнялась закадровым смехом и музыкой, теперь повисла в комнате густая, требовательная. Её нужно было заполнить уже не чужими, отточенными шутками, а своими собственными, сырыми и неуклюжими словами. И она, собравшись с духом, заговорила. Сначала робко, потом всё увереннее, выкладывая перед ним, как на операционный стол, свои диагнозы. Она говорила о холодных, медицинских терминах, которые теперь были её ярлыками. О тех самых таблетках в сумочке, на которые она боится даже смотреть, словно они гранаты с выдернутой чекой. О звонке Стайлза, о его неуклюжей, ранящей заботе, о своей вспышке несправедливой, яростной злости, за которую теперь было стыдно. Диего слушал, откинувшись на спинку дивана, почти не перебивая. Лишь изредка он кивал, и в его тёмных глазах не было ни шока, ни жалости — только сосредоточенное внимание и та самая, непоколебимая устойчивость, которая всегда была его суперсилой. Когда она наконец замолчала, исчерпав запас слов и сил, чувствуя себя опустошённой и странно лёгкой одновременно, он молча встал, подошёл к своему рюкзаку, валявшемуся у кресла, и что-то достал из потайного кармана. — Знаешь, — сказал он, возвращаясь и садясь рядом, — есть один старомодный, немедицинский, но проверенный поколениями способ ненадолго… отключить эту дурацкую, назойливую тревогу. Сделать её тише. — Он держал в ловких пальцах аккуратно, почти художественно скрученный косяк. — Чисто терапевтически. Один раз. Для релаксации. Не для побега, а просто… для перезагрузки процессора. Ами сначала фыркнула, решив, что он пытается разрядить обстановку плоской шуткой. Но, встретившись с его взглядом, она не увидела там ни намёка на насмешку или браваду. В его глазах было спокойное понимание и простое, честное предложение побега — того самого, временного, иллюзорного, по которому её израненное, уставшее естество истосковалось сильнее, чем она сама осознавала. Она колебалось всего секунду, чувствуя, как внутри борются страх, воспитание и всепоглощающая усталость. Потом, почти незаметно, кивнула. Эффект накрыл её не резко, а мягкой, тёплой, медленно нарастающей волной, как прилив. Мир вокруг потерял свои острые, режущие грани. Звуки — шум города за окном, тиканье часов — стали приглушёнными, отдалёнными, будто пришедшими из другой комнаты. А в груди, там, где обычно сжимался холодный, каменный комок тревоги, расплылось долгожданное, блаженное, почти невесомое спокойствие. Они включили громкую, заведомо глупую поп-музыку из плейлиста десятилетней давности. Смеялись до слёз и икоты над абсолютным ничто. Пытались танцевать посреди гостиной, но их ноги, ставшие ватными и непослушными, заплетались, и они, спотыкаясь, падали на мягкий диван, хватаясь друг за друга в попытке удержать равновесие, понимая, что если отпустят — рухнут оба. Буквально. Комната тихо вращалась, узоры на ковре плавали, и было хорошо. Просто. Беззаботно. Легко. Как в те времена, когда самым страшным в жизни был завтрашний экзамен, а самым сильным лекарством — смех и дружба. Веселье, разлитое по комнате теплой, сиропообразной волной, было внезапно пронзено. Не грубо, а настойчиво, словно тонкое шило. Сперва это был просто вибрирующий гул где-то на периферии сознания, но он пробивался сквозь слои музыки и смеха, нарастая, превращаясь в знакомый, назойливый рингтон — отрывистый, тревожный электронный трек, который Ами когда-то в шутку назначила ему. Музыка из плейлиста, казалось, на мгновение сбавила ход, уступив давлению реальности. Ами, чье тело было наполнено мягкой, ватной невесомостью, замерла, прислушиваясь. Ритм трека был неумолим. — Амиии, — простонал Диего, запрокинувшись на спинку дивана так, что его голова свисала вниз, а темные волосы почти касались пола. Мир для него в этот момент был перевернут с ног на голову в прямом смысле. — Ну сбрось ты, ради всего святого. Пусть пишет. Телефон лежал на журнальном столике, посреди чашек и оберток, светясь настойчивым, холодным маячком. «СТАЙЛЗ». Ами тяжело вздохнула, заставив себя подняться. Пол под ногами мягко закачался, как палуба корабля в легкий шторм. Два шага до столика превратились в мини-экспедицию: она один раз споткнулась о