На языке лжи

Солнце давно уже перешагнуло порог утра и вовсю хозяйничало в просторной, но теперь казавшейся тесной от беспорядка гостиной квартиры МакКоллов. Длинные щели между планками жалюзи превратились в раскалённые волосяные трещины, сквозь которые лились плотные, почти осязаемые потоки света. Они падали на ковёр, выхватывая из полумрака пустые чашки, смятые обёртки, и медленно, неумолимо ползли к двум фигурам, распластавшимся на полу. Воздух, застоявшийся за ночь, смешался с запахом старого ковра, травяной сладостью и пылью, превратившись в густой, душный сироп. В этой солнечной парилке, закутанные в скомканные пледы и собственные, пропотевшие худи, спали Диего и Амелия. Тишину — густую, ватную, наполненную лишь мерным, чуть хриплым храпом Диего — взорвал вибрационный вой. Не сразу, не резко. Сперва где-то в глубине ковра заурчало, затрепетало, набирая частоту и настойчивость. На экране Ами, валявшемся экраном вверх, загорелось имя: «СТАЙЛЗ». А чуть ниже — глупый, ироничный смайлик с синей машинкой, которую она когда-то поставила ему в быстрый набор. Машинка была стоковой, глянцевой, ни капли не похожей на его потрёпанный, видавший виды синий джип, но это была лучшая из доступных эмодзи. Свет экрана резал опухшие веки. Сквозь непролазную вату в голове и липкую, солёную плёнку, склеившую ресницы, Ами едва приоткрыла один глаз. Её рука выползла из-под пледa и на ощупь, пальцами, скользящими по ворсу ковра, нащупала гладкий, прохладный корпус телефона. Не глядя, с одним лишь желанием — чтобы это прекратилось — она провела пальцем по экрану, смазав яркое имя в сторону. Вибрация стихла. Тишина вернулась, натянутая, зыбкая, но такая желанная. Блаженная, глубокая тишина. Она сунула телефон под ближайшую подушку, как будто этого было достаточно, чтобы похоронить проблему, и с глухим стоном уткнулась лицом в ткань диванной подушки, которую стащила на себя ночью. Телефон заурчал снова. Настойчивее, злее. Вибрация была теперь приглушённой, но от этого ещё более назойливой, словмо гигантский шмель застрял в перьях. Ами натянула худи на голову, пытаясь создать звуковой вакуум. Не помогло. И ещё. И ещё. Каждый новый цикл звонка впивался в сознание стальными крючками. — Ами… — раздался хриплый, полузадушенный стон с пола. Диего даже не пошевелился, лишь его голос, придавленный подушкой, пробился наружу. — Ради всего святого… выключи… или съешь его… просто сделай что-нибудь… Её собственная ярость, мутная и медленная, как патока, начала закипать где-то глубоко внутри, под слоями усталости и похмельного тумана. Она не считала, но где-то на восьмом, кажется, звонке, когда терпение лопнуло у всех обитателей комнаты, включая, казалось, саму вселенную, её рука сама, почти без участия мозга, вынырнула из-под пледа, отыскала источник адской вибрации и поднесла его к уху. Она даже не удостоила взглядом светящийся экран. — Мел, — раздался в трубке голос. Он звучал не громко, но с такой чёткой, режущей ясностью, что контраст с окружающей её ватной мутью был болезненным. — Я понимаю, ты там после тяжёлой ночки, в глубоких философских раздумьях, но, чёрт возьми, я звоню тебе уже в восьмой раз подряд! — Стайлз, — её собственный голос вырвался хриплым, скрипучим шёпотом, будто ржавая дверь на петлях. Горло было сухим и обожжённым. — Говори быстро, членораздельно, иначе клянусь, я сброшу, выключу телефон и засуну его в морозилку до следующего Рождества. — Ты не назвала квартиру и этаж, — прозвучало в ответ так же чётко и деловито. — Что? — Мозг Ами, похожий на застывший, тягучий сироп, с трудом начал движение. Слова долетели, но смысл застревал где-то в процессе распаковки. — Квартира. И этаж, Амелия, — повторил Стайлз без тени раздражения, будто диктовал очевидную формулу. — Ты вчера сказала адрес: Хэррисон, 16. Но многоквартирный дом. Мне нужен номер квартиры. И этаж. — 408… — выдавила она автоматически, и тут же шестерёнки в голове, скрипя и прокручиваясь, выдали следующую информацию. — И… 19-й этаж… — Пауза. Её собственные слова наконец долетели до сознания, вызвав короткое замыкание. — А тебе за…? Её неоконченный вопрос утонул, был сметён и разорван в клочья. Резкий, пронзительный, невероятно громкий звук домофона разрезал душную тишину гостиной, заставив Ами вздрогнуть всем телом, а Диего подвыть что-то невнятное. И этот же звук, чуть приглушённый, но абсолютно синхронный, прозвучал и в пластиковой коробочке у её уха. В трубке на секунду воцарилась мёртвая тишина. — Стайлз, — прошептала она уже без тени хрипоты. Голос стал тонким, прозрачным от нарастающего, леденящего ужаса. По спине, с самого копчика до затылка, пробежал единственный, кристально чистый и трезвый озноб. Он был подобен лезвию, рассекающему липкий, тёплый туман всего её существа. — Ты… ты же не серьёзно? Это что, шутка? — Милая, — его голос в трубке вдруг обрёл новые, не слышанные ею прежде оттенки: физическую усталость, осевшую на связках, и железную, несгибаемую решимость. — Я ехал десять часов. Без остановок, если не считать пять минут на заправке за кофе, который был похож на жидкость для прочистки труб. Моя задница сейчас имеет консистенцию и чувствительность шлакоблока, мои глаза ощущаются как наждачная бумага, и они готовы закрыться на вечную вахту. Так что будь добра, будь тем разумным человеком, за которого я всё ещё надеюсь — открой уже чёртову дверь в подъезд. Щелчок в трубке прозвучал как приговор. Связь прервалась. Ами неподвижно сидела на полу, зажав ухо разогретым телефоном, вглядываясь в солнечную полосу на ковре, в которой теперь танцевали миллионы пылинок. Звук домофона, этот электронный крик из другого, трезвого и требовательного мира, всё ещё висел в застоявшемся воздухе, сливаясь с бешеным стуком её собственного сердца, которое, казалось, только что проснулось и теперь пыталось вырваться из груди. Амелия поднялась на негнущихся, ватных ногах, движимая скорее инстинктом, чем сознанием, как лунатик, плывущий сквозь сон. Её босые ступни ощущали прохладу паркета, ворсинки ковра, потом снова гладкую твёрдость пола в прихожей. Она подошла к небольшой панели домофона, вмонтированной в стену — белому пластиковому квадрату с кнопкой и решёткой динамика. Палец, холодный и нечувствительный, сам нашел и нажал кнопку. Раздался сухой, громкий щелчок электромагнитного замка внизу, в подъезде, звук абсолютной, необратимой капитуляции. Она так и осталась стоять, прислонившись лбом к прохладному пластику панели, пытаясь заставить мысль совершить хоть какое-то движение. Внутри царил хаос, который её внутренний голос, голос трезвой и рациональной Амелии МакКолл, пытался безуспешно обуздать. «Это глюк. Остаточный эффект. Вчера были светлячки на потолке и философские белки — мозг просто доигрывает. Это очень яркий, очень детализированный сон наяву, аудио-галлюцинация. Сейчас я обернусь, и всё исчезнет». Логика отчаянно цеплялась за соломинку, пытаясь навести порядок в рухнувшей вселенной. Но эта самая логика разом онемела, замерла в леденящем ужасе, когда в тишине квартиры, нарушенной лишь её собственным прерывистым дыханием, раздался новый звук. Чёткий, материальный, неоспоримый. Звонок в дверь. Мускулы сработали раньше мозга. Рука легла на холодную металлическую ручку, повернула её. Дверь, издав лёгкий скрип, отъехала внутрь. И она замерла. В проёме, залитый светом из окна напротив лифта, стоял он. Стайлз. Чёртов, невменяемый, невозможный Стилински. Он был воплощением дорожной усталости: помятая серая футболка, тёмные, почти фиолетовые круги под глазами, в которых притушился привычный блеск, волосы всклокоченные, будто он всю дорогу ехал с открытым окном. Но на его лице цвела ухмылка. Широкая, торжествующая, дерзкая, кошачья — ухмылка существа, которое только что поймало солнечного зайчика и знает, что это его величайшая победа. В одной руке он сжимал старый рюкзак, перекинутый через плечо. — Какого чёрта… — выдохнула Ами, и это был не вопрос, а констатация полного краха всех её представлений о мироустройстве. Из глубины квартиры донеслось шарканье босых ног по полу. В дверной проём, из-за её плеча, высунулась растрёпанная голова Диего, с одной стороны лица отпечатался узор от шва диванной подушки. — Ами, что ты … — он начал ворчать, но голос его застрял в горле. Глаза округлились. — Ебать. Колотить меня в ногу. Он… он приехал. Неловко развернувшись, Ами бросила взгляд на овальное зеркало в золочёной раме, висевшее в прихожей. В нём застыли они с Диего: двое призраков в мятой одежде, с опухшими от сна и изумления лицами. На их отражениях лежала одна и та же печать — смесь абсолютного шока, животного неверия и тупого, почти комического удивления. Они выглядели как персонажи абсурдной пьесы, застигнутые в самый нелепый момент. — Ди, — прошептала она, не возвращая взгляд на живого, дышащего призрака в дверях, от этого воплощённого абсурда. — Скажи, пожалуйста, что у нас коллективный галлюциноз. Иначе мне придётся начать сомневаться не только в своём психическом здоровье, но и в базовых законах физики, пространства и времени. — Милая, — так же тихо отозвался Диего, и в его голосе пробивалась уже не паника, а какая-то дикая, почти научная заинтересованность. — Травка хороша, но не всемогуща. Она не может материализовать парней из другого штата. — Так, ребята, — голос из проёма вернул их в реальность. Стайлз закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в школьной постановке, и переминулся с ноги на ногу. — Может, впустите уже? Или мы продолжим этот мистический сеанс связи через порог? У меня ноги отваливаются. Ами молча, как автомат, отступила на шаг, упираясь спиной в стену прихожей, пропуская его внутрь. Диего отскочил в сторону, создавая коридор. Они стояли теперь как два истукана по обе стороны от входа, наблюдая, как инопланетянин с дороги скидывает потрёпанные кроссовки, не развязывая шнурков, ставит свой рюкзак у вешалки и, не глядя на них, проходит в гостиную. Он обвёл взглядом поле битвы — смятые одеяла, пустые стаканы, мерцающий в режиме паузы телевизор — и с глухим, протяжным стоном истинного, беспредельного облегчения обрушился на самый большой диван. Его тело буквально вжалось в мягкую обивку. Он закинул руки за голову, устроившись с видом полновластного хозяина, и закрыл глаза на секунду, прежде чем снова открыть их и устрепить взгляд на потолок. В прихожей царила гробовая тишина. Диего медленно, очень медленно повернул голову к Ами. Его губы беззвучно сформировали вопрос: — Так это… тот самый Стайлз? Ами, не отрывая глаз от фигуры на диване, так же беззвучно кивнула. — И он вот так… просто взял и прикатил. На десять часов. Ночью, — продолжил мысленный диалог Диего, его брови почти ушли в волосы. — Вроде того, — она ответила едва заметным движением плеча. Диего задержал взгляд на ней, потом перевёл его на расслабленное тело на диване. И вдруг, в уголке его рта, ещё липкого от сна, дрогнула улыбка. Не просто улыбка — на его лице расцвёл тот самый огонёк дикого, безрассудного азарта, который Ами знала слишком хорошо. — Бля, — беззвучно выругался он, и его глаза блеснули. — А он мне нравится. Они перешёптывались, прекрасно понимая, что в звенящей тишине квартиры каждое слово, каждый шёпот, каждый выдох слышны так же чётко, как удар грома. — Если что, я всё ещё здесь. И в полном, хоть и несколько потрёпанном, сознании. И отлично всё слышу, — раздался слегка хриплый, но абсолютно внятный голос с дивана. Стайлз не стал даже поворачиваться. Он просто лежал, глядя в потолок, и та самая ухмылка, широкая и самодовольная, казалось, навсегда впечаталась в черты его усталого лица. — Можете не переходить на шёпот. Я, в конце концов, не призрак. Хотя, — он наконец повернул голову в их сторону, и его взгляд, уставший, но острый как бритва, встретился сначала с Ами, потом с Диего, — после такой дороги я уже и сам не уверен. — Я просто… не могу поверить, что ты это сделал, — наконец выдавила из себя Ами, сделав несколько шагов вглубь гостиной. Её голос был приглушенным, всё ещё несущим в себе отзвук сна и тотального непонимания. — Это же чистое безумие. Даже для тебя. — Я тоже, честно говоря, до конца не верил, пока не проехал половину пути, — признался Стайлз, не открывая глаз. Он потирал переносицу костяшками пальцев, и в этом жесте читалась не просто