собственную ногу, второй — о край ковра, прежде чем ее пальцы наконец обхватили гладкий корпус телефона. Экран жёг ладонь своим пульсирующим светом. — Если сброшу или не отвечу… — она говорила медленно, подбирая слова, которые норовили рассыпаться, пятясь обратно к дивану. — Начнется. Он позвонит Скотту. Скотт запаникует и позвонит маме. Мама выйдет на папу. Папа поднимет на ноги всех соседей в радиусе пяти кварталов… И будет полный, абсолютный, оглушительный пиздец. — Она рухнула на диван, как подкошенная, и с трудом уселась, выпрямив спину. — Блять… Мне надо. Надо сделать вид, что я серьезная. Что я адекватная. Взрослая и ответственная. Собрав всю волю в кулак, она поднесла телефон к уху. Палец дрогнул над экраном, и она приняла вызов. — Слушаю, — выдавила она голосом, в котором старалась смешать все оттенки деловитости, хрипловатой усталости перед сном и легкого, но дружелюбного раздражения. Максимально серьезный голос, на который она была способна в данной, слегка плавающей вселенной. — Мел, привет. — Его голос в трубке был тише обычного, лишенным привычной стремительной энергии. Он звучал как грубоватый бархат, протертый до дыр усталостью. — Я… я хотел извиниться. За дневной разговор. Я был не прав. Полностью. Это было глупо и неуважительно с моей стороны. Я… я снова пытался тебя оттолкнуть. Заранее. Не хотел обидеть. Честно. Искренность в его словах была такой обнаженной, такой неуклюже-честной, что у Ами внутри что-то оборвалось. Вся ее наигранная серьезность растворилась, как сахар в горячем чае. Она издала тихий, сдавленный звук и позволила телу сползти по скользкой спинке дивана в более расслабленную, хоть и нелепую позу. — Всё в порядке, Сталз… Стазй… — язык внезапно стал чужим, мясистым и непослушным лепестком. — Блять, Стайлз, — отчаянно прошипела она себе под нос, зажмурившись. Идеально. Просто гениально, МакКолл. Ты — олицетворение трезвости и здравомыслия. — Амелия? — его голос на другом конце провода мгновенно натянулся, как струна. — С тобой всё в порядке? Ты… звучишь странно. — Да-да, всё хорошо, не волнуйся! — она затараторила, сбивчиво и слащаво, пытаясь утопить панику в потоке слов. Ещё лучше. Теперь ты звучишь как анимированный хомяк на кофеине. — Ты пьяна? — вопрос прозвучал прямо, без обиняков. В его тоне зазвучали первые, осторожные нотки тревоги. — Пьяна? — Ами фальшиво возмутилась, широко раскрыв глаза, хотя он этого видеть не мог. — Нет, что ты! Мне же шестнадцать, кто мне тут что продаст?! Это же… это же незаконно! И тут Диего, предатель и злой гений, лежавший вверх тормашками на диване, не выдержал. Его сдавленный смех прорвался наружу громким, беззастенчивым ржанием, похожим на то, как хохочет жеребец, сорвавшийся с привязи. — Ага, конечно! — выдавил он сквозь хриплый смех. — С твоим-то фейковым ID тебе хоть бочку рома, хоть остров в Карибском море продадут без вопросов! У Ами от этой тирады перехватило дыхание. Молниеносным (и, на ее взгляд, весьма грациозным) движением ноги она пнула в сторону знакомого голоса. Раздался глухой удар, довольный вскрик, а затем тяжелый звук падения тела на ковер. Диего замолк. Ами, прижав трубку к груди, мысленно воздела руки к небесам, молясь, чтобы в помехах и расстоянии Стайлз не расслышал, не уловил смысл этой идиотской реплики. Мольбы, как это часто бывает, остались без ответа. — Это Диего? — голос Стайлза стал резким, металлическим. Вся усталая мягкость испарилась. — Почему он у тебя? Какой еще фейковый ID? Амелия, что за хрень там происходит? Мне, блять, Скотту звонить? — Не надо Скотту! — почти взвыла она, чувствуя, как панические мысли с трудом собираются в подобие логической цепочки. — Чёрт, Стайлз, ну… мы просто… просто решили немного отдохнуть. Расслабиться. Ничего страшного! Ну что ты разнервничался? — Немного? — он передразнил ее, и в его голосе зазвенела холодная сталь. — Амелия, ты в стельку! Что вы пили? Вино? Виски? Говори! В трубке повисло молчание. Густое, давящее. Ами слышала лишь свое собственное неровное дыхание. — Амелия? — его голос снова позвал, уже тише, но от этого еще страшнее. — А кто сказал… — она прошептала, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги, — …что