усталость, а глубокая, выматывающая душевная и физическая опустошённость. Когда он заговорил снова, в его обычно уверенном голосе прозвучала лёгкая, почти невидимая дрожь — странная смесь выдохшегося адреналина, дорожной дроги и того трезвого осознания, что он действительно это совершил. — Ты хоть отца предупредил? — спросила Ами, садясь на край дивана рядом с его ногами. — А Скотт? Он вообще в курсе? Один глаз Стайлза приоткрылся, уставившись на потолок с видом мученика. — Папа был дома, когда я уезжал. Я сказал ему, что еду к тебе, потому что ты… ну, потому что так надо. Он покрутил у виска, но дал денег на бензин и дорожные чипсы. А Скотт… — тут Стайлз поморщился, и это было самое живое выражение на его лице с момента появления. — Ну, думаю, сюрприз? Чёрт, он же меня убьёт. Медленно и с подробностями. — Однозначно убьёт, — кивнула Ами с полной уверенностью. — И я буду держать фонарик, пока он будет читать тебе последние права. — Не сомневайся, — поддакнул Диего, прислонившись к дверному косяку. Он явно наслаждался зрелищем. — Ну, живём один раз, верно? — Стайлз попытался вложить в голос бодрость, но получилось скорее нервно и хрипло. Он наконец приподнялся на локтях, окинув взглядом их обоих. — Я… не сильно помешаю вашему священному графику лежания в беспамятстве? Могу потом уехать… но мне бы, честно, часок поспать. А то я, кажется, уже вижу второго Диего в углу, и он мне строит рожицы. — Не-не-не, дружок! — Диего буквально взлетел с места, будто и не спал только что мёртвым сном. Его энергия, всегда находившаяся где-то на границе между энтузиазмом и социальным бедствием, теперь била через край. Он подскочил к дивану и указал пальцем на Стайлза, как учёный на редкий вид бабочки. — Ты теперь никуда не денешься. Ты совершил подвиг! Проехал пол-штата в кромешной тьме, чтобы доказать нашей принцессе, что ты самый упрямый осёл на всём западном побережье. Это надо отметить! Я просто обязан представить тебя нашей бандой. — Так, для начала всем нужно элементарно прийти в себя, — попыталась вставить здравомыслие Амелия, предвидя лавину планов Диего, которая вот-вот должна была обрушиться. — Подожди, подожди, дорогая, — отмахнулся Диего, усаживаясь на подлокотник дивана рядом с ней. Его глаза горели. — Не видишь разве? Тут новая звезда взошла на небосклоне нашего затхлого мирка, и я, как главный пиар-менеджер этой звезды, обязан её правильно зажечь. Посмотри на него, — он ткнул пальцем в сторону Стайлза, который уже снова закрыл глаза, но по дрожащему уголку рта было видно, что он слушает. — Он сейчас — точная копия тебя, когда ты только приехала. Весь на нервах, глаза бегают, тень за плечом чудится. Ами хотела возразить, но Диего не дал. — А теперь посмотри на себя. Прошло пару дней, и ты уже не похожа на ходячий труп! У тебя даже румянец появился, зрачки нормального размера, ты не вздрагиваешь от каждого хлопка дверью. Пусть по чуть-чуть, но ты оттаиваешь. Так что, Стайлз Стилински, — Диего объявил это с пафосом циркового шпрехшталмейстера, — ты — наш новый пациент! Добро пожаловать на интенсивный курс терапии от ужасов вашей сказочной деревни! Ами закатила глаза так, что чуть не увидела собственный мозг, и плюхнулась на стул рядом с диваном. Но, черт возьми, в его дурацких словах была своя, дикая доля правды. Она украдкой глянула на своё отражение в тёмном, пыльном экране выключенного телевизора. Да, она видела изменения. Кожа, которая ещё неделю назад была полупрозрачно-бледной, приобрела лёгкий, здоровый, медовый оттенок — подарок от матери, проступавший на солнце. Волосы, даже не стриженные, уже не напоминали воронье гнезо после урагана, в них появился тусклый блеск. Глубокие синяки под глазами, почти фиолетовые, сошли до лёгких теней. Она всё ещё вздрагивала по ночам, ей всё ещё снились огонь и клыки, а в полной темноте сердце начинало колотиться как бешеное. Но исчезло главное — тот постоянный, фоновый, точильный страх, ощущение, что из-за любого угла, из-за каждой тени может выпрыгнуть что-то с клыками и когтями. В Бейкон-Хиллс она медленно, по крупицам, заживала благодаря близким, благодаря Скотту и самому Стайлзу. Но здесь, в Сан-Франциско, ей не нужно было быть настороже каждую секунду. Здесь она могла наконец-то вспомнить, кем была до всего этого: девчонкой, которая любит разгадывать загадки и головоломки, которая с удовольствием грызёт гранит науки, но не прочь сорваться на бесцельную прогулку с друзьями; которая обожает гулкий, многоязычный шум большого города, а не вздрагивает от него. И, может быть, эта передышка, этот глоток нормальной, безмонстрной жизни поможет и ему. У Стайлза не было здесь своего прошлого, своих призраков, своих тайн, вшитых в асфальт и стены. Но что мешало им создать здесь что-то новое? Что мешало им найти здесь свою общую, тихую точку опоры, свою временную, солнечную гавань посреди этого сумасшедшего лета? — Так на сколько ты, собственно, приехал? — спросила она после долгой, задумчивой паузы, разрывая наступившее молчание. — У тебя вообще был план, кроме как вломиться ко мне на рассвете? Стайлз, не открывая глаз, слабо ухмыльнулся. — Вообще-то… плана не было. Я действовал по наитию. По вдохновению. — Ха, в этом я не сомневаюсь ни секунды, — фыркнула Ами, но в её голосе уже не было прежней раздражённости. Была какая-то обречённая нежность. — Значит, строим план на ходу. Очень кстати, я ещё не купила обратный билет, всё откладывала. Значит, так: ты задерживаешься на оставшиеся дни моего «отпуска», — она сделала в воздухе ироничные кавычки, — а потом поедем домой вместе. А пока ты здесь… — Ами перевела взгляд на Диего, у которого в глазах уже откровенно танцевали чертики и строились грандиозные, безумные планы. Она вздохнула, смиряясь с неизбежным, и в её собственном взгляде вспыхнула искорка того самого старого, почти забытого озорства. — Мы оба будем пациентами клиники доктора Рамиры. Доктор, — она снова посмотрела на Диего, и теперь они улыбались уже одинаково, — вы готовы принять двух сложных пациентов с изрядно потрёпанной психикой и одним-единственным желанием просто… пожить? — О, это предложение, от которого я не могу отказаться! — воскликнул Диего, потирая руки с видом режиссёра, получившего в распоряжение двух голливудских звезд. — Двое потерянных душ в одном месте! Но уже Ами смотрела не на него. Её взгляд был прикован к лицу на диване. Вся её поза, слегка наклонённая вперёд, сцепленные на коленях пальцы, выдали напряжённое ожидание. — А ты что думаешь, Стайлз? — спросила она, и голос её прозвучал тише, мягче. — Останешься? Немного? В её взгляде была не просто надежда или дружеское ожидание. Там читалась тихая, но отчаянная мольба. Она хотела этого с такой силой, что почти физически ощущала это желание где-то под рёбрами. Она хотела, чтобы он увидел этот город, этих людей, эту версию её самой, уже не сжатую в тиски постоянного страха. Она хотела, чтобы он вдохнул этот воздух, полный свободы и легкомыслия, и позволил себе расслабиться. Она хотела всего и сразу — и его улыбки без тревоги в уголках глаз, и его смеха без оглядки, и чувства, что они здесь, оба, находятся в безопасности. Но главное — чтобы он просто сказал «да». — Я… — Стайлз замялся. Он прикрыл глаза, и под тонкой кожей век было видно, как быстро движутся зрачки. В его молчании слышалось бормотание внутренних демонов: тени сомнений, груз ответственности, и, возможно, тот самый страх — не перед чем-то внешним, а перед этой навалившейся тишиной и покоем, к которым он просто отвык. Как человек, долго бывший на морозе, боится жгучего тепла. — Стайлз… — Она сделала лёгкий, почти неуверенный шаг к дивану, затем ещё один. Опустившись на колени на ковёр прямо перед ним, так что их лица оказались на одном уровне, она прошептала так тихо, что слова были скорее движением губ, едва слышным выдохом, предназначенным только для него: — Останься. Пожалуйста. Он открыл глаза. И они встретились взглядами — её тёмные, широкие, полные немого вопроса, и его — усталые, испещрённые тонкими красными нитями, но такие знакомые. Что-то в них дрогнуло. Какая-то внутренняя защёлка, державшая его в постоянном тонусе, сдалась, отщёлкнулась с почти слышимым тихим звуком. Он выдохнул, и с этим выдохом из его плеч словно ушло несколько фунтов невидимого груза. — Думаю, шериф не будет сильно против, если его сына не будет видно пару дней, — наконец сказал он, и в голосе его появилась первая, робкая нота облегчения. Слабенькая улыбка тронула его губы. — Особенно если этот сын… наконец-то выспится. Улыбка, которая расцвела на лице Ами, могла бы осветить всю комнату и без солнца. Она не просто улыбнулась — она сияла. Не раздумывая, не давая себе времени на сомнения или ложную скромность, она вскочила с колен и буквально запрыгнула на диван, обрушившись на Стайлза в крепком, душащем, полном безудержной радости объятии. Она смеялась, прижавшись щекой к его плечу, чувствуя под пальцами грубую ткань его футболки и твёрдые кости лопаток под ней. Сперва его руки повисли в воздухе в нерешительности, но потом — медленно, осторожно, будто боясь разбить хрупкий момент — обняли её в ответ. И эти объятия стали крепче, увереннее, превратившись из ответа в настоящее, полное взаимопонимание. — Так-так-так, свои сантименты и страсти оставьте при себе, пока я в комнате, — фальшиво строгим, начальственным тоном проворчал Диего, но по его довольной ухмылке было видно, что спектакль ему нравится. — Ой, посмотрите на него! — Ами медленно поднялась, стараясь не встречаться глазами со Стайлзом, и чувствуя, как по её щекам разливается предательский, жаркий румянец. Она принялась без нужды поправлять подушки на диване. — Как будто не он в прошлом году… — А вот заканчивать историю не надо! — Диего подскочил и замахал на неё руками, словно отгоняя мух. — Не позорь меня перед новым другом! — Мы уже друзья? — с искренним, неподдельным удивлением спросил Стайлз, всё ещё полулежа на диване и наблюдая за этой пантомимой. Его усталость, кажется, на секунду отступила перед любопытством. — Сомневаешься? — Диего присел перед ним на корточки, как тренер перед новичком. — Ты проехал десять часов ради неё. Ты выдержал мой осмотр и не сбежал. Даже если ты там, в своей голове, ещё не решил, — друг ты мне или нет, я уже решил. Я коллекционирую потрясающих, ненормальных, невероятных людей. И ты, дружище, уже в коллекции. Бесповоротно. — Так, значит… — Ами, чтобы перевести дух и спрятать остатки смущения, взглянула на часы на стене. — У меня стрижка в парикмахерской через три часа. Стайлз, — она повернулась к нему, — у тебя есть примерно два часа на сон. Намерен использовать? — Ты же знаешь, Мел, — он попытался улыбнуться бодрее, но в этой улыбке была глубокая трещина, через которую проглядывала изнуряющая усталость. — Я не усну. — Дело так не пойдёт, — решительно заявил Диего, вскакивая и направляясь к своему рюкзаку, валявшемуся в углу. Он порылся в одном из карманов и извлёк небольшую, аккуратную металлическую таблеточницу с гравировкой в виде мандалы. — Вот, лёгкое, почти домашнее снотворное. На травах — валериана, пустырник, немного хмеля. Ничего синтетического, ничего серьёзного. Без рецепта. — Он протянул таблеточницу Стайлзу. — Иди в комнату Рафаэля, там чистое бельё, тихо и темно. И спи. Это не просьба. Это приказ твоего временного лечащего врача и гида по Сан-Франциско. — Да не, Диего, всё нормально, я… — Всё НЕ нормально, — перебил его Диего, и в его голосе впервые прозвучали нотки не шутливой, а самой что ни на есть серьёзной заботы. — Ты гонишь на адреналине и упрямстве. Это ненадолго. И потом, ты не один такой. Эта дура, — он кивнул в сторону Ами, — тоже нормально не спит. И знаешь что? Это серьёзно. Поэтому ты берёшь таблеточку и идешь спатеньки. — Он развернулся к Ами, указывая на неё пальцем, как строгий учитель. — Ты — марш в душ. Приведи себя в божеский вид. А я, пока вы будете заниматься гигиеной и сном, схожу в нашу кофейню внизу. Потом позавтракаем, соберёмся, я отвезу тебя в парикмахерскую, по дороге обратно заскочим в магазин за продуктами, приготовим обед, а к тому времени наш путешественник как раз проснётся отдохнувшим и голодным. И тогда… — его глаза заблестели, — …тогда и начнётся великое! — Великое? — насторожился Стайлз, медленно поднимаясь с дивана и