мы пили? Она ждала всего чего угодно: новой вспышки гнева, разочарованного вздоха. Но вместо этого в трубке раздался звук, которого она не ожидала. Сперва это было сдавленное кряхтение, затем — короткий, неуверенный смешок, который, прорвав плотину, вырвался наружу громким, искренним хохотом. Смеялся Стайлз. — Боже правый… — сквозь смех выговорил он, и в его голосе слышались и облегчение, и истеричная усталость. — Вы что, опять решили пойти философствовать с белками у моста Золотые Ворота? — Ооо, белки! — тут же, как эхо, отозвался с ковра оживший Диего. Его голос был сонным, но полным энтузиазма. — Да иди ты нахрен, Ривера! — рявкнула Ами в сторону друга, а затем, прижавшись губами к микрофону, зашипела: — Стааайлз, ну зачем ты ему напомнил?! Ему же только дай повод! Ещё и смешно ему! — Извини, не удержался, — сказал Стайлз, и смех в его голосе потихоньку стихал, сменяясь знакомой, слегка нервной деловитостью. — Ладно, шутки в сторону. Так что, мне Скотту звонить, чтобы он нашел кого-то из соседей и тебя припарковал, или… — он сделал драматическую паузу, — …или самому приехать? Вопрос повис в воздухе. Ами почувствовала, как тяжелая, приятная усталость накатывает на нее новой волной. Веки налились свинцом. Вызов в его тоне зажег в ней тлеющую искру азарта. — Ка-аким образом… — протянула она с нарочитой медлительностью, — …ты приедешь? Прямо сейчас? Волшебным ковром-самолетом? — Секунду. — В трубке послышались быстрые, отрывистые щелчки - звуки ударов пальцев по экрану смартфона. — На машине… часов девять, если гнать. Я сейчас поглядел по картам. К рассвету буду на месте. Он говорил это так спокойно, так буднично, будто обсуждал маршрут до ближайшего супермаркета. У Ами перехватило дыхание. Нет, он не мог быть настолько… настолько Стайлзом. — Ага, конечно, — она усмехнулась, но в ее смешке уже не было прежней уверенности. — Ну ладно, раз такой мачо, записывай адрес: Сан-Франциско, район Сома, Хэррисон-стрит, 16. Жду к завтраку, Стилински. — Сомневаешься во мне? — в его голосе прозвучал знакомый, дерзкий вызов. — О, Стайлз, — она закрыла глаза, позволяя темноте затягивать ее. — Я абсолютно уверена, что ты не приедешь. А завтра утром просто спишешь этот разговор на мой «травяной» трип и скажешь, что мне всё послышалось. — Не выйдет! — снова, как джинн из бутылки, возник голос Диего, теперь уже из-под журнального столика. — Я здесь! Я всё слышал! Я свидетель! Подтвержу! — Спи уже, придурок, — беззлобно прошептала Ами и легонько, но метко толкнула ногой в сторону голоса. Раздался мягкий стон, а затем — полная тишина. Настолько полная, что у Ами на секунду сжалось сердце, пока ее не успокоил тихий, ровный храп, постукивающий по полу как убаюкивающий метроном. — И ты иди спать, Мел, — голос Стайлза в трубке снова стал мягким, почти нежным. Тревога в нем уступила место усталому принятию. — Ложись горизонтально. А я… пойду, пожалуй, соберу рюкзак. Увидимся утром. — Да-да, конечно, — пробормотала она, уже почти не контролируя речь. Мир сужался до маленькой, теплой точки сознания. — Пока, Стайлз… Она не стала ждать ответа. Палец скользнул по экрану, разрывая связь. Звонок оборвался, и вместе с ним исчезло последнее напряжение, скреплявшее ее тело. Оно окончательно обмякло. Мысль о том, чтобы подняться и добраться до кровати, казалась эпической и невыполнимой. Энергии хватило лишь на то, чтобы безнадежно потянуться, нащупать край толстовки Диего, валявшейся рядом, и натянуть ее на себя. Ткань пахла дымом, дорогим одеколоном и домом. Свет от застывшего экрана телевизора мерцал перед ее закрывающимися глазами, отбрасывая на стены призрачные, танцующие тени. Последней смутной мыслью, проскользнувшей в сознание перед тем, как его накрыла теплая, густая волна небытия, было: «А что, если он и вправду приедет?.. Соберет рюкзак. Сядет в свой синий джип. И поедет. Сквозь ночь. На девять часов…» Тьма уже затягивала ее, мягкая и непроницаемая. «Да нет… Бред. Он же не псих…» И сон накрыл ее с головой, унося в глубины, где не было ни звонков, ни диагнозов, ни тысяч миль асфальта, которые могли бы преодолеть только сумасшедшие.