принимая из рук Диего прохладную таблеточницу. — Узнаешь, — Диего подмигнул так заговорщицки и многозначительно, что по спине у обоих пробежали мурашки, и стало одновременно и весело, и немного страшно. — Сюрприз. — Погоди-ка, я чего-то не знаю? — нахмурилась Ами, скрестив руки на груди. — Какое ещё «великое»? — Всё знаешь, дорогая, просто успела забыть, — Диего беззастенчиво ткнул её в лоб пальцем. — Какая сегодня дата? Вернее, день недели? Ами задумалась на секунду, мысленно перебирая дни. Её глаза постепенно округлялись, в них вспыхнуло сначала понимание, затем ужас, а потом — неизбежное, безропотное принятие. — О, нет… Только не это… — О, да! — воскликнул Диего, подбрасывая воображаемую шляпу. — Сегодня пятница, Амелия МакКолл. Наш еженедельный, священный, ничем не отменяемый ритуал! И в этом раз он будет особенным, потому что у нас есть гость! — Диего, мы только вчера… — Ничего не слышу! Глухота! Традиции святы и нерушимы! — провозгласил он, зажимая уши. — А наш гость, — он обернулся к Стайлзу, который наблюдал за этим, как за теннисным матчем, переводя взгляд с одного на другого, — будет просто счастлив познакомиться с той самой королевской особой, которую ты так тщательно скрываешь! — Королевской… какой? — окончательно потеряв нить, спросил Стайлз, чувствуя, как его усталость борется с диким любопытством. — Неважно! Всё узнаешь вечером! А теперь — все по местам! — скомандовал Диего, хлопая в ладоши. — Ты — спать! Ты — в душ! А я… — он оглядел себя с внезапным и комичным осознанием и замер. На его лице отразилась чистейшая, неподдельная растерянность. — А я… пожалуй, поищу свои штаны. Видимо. Почему вы мне ничего не сказали? Где мои джинсы?! Стайлз фыркнул, не сдержав смешка, и Ами закрыла лицо ладонью, её плечи затряслись от беззвучного хохота. — Он всегда такой? — тихо, с неподдельным интересом спросил Стайлз, когда Диего отправился на поиски одежды, бормоча себе под нос. — Какой? — притворно-невинно переспросила Ами, вытирая слезу со смеха. — Такой… командующий парадом в цирке, в котором сам и является главным представлением? — Привыкай, — она улыбнулась, и в этой улыбке была тёплая, почти сестринская нежность к их общему другу. — Кажется, ты теперь официально принят в ближний круг. Со всеми вытекающими… последствиями. — Она подмигнула ему и направилась в свою спальню за полотенцем и чистой одеждой. — Эй, — его голос остановил её у дверного проёма. Она обернулась. Он смотрел на неё серьёзно, без ухмылки и пафоса. — Мне стоит чего-то конкретно… бояться? До вечера? На всякий случай. Чтобы морально подготовиться. Ами задумалась на секунду, глядя на его уставшее, но оживлённое любопытством лицо. — Всё, что тебе нужно сейчас, — это написать отцу, что ты жив, здоров и задерживаешься на пару дней. А потом — выключить мозг и спать. Остальное… — она покачала головой, и в её глазах плеснулась та самая озорная искорка. — Меньше знаешь — крепче спишь. Поверь мне на слово. Она улыбнулась ему последний раз и скрылась в комнате, притворив за собой дверь. Стайлз послушно, как дисциплинированный солдат (хоть и с лёгкой ухмылкой), направился в указанную комнату Рафаэля. Через несколько минут оттуда донёсся сдержанный, монотонный гул разговора по телефону — короткие, успокаивающие фразы: «Да, пап… Всё в порядке… Нет, не волнуйся… Задержусь на пару дней… Да, она здесь… Да, с её другом… Спокойной ночи… То есть утра». Потом — тишина. Лишь едва слышное поскрипывание пружин матраса и шорох простыней, когда он устраивался поудобнее. --- Полуденное солнце Сан-Франциско теперь спряталось за высокую, плотную пелену облаков. Небесный свод стал похож на матовое белое стекло, рассеивающее свет ровным, бестеневым сиянием. Лишь изредка прорывались косые золотые лучи — они касались верхушек деревьев в парках, зажигали блики на стёклах небоскрёбов и посеребряли небольшую, ленивую рябь на свинцовой глади залива. Город будто вздохнул, укрывшись от прямого жара, и замер в ожидании вечерней прохлады. Серебристая Ауди Диего не спеша катилась по широкому бульвару Гири, направляясь в сторону Голден Гейтс и прилегающих к парку кварталов, где в одном из викторианских домиков ютилась парикмахерская «Aura». В этот послеобеденный час улицы дышали спокойствием. Не было ни утренней спешки, ни вечерних пробок — лишь редкие машины, несколько велосипедистов да беззаботные туристы с картами в руках. Весь город, казалось, ненадолго прилёг вздремнуть, набираясь сил перед субботним весельем. В салоне автомобиля, пахнущем свежим воском и кожей сидений, играло радио. Из динамиков лилась та самая, въедливая и узнаваемая с первых аккордов песня «Payphone», уже несколько месяцев не сходившая с первых строчек чартов. Амелия, прислонившись головой к прохладному стеклу, и Диего, отстукивающий ритм пальцами по рулю, тихо, вполголоса подпевали знакомому мотиву. Простые, но цепляющие слова отпечатывались в сознании сами собой, заполняя паузы в мыслях. Проезжая очередной светофор, который вдруг переключился на жёлтый, Диего плавно остановился. В тишине, последовавшей за сбавленными оборотами двигателя, Амелия потянулась к ручке громкости и убавила звук почти до шепота. Музыка осталась фоновым биением, чуть слышным за биением собственного сердца. — Ты уверен, что это хорошая идея? — её голос прозвучал негромко, но чётко в suddenly наступившей тишине. — Взять Стайлза сегодня с собой на это… представление? Да и в целом… Думаешь, ему станет от всего этого легче? Или мы просто вгоним его в ещё больший стресс своим клоунством? Диего не ответил сразу. Он смотрел на светофор, ожидая зелёного сигнала, его пальцы всё так же отстукивали невидимый ритм на кожаном ободе руля. — Ами, — наконец сказал он, мягко и без привычного балагурства. — Это у тебя надо спрашивать. Ты знаешь его не пятнадцать минут, как я. — Просто… Черт, Диего. — Ами отвернулась к окну, наблюдая, как по тротуару проходит женщина с огромной, пушистой собакой. — Я сломалась. Я сломалась в этом городе практически за один месяц. Потеряла себя, забыла, кто я. Да, — она перебила саму себя, — не поспоришь, были причины. Огромные, чудовищные причины. Но Стайлз… — она обернулась к другу, и в её глазах читалась настоящая боль. — Я не говорю, что наш Бейкон-Хилл — плохое место. Он, в своей странности… он чудесный. Тихий, спокойный, зелёный. До ближайшего большого города — сорок минут езды, и это создаёт свою, особую, почти тепличную атмосферу. Но те события… И Стайлз… у Стайлза своя история. Долгая. Я не вправе рассказывать всё, но… пока меня ломало одним сокрушительным ударом, его жизнь ломала его медленно, методично, на протяжении многих лет. Сосредоточенно. Жестоко. Без малейшей жалости. Она сделала паузу, ловя дыхание, её пальцы нервно теребили ручку своей кожаной сумки, сжимая и разжимая её, оставляя на мягкой коже влажные отпечатки. — Если у меня — бессонница, то у него — привычка не спать, возведённая в абсолют. Если у меня — страх, то у него с детства — панические атаки, от которых не спрятаться. Если у меня проблемы с гневом, с этой яростью, что копится внутри, то он… он часто просто не может справиться ни с одной своей эмоцией. Они накатывают и захлёстывают его с головой. Он просто… он мастерски это скрывает. Намного лучше меня. Профессионально. Он постоянно переключает внимание на проблемы других, решает чужие головоломки, спасает чужие жизни, лишь бы только не останавливаться, не смотреть внутрь себя. Но я же не слепая, Диего. Я умею видеть детали. Вижу, как дрожат его пальцы, когда он думает, что никто не смотрит. Вижу эту тень в глазах, когда наступает тишина. Слышу, как сбивается его дыхание в лифте. Я просто… я боюсь. Боюсь, что всё это веселье, эта наша «терапия», обернётся для него фарсом. Вдруг мы сорвём какой-то внутренний клапан? Вдруг вместо того, чтобы помочь, мы только сильнее напомним ему, как тяжело бывает просто… быть? И всё пойдёт наперекосяк. И будет только хуже. Машина тронулась с места, плавно покатилась дальше. Диего молчал. Не просто слушал, а впитывал каждое слово, пропускал его через себя. Его лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Он минуту, другую вёл машину в полной тишине, лишь изредка бросая на Ами быстрые, оценивающие взгляды. — Я не думаю… — начал он наконец, медленно подбирая выражения. — Не думаю, что будет хуже. Потому что он уже в самом худшем месте, где только может быть человек, — в одиночестве со своей болью. Что тебе говорила твоя терапевт, помимо дыхательных упражнений, таблеток и ведения дневника? Ами задумалась, её взгляд устремился в пространство за лобовым стеклом, но видела она не дорогу. — Что нужно… нужно позволять людям быть рядом. Даже когда кажется, что ты их отталкиваешь или обременяешь. Поддержка… — её голос дрогнул. — Вот именно. Поддержка. Семьи, друзей. Но… — Диего на секунду замолчал, обдумывая что-то, и его бровь поползла вверх в характерном жесте лёгкого скепсиса, смешанного с любопытством. — Боже, Ами, я, конечно, на сто процентов уверен, что парень чертовски влюблен в тебя, и это само по себе уже диагноз. Но неужели только это могло заставить его подорваться на другой конец штата, как ракета, в десять вечера? Без плана, без всего? Даже для романтического жеста это слишком. Амелия смущённо улыбнулась, почувствовав, как по щекам разливается тепло, но её взгляд, устремлённый в лобовое стекло, оставался сосредоточенным и серьёзным, будто она разглядывала не дорогу, а сложную диаграмму чувств. — Я имею в виду… — Диего повернул руль, плавно обходя автобус, и продолжил, уже более вдумчиво. — Мне кажется, он тоже отчаянно хотел сбежать. Неосознанно, может быть. Но его мозг, его нервная система требовали экстренной разгрузки. Ты видела, как его вырубило? Я же говорил, те таблетки — просто травяной сбор, лёгкое седативное. Их эффекта не хватило бы, чтобы усыпить здорового человека после десяти чашек кофе. Его вырубила не валериана, Ами. Его вырубила собственная, накопленная за месяцы, а то и годы, усталость. Мозг, который постоянно работает на полных оборотах, в режиме красного сигнала тревоги, в конце концов просто… отключает питание. Это защитный механизм. Он сделал паузу, давая ей осмыслить его слова, и его собственное выражение лица смягчилось, стало почти нежным. — Его внутренний двигатель перегрелся. И всё, что мы, как его временная ремонтная бригада, можем сделать — это дать ему остыть. Помочь ему просто… отдохнуть. А в создании безопасного пространства для отдыха и лёгкого, здорового безумия, — широкая, солнечная улыбка озарила лицо Диего, — нам с тобой, дорогая, просто нет равных. Ами задумалась, впитывая его слова, как губка. Они падали на благодатную почву её собственных тревог и надежд. Он был прав. До боли прав. Стайлзу нужен был не просто побег от — от страхов, обязанностей, призраков. Ему нужен был побег к — к чему-то светлому, беззаботному, настоящему. Ему нужна была передышка, глоток свежего воздуха в его вечно наэлектризованном, тревожном мире. И она… она могла стать для него этим глотком. Этот город, эти дни, эта их странная компания — могли стать тем самым солнечным лучом, который пробивается сквозь густые тучи. — Здесь поверни налево, — её голос прозвучал тихо, но уверенно, возвращая их к реальности дороги. Она указала пальцем на неприметный поворот, ведущий к небольшой платной парковке за кафе. — Сколько будет длиться твоё преображение? — спросил Диего, включая поворотник и ловко встраиваясь в ряд. — Около часа. Не больше. Там сегодня плотная запись. — Отлично. Я тогда успею съездить к себе на квартиру, — сказал Диего, припарковываясь. — Возьму пару вещичек. Как думаешь, какой у твоего… дружка размер? — Он произнёс последнее слово с нарочитой, игривой интонацией, подмигнув ей. Ами фыркнула, отстёгивая ремень безопасности. — Не называй его так. Звучит… пошло. В плохом смысле этого слова. — Она открыла дверь, и в салон ворвался влажный, прохладный воздух с запахом моря и кофе из соседней кофейни. — И только не говори, что ты собираешься собрать ему целый образ из своего гардероба, — она закатила глаза, выходя на тротуар и поправляя свою сумку на плече. — А что такого? — Диего тоже вышел, защёлкнув машину на сигнализацию. Он обошёл капот и встал рядом с ней, заложив руки в карманы узких чёрных джинсов. — Не пойдёт же он в том, в чём приехал? В мятой футболке и этих своих кроссовках, которые, я уверен, пахнут теперь бензином и тоской. Сомневаюсь, что у него в том армейском рюкзаке припрятан смокинг или хотя бы приличная рубашка. А вечер, между прочим, требует определённого… шика. И поверь мне, я позабочусь, чтобы он выглядел идеально. Подходил под твой образ. — Диего оценивающе прищурился, как художник, представляющий будущую картину. — Он вроде жилистый, не худой. Думаю, у нас с ним один размер. Парень в хорошей форме, это видно даже сквозь помятость. — Стайлз — не сумочка, чтобы «подходить под мой образ», — отрезала Ами, но в её голосе уже не было прежнего раздражения, а лишь лёгкая, уставшая улыбка. Она немного помолчала, глядя на витрину парикмахерской, где в зеркале мелькали силуэты. Потом, уже поворачиваясь к двери, бросила через плечо: — Но… насчёт размера ты, пожалуй, прав. Примерно один. Ответом ей была фирменная, ослепительная улыбка лучшего друга, в которой смешались торжество, заговорщицкий блеск и безграничная уверенность в своей правоте. А затем — мягкий рокот мотора серебристой Ауди, когда та плавно отъехала от тротуара, растворяясь в потоке машин. Спустя всего сорок минут, проведённых в уютном кресле под монотонное жужжание машинок и лёгкий запах лака и краски для волос, Амелия снова была «собой». Точнее, той более лёгкой, ухоженной версией себя. Каштановые пряди, ещё влажные и тяжёлые, теперь лежали идеальными, послушными волнами, каждая завитушка на своём месте. Лея, мастер с золотыми руками и острым чувством стиля, не просто подровняла концы — она ловким движением укоротила длину, освободив шею и плечи. Теперь волосы заканчивались чуть выше лопаток, делая её силуэт воздушнее, а лицо — открытее. Оплатив процедуру и, по совету администратора, прикупив спрей с морской солью для лёгкой, естественной текстуры, Ами вышла на улицу, ощущая непривычную прохладу на затылке и лёгкость во всём теле. Физическую, по крайней мере. За десять минут до этого в телефон вибрировал с сообщением от Диего: «Задерживаюсь ненадолго, пробки начали собираться раньше обычного. Чёртов пятничный апокалипсис. Зайди пока в магазин «Green Leaf», он за углом от салона». Обед. Мысль о еде ударила в голову с новой силой. Боже, она была до ужаса, до животного клокотания в желудке голодна. Стресс, тяжкая ночь, эмоциональные качели — всё это сожрало последние запасы энергии. Теперь её тело требовало возмездия в виде калорий. Она готова была скупить все полки этого магазина. «Green Leaf» оказался небольшим, но стильным фермерским маркетом с прилавками, ломящимися от свежести. Корзина в её руках быстро превратилась в тележку, а тележка — в хаотичную инсталляцию из всего, что бросалось в глаза. В неё летело без разбора: греческие йогурты с мёдом, несколько сортов сыра (от острого чеддера до нежного козьего), гроздья винограда, персики, авокадо, пакет молодого шпината, яркие перцы. Потом пошла «тяжёлая артиллерия»: пачка солёных чипсов с трюфелем, печенье в шоколаде, воздушный рис в карамели. Её рука сама потянулась к полке с шоколадом и, почти не глядя, схватила плитку горького, 85% какао. Она сама его не любила — он казался ей слишком землистым, почти горьким. Но её пальцы всё равно сжали упаковку. Его любимый. Мысль проскочила быстро, как вспышка. Стайлз мог есть такой, ломая квадратики и морщась, но с наслаждением, утверждая, что это «единственный честный шоколад на свете». Она стояла в раздумьях перед ярким стендом с разноцветными капсулами для кофемашины, пытаясь вспомнить, закончились ли дома её любимые с карамелью, когда услышала знакомый голос. — Боже правый, Ами, да ты прямо как белка перед голодной зимой. Или как персонаж из постапокалиптического романа, делающий стратегические запасы перед концом света. Диего, выглядевший слегка взъерошенным после пробки, стоял в конце прохода, закинув на плечо лёгкую ветровку. Его взгляд скользил по горе продуктов в её тележке с неподдельным изумлением и сарказмом. — Иди в жопу, Рамиро, — буркнула она беззлобно, но с полным ртом. Она только что сунула в рот виноградину. — Я голодная, как стая волков после спячки. Если ты сейчас не отойдёшь, начну грызть тебя за лодыжку. Или саму себя от жадности. — Чтобы подкрепить слова, она дотянулась до коробочки с капсулами карамельного латте и быстрым, почти грабительским движением швырнула её в тележку, где она затерялась среди сыров. — В любом случае, гений кулинарной мысли, — Диего подошёл ближе и заглянул в тележку с видом строгого ревизора, — ты вообще представляешь, что из этого… этого ассорти можно собрать в единое блюдо? Или у нас сегодня ужин «шведский стол из холодильника»? — Э-э-эм… Ну, я же не совсем глупая — Ами замялась, её взгляд метнулся по содержимому тележки, будто впервые видя его. Да, она была глупа. Она просто хватала то, на что слюнки текли. — Смотри: у нас есть грибы, сыр пармезан… Если взять ещё риса, а я не помню, есть ли он дома… и масло сливочное… — она говорила медленно, собирая рецепт по кусочкам прямо на ходу, будто играя в кулинарную головоломку. — Получается ризотто! Грибное ризотто с пармезаном. Вполне себе благородно и сытно. — Ага, ризотто, — Диего ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Он видел её импровизацию насквозь. — А эта гора йогуртов, полтонны фруктов, чипсы и три вида печенья? Это для… гарнира? Или для пищевой пирамиды твоего нового культа? — Это для личного счастья, — с достоинством парировала Ами, хватая с полки упаковку соуса гуакамоле. — Не осуждай мой путь к сиюминутной радости. И не трогай мой шоколад. Они добрали необходимое — рис, сливки на всякий случай, бутылку оливкового масла и пучок свежего тимьяна, от которого Диего не мог отказаться («Он пахнет летом и Италией одновременно, это обязательно!»). Расплатившись на кассе под одобрительные взгляды кассирши, явно видевшей и не такое, они вышли на улицу, обвешанные пакетами с обеих рук. Пластиковые ручки впивались в пальцы, наливаясь свинцовой тяжестью. — Я просто констатирую факт, — бурчал Диего, ковыляя к машине и пытаясь не уронить пакет. — Между желудком среднестатистической женщины и чёрной дырой где-то в созвездии Девы есть поразительное сходство. Бездонное нутро, поглощающее материю и свет. И таинственные законы, по которым оно живёт, не поддаются измерению. Одно «хочу» — и вот мы уже несём половину фермерского рынка, планируя накормить армию из трёх человек. Ами лишь фыркнула в ответ, но улыбка не сходила с её лица. Под этой тяжестью пакетов, под бременем бытовухи и дурацких пререканий, таилось что-то очень простое и хорошее. Что-то вроде нормальности. И это было бесценно. В квартире стояла густая, тёплая тишина послеполуденного покоя. Её нарушали лишь тиканье старых настенных часов в прихожей да отдалённый, приглушённый стеклом гул города. Ами на секунду замерла в дверях, странное чувство пустоты сжало сердце. Он всё же уехал? Но затем её взгляд упал на знакомый рюкзак, прислонённый к вешалке, и на пару небрежно сброшенных кроссовок у порога. Всё было на месте. Он был здесь. Они с Диего, перешептываясь и перемигиваясь, как заговорщики, старались разгрузить пакеты с минимальным шумом. Шуршание бумаги и мягкие стуки банок по столешнице казались в этой тишине оглушительными. Принявшись за готовку, они вели лёгкий, прерывистый разговор, разговаривая больше жестами, чем словами. Спорили о планах на оставшиеся два дня. — Мне хочется просто погулять с ним, — тихо настаивала Ами, нарезая грибы тонкими, эластичными ломтиками. — Показать набережную, может, съездить к мосту. Без суеты. — А мне кажется, он должен увидеть наш город, — так же тихо, но с горящими глазами парировал Диего, чистя лук и моргая от едких паров. — Живой, настоящий. А это — мы. Вся наша шумная, сумасшедшая компания. Им понравится, ты же знаешь. — Но они же не знакомы… Это может быть неловко. — Знакомство — процесс быстрый. Особенно под хорошую еду и правильную музыку. Их тихий спор был внезапно прерван тихим, но отчётливым скрипом двери в дальнем конце коридора. В проёме стоял Стайлз. Помятый, слишком широкой футболке с логотипом какой-то никому не известной инди-группы и в длинных, мягких спортивных штанах, сползавших на бёдрах. Его волосы встали дыбом с одной стороны, и он сонно, по-детски тер кулаком глаза, стараясь стереть остатки глубокого, тяжёлого сна. Он выглядел так… беззащитно. Так обыденно и просто. Никакого гениального сыщика, снующего по следам нечисти, никакого сгустка нервной энергии. Просто уставший, немного потерянный парень, только что вынырнувший из объятий Морфея. У Ами что-то ёкнуло глубоко в груди, и это чувство расплылось тёплой, нежной волной по всему телу. На её губах, сама собой, расцвела мягкая, непроизвольная улыбка. — Доброе… скорее уж, добрый вечер, соня, — сказала она, голосом чуть выше шёпота. Она вытерла руки о полотенце и подошла к нему. Рука сама потянулась вверх — будто чтобы смахнуть непослушную прядь с его лба, поправить воротник, но на самом деле ей просто хотелось коснуться, убедиться, что он реален и здесь. Она заглянула в его глаза, всё ещё мутные от сна. — Как самочувствие? — Не ожидал, что так… капитально вырубит, — его голос был хриплым от сна. Он зевнул, широко и беззвучно, и его взгляд, медленно проясняясь, стал тёплым и немного растерянным. Он поймал её взгляд и задержал его. — Но ведь это же хорошо? — Диего усмехнулся, наблюдая за ними с видом довольного режиссёра. Он вертел в руках поварёшку. — Мы старались не шуметь, — сказала Ами, внезапно смутившись, и отступила назад, к плите, чувствуя на щеках лёгкий жар. — Хотя Диего уронил крышку от кастрюли с таким грохотом, что, кажется, проснулись соседи снизу. А ты — ничего. — Выспался-то? — спросил Диего, снова обратившись к соусу на сковороде, который начал шипеть. — Да, очень, — Стайлз ответил рассеянно, его взгляд скользил по их слаженным движениям на кухне, по уже накрытому на скорую руку столу. В воздухе витал насыщенный, аппетитный запах жареного лука, грибов и тимьяна. Он почесал затылок. — Чем помочь? — Для начала — умойся, освежись, — мягко, но настойчиво сказал Диего. — А потом можешь разлить сок, он в холодильнике. Или достать тарелки. — Он заглянул в ящик с кухонной утварью, перебирая ножи в поисках самого удобного. — Где тут у вас нормальный нож для хлеба… — Ди, прекрати там рыться, как барсук, — Ами вздохнула, указывая на деревянную подставку на столешнице. — Возьми из подставки. Тот, с тёмным лезвием. Их поздний обед — а по сути, ранний ужин — протекал в ленивой, невероятно уютной атмосфере. За окном медленно гасла белесая мгла, сменяясь насыщенной синевой раннего вечера. За столом летали шутки и лёгкие подколы. Диего с пафосом пересказывал историю о том, как Ами скупила пол-магазина, а она отнекивалась, бросая в него виноградиной. Спокойный, прерывистый разговор тек, как тёплый мёд, перебиваемый лишь звоном приборов, звучным хрустом хлебной корочки и далёким, убаюкивающим гулом мегаполиса. Амелия сидела и ловила себя на мысли, что отчаянно хочет застопорить время. Заморозить этот миг. Запомнить, как Диего, смеясь над собственным анекдотом, чуть не подавился куском хлеба и хлопал себя по груди, а Стайлз тут же протянул ему стакан воды с невозмутимым видом. Запомнить, как Стайлз выглядел — по-настоящему расслабленным. Его плечи были мягко опущены, а не напряжённо подняты к ушам. В его движениях не было привычной резкой порывистости. Это спокойствие, казалось, излучалось от него, смешиваясь с ароматом еды и создавая непередаваемо безопасную ауру. Запомнить, как он бросал на неё долгие, тёплые, задумчивые взгляды, лишённые привычной аналитической остроты или тревожного подтекста. Просто смотрел. Как будто тоже пытался запечатлеть момент. Наблюдать за их общением — таким естественным, возникшим словно из ниоткуда, — было для неё особым, тихим, глубоким счастьем. Не хватает лишь парочки людей для полной картины, — промелькнуло у неё в голове. — Но, может быть, когда-нибудь… Однако время текло безжалостно. За окном синева неба стала густой, почти чернильной, и в ней уже замигали первые, самые смелые огни. А в глазах Диего, когда он отложил вилку и встретился взглядом с Ами через стол, снова вспыхнул и заиграл тот самый, хорошо знакомый, дьявольский огонёк нетерпения и азарта.